Двадцать два несчастья – 5

Глава 21

Позавчера, когда Райка рыдала на крыльце амбулатории и грозилась повеситься, я дал ей четкий план: написать заявление на Витьку, привести дом в порядок. И сказал, что зайду проверить послезавтра утром. То есть дедлайн у нее сегодня. Ну вот и проконтролирую, что у нее там да к чему.

Я развернулся, прикидывая, где живет Райка. Где-то на окраине Чукши, если правильно помню слова участкового Стаса. Точного адреса я не знал — общались мы только в амбулатории да на ее крыльце, но в такой маленькой деревушке, где все знают каждого, это не проблема.

И тут меня окликнули:

— Сергей Николаевич!

Голос Венеры прозвучал за спиной. Я обернулся — она стояла у калитки, накинув на плечи старенькую телогрейку, и смотрела на меня так, будто все еще сомневалась.

— Я с вами, — наконец сказала она, подходя ближе.

— Но я пока не в амбулаторию, — сказал я.

— К Райке? — догадалась Венера.

— Верно. Хочу проверить, подействовали ли на нее мои слова. Вот только я не знаю, где она живет.

— Я покажу. — Венера махнула рукой в сторону окраины. — За магазином, где раньше колхозный склад стоял. Крайний дом, с зеленым забором. Вернее, забор когда-то был зеленым… Да и забора теперь особо там нет… — Она помолчала, глядя себе под ноги, потом медленно подняла растерянный взгляд. — Я это… Как бы сказать… Насчет Тимки, в общем… Я понимаю, что вы правы, Сергей Николаевич. Просто… не могу об этом думать пока. Ладно?

— Ладно, — ответил я. — Главное, что вы теперь знаете правду, Венера Эдуардовна. А когда вы ее внутренне примете… Что ж, у каждого свой темп.

Она благодарно кивнула, вздохнула, и мы пошли к окраине деревни. Ветер стих, и в воздухе висела та особенная звенящая осенняя тишина, которая бывает перед первым снегом. Свинцовое небо затянуло ровной сероватой пеленой.

Мы прошли мимо амбулатории и магазинчика с выцветшей вывеской «Продукты», свернули на подсохшую грунтовку. Дома здесь стояли реже и выглядели победнее: покосившиеся изгороди, заросшие палисадники, облупившаяся краска, а кое-где в окнах вместо стекол была натянута пленка.

— Вон тот, — сказала Венера, указав на крайний дом.

Забор, там, где он еще оставался, действительно когда-то был зеленым, но теперь краска облупилась настолько, что угадывался только призрак цвета. Да и калитка висела на одной петле.

Но это все поправимо, было бы желание, оставалось лишь понять, есть ли оно, это желание…

…и судя по тому, что я увидел во дворе, оно у Райки Богачевой было. На веревке, натянутой между двумя старыми деревьями, висело белье: детские штанишки, футболки, рубашки, простыни. Они были еще мокрые, а значит, только что постиранные. Нагромождений мусора, которые были тут, судя по рассказам участкового Стаса, я не заметил. Да, не идеально чисто, но кто-то явно убирался!

— Ох ты ж, — выдохнула Венера, тоже, похоже, донельзя удивленная увиденным.

Из дома доносился ритмичный плеск воды и глухой стук швабры об пол.

— Райка! — позвала Венера.

Плеск прекратился. Дверь скрипнула, и на крыльцо вышла женщина с красными от работы руками и мокрой тряпкой в одной из них. Худое лицо, темные круги под глазами, растрепанные волосы, собранные в неряшливый хвост. Но глаза… Глаза были трезвые! Да и лицо посвежело.

— А, — сказала она, увидев меня, и приветливо сказала: — Сергей Николаевич? Пришли проверять?

— Пришел, — подтвердил я.

Райка спустилась с крыльца и подошла к нам. Я огляделся во дворе. Вблизи было видно, что работы еще много: покосившееся крыльцо с гнилыми кое-где досками, дыра в стене курятника, заросший сухим бурьяном в пояс палисадник.

Но бутылок или окурков, вопреки моим ожиданиям, не было, как и запаха перегара от Райки.

— Витька где? — спросил я.

— Стас забрал. На пятнадцать суток.

— Заявление написала?

Она кивнула, сдерживая вздох.

— А пить?

Райка опустила глаза, потом снова подняла.

— Третий день не пью. Тяжело мне, Сергей Николаич, руки трясутся, ночью не сплю, есть ничего не могу. Но… держусь.

Я активировал Систему, коротко просканировав ее состояние.

Диагностика завершена.

Объект: Раиса Богачева, 39 лет.

Основные показатели: температура 36,4 °C, ЧСС 92, АД 128/84, ЧДД 18.

Обнаружены аномалии:

— Абстинентный синдром (легкая степень, третьи сутки).

— Фиброз печени (стабильный, F2 по шкале METAVIR).

Не врет. Действительно третий день без капли, иначе Система бы не определила абстинентный синдром.

— Молодец, — сказал я, и Райка вздрогнула, будто не ожидала похвалы. — Держись. Первая неделя самая тяжелая, потом легче станет.

Она кивнула, кусая губу, но не удержалась, скривила губы:

— Вам-то откуда знать?

— О-о-о! — широко улыбнулся я и, ни грамма не смущаясь Венеры, признался: — Я же такой же алкаш был, Рая. Все пропил, веришь, нет? Но взялся за ум и сейчас, как видишь, стою перед тобой трезвый.

У Венеры вытянулось лицо, но мне было плевать, потому что при небольшом желании о том, что Епиходов — известный алкоголик, узнать можно и из Чукши, покопавшись в сети. Зато если она не изменит ко мне своего отношения даже с такой информацией… что ж, тогда это будет повод задуматься, потому что как женщина Венера нравилась мне даже очень сильно. Нет, до чувств было далеко, я пока крепился и после Дианы сам себя сдерживал, но… черт возьми, тянуло меня к ней неимоверно. Да и пора, пора уже найти себе если не жену или девушку, то любовницу для регулярных взаимовыгодных встреч.

Видимо, этот поток мыслей отразился на моем лице, потому что Венера вдруг вспыхнула и резко отвела взгляд, а Райка вообще, похоже, и думать забыла о своем Витьке.

— Так вот почему вас сюда сослали… — выдохнула он. — Ну и дураки! Такого доктора профукали! Да и мужчина какой…

Отмахнувшись, я спросил:

— Дом покажешь?

Райка замялась, но кивнула и повела нас внутрь. Пахло сыростью и хлоркой, давно облезлые от краски полы мокро блестели, окна были протерты. Бедно, крайне убого, но чисто. На подоконнике красовалась жестяная банка из-под персиков с какими-то засохшими осенними цветами — явно недавно поставленная.

Комнат было две — одна побольше, другая совсем крошечная. В маленькой стояла детская кроватка, застеленная чистым бельем. На тумбочке лежала потрепанная книжка со сказками и замызганный плюшевый медведь без одного уха.

— Для Борьки готовлю, — сказала Райка, заметив мой взгляд. — Когда выпишут.

Голос у нее был хриплый, но твердый.

Венера стояла в дверях, прижав руки к груди, и я видел, как у нее увлажнились глаза.

— Уже лучше. — сказал я. — Но ты сама видишь, что работы еще много. Так что продолжай в том же духе. А мы пойдем. Работать надо. Но через пару дней загляну еще раз. И да, вот еще что, Раиса: зайди в амбулаторию, я тебе витамины группы B выпишу, магний и тиамин. При отмене алкоголя организму нужна поддержка, особенно нервной системе. Прокапаем тебя.

— Спасибо, — прошептала она. — Но у меня денег на это нет.

— Я так дам, — тихо сказала Венера, — у нас есть немного. Все равно потом списывать придется.

Райка просияла и закивала головой так часто, что я даже испугался, что она сейчас оторвется.

А когда мы вышли со двора, Венера совсем притихла, изредка шмыгая носом.

— Вы были правы, Сергей Николаевич, — наконец сказала она тихо. — Насчет того, что помогать нельзя, что квест этот она должна пройти сама. Я бы пожалела, принесла бы пирожков… И ничего бы не изменилось.

— Иногда жесткость — это и есть помощь, — ответил я. — Хотя со стороны выглядит иначе.

Венера кивнула, и мы пошли обратно к амбулатории, причем молча. Под ногами хрустел мелкий гравий, где-то вдалеке хлопнула калитка.

Краем глаза посмотрев на Венеру, я заметил, что девушка идет со сжатыми губами и смотрит в землю. Наверняка она думала о брате, и мысли были тяжелые. Возможно, сравнивала его с Райкой, и, увиденное под другим углом, происходящее дома ей, очевидно, не нравилось.

Я тоже думал о Тимофее и чем дольше думал, тем больше понимал, что кое-что не сходится. Нет, то, что он симулянт, очевидно, но как ему удавалось столько лет водить за нос сестру и врачей? Причем сестра тоже медик.

Столько лет человек якобы лежачий, но я видел его руки, когда мерил давление: нормальный мышечный тонус, никаких контрактур. Видел, как он легко, без усилия, без той характерной скованности, которая появляется у настоящих неходячих больных уже через полгода, повернулся к стенке. Ни пролежней, ни атрофии, ни застойных отеков на ногах. Даже кожа была не такой, как у человека, который годами не встает. У такого она становится тонкой, пергаментной, а у Тимофея щеки хоть и рыхлые, но вполне нормального цвета.

Либо Венера каждый день делает ему полноценную реабилитацию: массаж, пассивную гимнастику, переворачивания по часам, — либо он не такой уж и немощный. И судя по тому, что она с утра до вечера работает в амбулатории, первый вариант отпадал.

А еще запах. Вернее, его отсутствие. В доме, где лежачий больной, пахнет специфически — как ни старайся, как ни проветривай. У Венеры же пахло выпечкой и хвоей, вполне чисто, уютно, по-домашнему.

Нет, что-то тут было не так. И я, кажется, начинал понимать, что именно.

Я замедлил ход.

— Венера Эдуардовна, — сказал я как бы между прочим, — а по Тимофею… У него ведь документы какие-нибудь есть? Выписки, заключения?

Она вздрогнула, будто я ткнул в больное.

— Есть, — ответила после паузы. — Конечно есть. Целая папка. Я же вам говорила, он давно болеет.

— Давно — это сколько?

— Лет… — Венера запнулась, прикидывая, — лет двенадцать, наверное. После того как родители умерли.

— А до этого?

— До этого? Ну… нормальный был, работал даже. Не то чтобы много, но… нормальный.

— А потом родители умерли — и он слег?

— Да… — Венера нахмурилась, будто только сейчас услышала, как это звучит. — Сначала говорили, что нервы, стресс после похорон. Потом что-то с позвоночником подозревали. Потом писали: «ограничить нагрузку», «наблюдаться». Его в Морках смотрели, потом в Йошкар-Оле…

— А вы тогда где были?

— В Ижевске. — Голос у нее дрогнул. — Училась на фельдшера. Третий курс заканчивала.

Я молчал, давая ей договорить.

— Ну и… пришлось вернуться. Тимка же один остался, а он болеет. Кто за ним ухаживать будет?

— И вы бросили учебу?

— Сперва бросила. А потом из училища позвонили, убедили восстановиться. Восстановилась, доучилась кое-как — и сразу вернулась домой. Потом… потом как-то так и осталось.

Вот теперь картина сложилась окончательно.

Двенадцать лет назад умерли родители, а юная Венера в то время училась в городе. И вдруг брат, который до этого был «нормальным», резко слег. Как раз вовремя, чтобы сестра вернулась домой и никуда больше не делась. Бумаги, конечно, нашлись: один диагноз, другой — все размытое, из разряда «наблюдение», «рекомендовано». Такие формулировки годами кочуют из выписки в выписку, если их никто не пересматривает.

А кто бы их здесь пересматривал? Психиатра в районе нет. Формально — «по соматике». Жалобы есть, давление скачет, встать якобы не может — и ладно. Пусть лежит. А главное — Венера рядом: подала, принесла, пожалела, подменила собой жизнь.

— Венера Эдуардовна, — сказал я осторожно, — я вот что думаю. Может, ему тогда и правда было плохо — стресс, горе, все такое. Может, травма какая-то была. Но дальше… дальше болезнь просто перестали пересматривать. Бумаги остались, а человек застрял. И вы вместе с ним.

Она шла молча, сжав руки в карманах телогрейки.

— А психиатр его когда-нибудь смотрел? — спросил я.

— Нет… — Венера опустила глаза. — Да и кто бы его смотрел? У нас же нет.

— Вот именно.

Мы прошли еще немного, и я почувствовал, как она собирается с духом для чего-то важного.

— Я ведь… — тихо сказала Венера, — я и сама иногда думала, что странно это все. При родителях был здоров, а как родители умерли, сразу лежачий. Но потом смотришь историю болезни, а там диагнозы, и вроде как не имеешь права сомневаться.

— И не сомневались, — кивнул я. — Потому что вы ему не врач. Вы ему сестра.

Она резко остановилась.

— Вы думаете, он нарочно?

Я повернулся к ней и кивнул:

— Думаю, что двенадцать лет назад вы собирались жить своей жизнью. А теперь живете его. Нарочно, не нарочно — это уже неважно. Важно, что вы не обязаны так дальше.

Венера стояла, словно оглушенная, глядя куда-то в сторону. В глазах у нее блестели слезы, но уже не беспомощные — злые. Я заметил, что даже кулаки ее сжались.

— И что мне теперь делать? — тихо спросила она. — Выгнать его на улицу?

— Нет, — сказал я. — Просто перестаньте обслуживать его и его «болезнь». — И изобразил пальцами кавычки.

Она непонимающе посмотрела на меня, и тогда я пояснил:

— Не надо кормить с ложечки! Не надо подносить, не надо оправдывать. В туалет же он как-то встает, судя по отсутствию запахов? Значит, по силам ему и бытовые обязанности. Это не жестокость, Венера Эдуардовна, это терапия. Пока получает уход, освобождение от ответственности и контроль над вами — он не выздоровеет никогда! Даже если вдруг захочет!

Венера помолчала, кусая губу, после чего наконец спросила:

— А если он правда болен? Если я перестану помогать, а ему станет хуже?

— Тогда это будет видно, — ответил я спокойно. — Настоящая болезнь не исчезает, когда за ней перестают ухаживать. Она обостряется. А вот роль больного как раз таки исчезает, потому что теряет смысл. Но по-хорошему, Тимофея нужно показать психиатру. Не потому, что он сумасшедший — выбросьте это из головы. А потому, что такие случаи маскируются под соматику годами, и без специалиста их не распутать. Возможно, там зависимое расстройство личности, возможно, что-то из депрессивного спектра. Но это должен смотреть профильный врач, а не какой-нибудь терапевт из Морков.

— Вроде вас? — криво улыбнулась Венера.

— Вроде меня, — согласился я.

— Но у нас нет психиатра, — глухо сказала Венера.

— В Йошкар-Оле есть. И в Казани. А захотите, можно и в Москву отправить вашего брата. Я могу помочь с направлением, если понадобится.

Она долго молчала, глядя себе под ноги, а потом подняла голову и посмотрела на меня, причем смотрела все еще растерянно, но уже без той затравленности, с которой вышла из дома.

— Вы ведь понимаете, Сергей Николаевич… — сказала она медленно. — Если я перестану… он меня возненавидит.

— Возможно. А возможно, впервые за двенадцать лет встанет с дивана. Знаете, Венера Эдуардовна, иногда лечат не пациента, а окружение. Если вы не измените собственную модель поведения, он не выздоровеет никогда.

— Я… подумаю, — сказала она наконец, губы ее дрожали.

— Этого достаточно, — ответил я.

И в этот момент мы дошли до амбулатории, а там нас ждал сюрприз.

У крыльца толпился народ — человек десять, не меньше. Для деревни численностью в три-четыре десятка жителей это было… почти все население разом.

— Это что такое? — изумленно пробормотал я.

Венера тоже остановилась, приоткрыв рот.

— Сама не понимаю… Такого наплыва у нас не было, с тех пор как флюорограф привозили. В прошлом году.

Я присмотрелся. Половину лиц я не узнавал — явно неместные.

— А эти откуда?

— Так это ж… — Венера прищурилась. — Вон тот, в ушанке, из Шордура. А бабка в синем платке — вроде бы из Кужнура. И дядя Пашивек из Семисолы…

— Из соседних деревень пришли?

— Выходит, так. — Она покачала головой. — Слухи, видать, разнеслись. Про Борьку-то вся округа знает. Как вы его спасли.

Толпа заметила нас и загудела. Кто-то крикнул:

— Вон он, доктор! Который мальца откачал!

Я почувствовал себя неуютно, потому что меньше всего мне хотелось славы сельского чудотворца.

— Ладно, — сказал я Венере. — Идем поработаем, раз так.

Мы протиснулись сквозь толпу к двери. По пути меня хлопали по плечу, совали какие-то свертки, кто-то попытался обнять — я еле увернулся.

— Это двоюродная тетка Василия, которого вы в Морках спасли, — прошептала Венера.

Внутри она быстро скинула телогрейку и метнулась к своему столу, на ходу доставая медицинские карты из шкафа. Я прошел в кабинет, надел халат и сел за стол.

Печка уже не топилась — с утра, когда мы занимались инвентаризацией, я ее растопил, и теперь в кабинете было тепло, даже душновато. За окном небо из свинцового стало совсем черным, того и гляди посыплется первый снег.

— Кто первый? — спросил я.

Венера заглянула в коридор, быстро вернулась.

— Баба Нюра. С давлением. Говорит, ждала вас специально, потому что «нормальные доктора перевелись, а этот вроде толковый».

Я хмыкнул. Толковый. Ну-ну.

Баба Нюра, восьмидесяти с лишним лет, закутанная в три платка, прошаркала, опираясь на палку, в кабинет, со стоном опустилась на стул и начала жаловаться на все сразу: и голова болит, и ноги отекают, и спать не может, и соседка Клавка опять козу на ее огород пустила.

Я выслушал, измерил давление — сто семьдесят на сто — выписал направление на ЭКГ в Морки и скорректировал дозу эналаприла. Про козу посоветовал решать с участковым.

— А вы, доктор, молодой какой-то слишком. — Она щурилась, разглядывая меня. — Из города, что ль?

— Из Казани.

— И чего сюда приехал? Здесь же глушь.

— Работать.

Она покачала головой, будто услышала что-то невероятное, и ушла, бормоча под нос.

Следом, едва баба Нюра скрылась за дверью, зашел мужик лет сорока с красным носом и слезящимися глазами, который кашлял так, что аж стены тряслись.

— Продуло, — прохрипел он и громко высморкался в большой мятый платок. — Третий день температура, ломает всего. Из Кужнура я. Слыхал, у вас тут доктор хороший появился.

Похоже было на ОРВИ, но хрипы справа внизу настораживали. Я послушал еще раз, проверил сатурацию — девяносто шесть, терпимо. Температура тридцать восемь и два. Скорее всего, острый бронхит, но пневмонию исключить нельзя.

— Нужен рентген, — сказал я. — В Морках, в ЦРБ. Если подтвердится воспаление легких — назначим антибиотик. Пока — обильное питье, парацетамол или ибупрофен при температуре выше тридцати восьми с половиной, и прийти через два дня. Если станет хуже — сразу.

— А на работу можно? — спросил он с надеждой.

— Нет. Минимум неделю дома. На ногах такое переносить нельзя категорически! Сердце убьете!

Он вздохнул, но спорить не стал.

А следующие полтора часа слились в сплошной поток лиц и жалоб.

Женщина лет пятидесяти жаловалась на приливы и потливость — климакс, ничего необычного. Рекомендовал консультацию гинеколога в Морках, пока же растительные седативные и режим.

За ней пришел дед с «шеей, которая не поворачивается» — миозит, застудил на сквозняке. Мазь, тепло, покой.

Потом молодая мать с ребенком трех лет — насморк, уши болят. Вероятный отит. Направил к лору, дал капли на первое время.

Большинство пришли из соседних деревень: Шордур, Кужнур, Семисола. Кто-то приехал на машине, кто-то шел пешком через лес. Слухи о «докторе, который спас ребенка голыми руками» обросли подробностями: якобы я оперировал без наркоза, якобы мальчик уже умер, а я его оживил, якобы я приехал из самой Москвы и раньше лечил министров, а потом соблазнил то ли дочку, то ли жену, то ли молодую любовницу замминистра и меня сослали в Морки.

Я не разубеждал: какая разница, если пришли лечиться?

К полудню я размял шею и посмотрел на Венеру.

— Сколько еще?

— Человек семь в очереди. И еще подходят. — Она развела руками. — Я сама в шоке. За весь прошлый месяц столько не было.

— Давай следующего.

— Сергей Николаевич, — замялась Венера. — Там дядя Пашивек пришел из Семисолы. Говорит, живот замучил.

— А что с ним не так?

— Он скандальный, так что будьте аккуратны.

Пожав плечами, я кивнул:

— Приглашай.

Дядя Пашивек оказался крупным мужиком лет под шестьдесят, с обветренным багровым лицом и мощными руками. Вошел и сразу занял полкабинета своим присутствием.

— Садитесь. — Я указал на стул. — Рассказывайте.

— Токтор. — он произнес это с характерным марийским акцентом, превращая «д» в мягкое «т». — Мушкыр коршта!

Я посмотрел на Венеру, и она перевела:

— Живот, говорит, болит.

Раздраженный моей непонятливостью, Пашивек быстро проговорил по-марийски, а потом перешел на ломаный русский:

— Изжога замучила! Как будто кол в грудь вбивают, и горечь во рту по утрам, аж сплюнуть хочется.

Венера, устроившаяся за своим столом с амбулаторной картой, едва заметно кивнула, подтверждая перевод.

— Давно? — спросил я.

— Да уж год, наверное. Или два. Салика моя говорит, чтобы к врачу шел, а я все думал, само пройдет.

— Жена, значит, виновата?

Пашивек насупился.

— А кто ж еще? Стряпня ее довела! Жирное все, жареное. Я ей говорю — полегче надо, а она свое гнет.

Я активировал Систему, привычно фокусируя внимание на пациенте.

Диагностика завершена.

Объект: Пашивек, 58 лет.

Основные показатели: температура 36,7 °C, ЧСС 78, АД 148/92, ЧДД 16.

Обнаружены аномалии:

— Гастроэзофагеальная рефлюксная болезнь (II стадия, эрозивный эзофагит).

— Дуоденогастральный рефлюкс (хронический).

— Билиарная дисфункция (нарушение моторики желчевыводящих путей).

— Хронический гастрит (тип С, рефлюкс-ассоциированный).

Система показала все, что нужно. Типичное сочетание двух рефлюксов, которые часто существуют вместе и усиливают друг друга. Гастроэзофагеальный означает заброс кислого содержимого желудка в пищевод из-за слабости нижнего сфинктера — отсюда изжога. Дуоденогастральный идет в обратную сторону: желчь и панкреатические ферменты из двенадцатиперстной кишки забрасываются в желудок. Они не кислые, но химически агрессивные, повреждают слизистую — отсюда горечь во рту и желтый налет на языке.

— Рот откройте, — велел я.

Пашивек послушно разинул пасть. Язык был обложен желтоватым налетом, особенно ближе к корню — все как Система и показала.

— Угу. Ложитесь на кушетку, живот посмотрю.

Пока он, кряхтя, устраивался и стягивал рубаху, я продолжал осмотр. Живот мягкий, но болезненный вверху и справа под ребрами. Печень не увеличена, желчный пузырь не прощупывается.

Я надавил под правой реберной дугой — в так называемой точке Кера — и попросил его глубоко вдохнуть. Обычно так проверяют желчный: на вдохе он опускается и становится чувствительнее и, если с ним неладно, сразу дает о себе знать.

Пашивек поморщился, но стерпел — боль была неприятной, но не резкой.

«Реакция есть, — отметил я про себя и сел обратно за стол, пока он одевался. — Значит, желчь тоже участвует, хоть и без остроты».

— Значит, так, Пашивек. Слушайте внимательно, а вы, Венера Эдуардовна, переводите, если ему вдруг что будет непонятно. Пашивек, у вас два клапана не держат.

— Каких клапана? — Он уставился на меня с недоверием.

— В желудке. Один должен закрываться сверху, чтобы кислота из желудка не лезла в пищевод. Это он у вас пропускает — отсюда изжога, жжение за грудиной. Второй клапан снизу, между желудком и кишечником. Он тоже слабый, и через него желчь из кишки льется обратно в желудок.

Я взял лист бумаги и быстро нарисовал схему: желудок, пищевод сверху, двенадцатиперстная кишка снизу, два кружка на местах сфинктеров.

— Вот смотрите, кислота идет вверх, — объяснил я и нарисовал стрелку. — Желчь идет вниз, в желудок. Обе жидкости агрессивные, обе разъедают слизистую. Понимаете?

Пашивек наклонился над рисунком, сдвинув брови, а Венера ему перевела сказанное.

— Как две дырки в ведре, — добавил я. — Одну заткнешь — через другую течет. А они еще и друг друга усиливают.

— И чего делать? — хмуро спросил он.

— Лечение я сейчас назначу, но нужно еще обследование — УЗИ живота, печень, желчный, поджелудочную проверить. И ФГДС через пару месяцев, посмотреть, как заживает.

— Это чего такое, ФГДС?

— Фиброгастродуоденоскопия. Это когда трубку глотаешь, а камера внутри желудка смотрит, что там да как. Но это потом, для контроля. Сначала полечим, потом проверим результат.

Пашивек заметно расслабился — перспектива лечения без немедленной «трубки» его явно порадовала.

— А жрать-то чего теперь?

— Дробно. — Я загнул палец. — Пять-шесть раз в день, маленькими порциями. Последний прием за три-четыре часа до сна, не позже. Исключить жирное, жареное, копченое, алкоголь.

— Совсем никакой алкашки нельзя, что ли? — с неподдельным страданием в голосе спросил Пашивек. — Даже пива?

— Совсем. Ни грамма. Потому что алкоголь расслабляет те самые клапаны, которые и так не держат, а вдобавок раздражает слизистую.

— А по праздникам?

— По праздникам тоже. Пашивек, вы что, хотите, чтобы желудок сам себя переварил? С такими забросами до язвы недалеко, а дальше… Дальше все это может превратиться в непоправимое, это понятно?

Он вздохнул так, будто я отнял у него смысл жизни.

— Еще, — продолжил я. — Рекомендую спать с приподнятым изголовьем. Подложите что-нибудь под матрац или ножки кровати с той стороны, где голова, примерно сантиметров пятнадцать-двадцать.

— Это зачем?

— Чтобы кислота по ночам в пищевод не затекала. Гравитация будет работать на вас, дядя Пашивек, а не против.

Венера записывала, склонившись над картой. Пашивек смотрел на меня так, словно я говорил на марсианском.

— Кофе тоже нельзя, — добавил я. — И мяту, шоколад, цитрусовые — тоже. Из лекарств: омепразол по двадцать миллиграммов утром натощак — он снижает кислотность. Итоприд перед едой — улучшает моторику желудка и уменьшает заброс. И гевискон или альмагель на ночь, если изжога будет мучить. Все это в аптеке без рецепта. Венера распишет дозировки.

— Шоколад я и так не ем, — буркнул он. — Бабская еда.

— Вот и хорошо. Через месяц приходите, посмотрим динамику. Если лучше не станет — тогда и ФГДС сделаем, глянем, что там внутри.

Пашивек тяжело поднялся.

— А Салика моя, выходит, ни при чем?

— Салика, может, и при чем, если жирным кормит. Но вы и сами тоже хороши, потому что питание, алкоголь, режим — это ваша ответственность, не ее.

Он хмыкнул, но без злости, и мягко проговорил:

— Ну, спасибо, токтор. Строгий ты.

— Я не строгий, а честный, дядя Пашивек. А захотите мягкого врача — идите к бабке-шептухе, она вам заговор почитает. Правда, потом с большой вероятностью с язвой в Йошкар-Олу повезут.

Пашивек неожиданно усмехнулся, показав крепкие желтые зубы.

— Ладно, ладно. Посмотрю, как твои советы работают, а потом приду через месяц.

Когда дверь за ним закрылась, Венера подняла голову от карты.

— Он и режим выдержит, и придет, — уверенно сказала она. — Дядя Пашивек слово держит, он упрямый, но честный.

— Значит, вылечим его, раз так, — улыбнулся я.

Не успела Венера дописать карту, как в дверь снова постучали. После Пашивека был мужчина с «головой, которая болит, будто обруч надели». Гипертонический криз на фоне того, что бросил пить таблетки неделю назад — «закончились, а в аптеку некогда было». Я его отчитал, измерил давление — сто восемьдесят на сто десять, — дал каптоприл под язык и велел сидеть в коридоре, пока не снизится.

За ним пришла женщина лет шестидесяти с бессонницей и тревогой. «Места себе не нахожу, доктор. Сердце колотится, руки дрожат». Типичное тревожное расстройство на фоне утраты и одиночества — муж умер в прошлом году, дети в городе, приезжают редко. Я выписал пустырник форте и глицин — больше для того, чтобы было ощущение, что ей помогают, — и посоветовал больше гулять, общаться с соседями. Она кивала, но глаза оставались тусклыми.

Уже у двери она остановилась и тихо спросила:

— Сергей Николаевич… мне станет лучше?

— Станет, — ответил я без паузы. — Но не от таблеток. В вашем случае лечит время. Таблетки просто помогут проще пройти этот этап.

— Спасибо, — чуть веселее кивнула она.

К этому моменту я почувствовал, что желудок прилип к позвоночнику. Венера, словно угадав, поднялась из-за стола.

— Сергей Николаевич, я тут… — замялась она. — С утра пирог не доели. И еще манты принесла. Сама лепила вчера. Со сметанкой. Хотите?

— Еще и манты? — удивился я.

— Из рубленого мяса с луком. По бабушкиному рецепту. Бабушка научила, она всегда так делала.

Это был очень глупый вопрос. Никто в здравом уме не станет отказываться от мантов!

Желудок выразил согласие громким урчанием.