Двадцать один день неврастеника

IX

Сегодня утром у меня был Клара Фистул. Он рассказал мне, между прочим, что полковник барон де-Пресале проводит дни и ночи за игрой в баккара... Администрация казино сама оплачивает эту детскую игру полковника... Она ассигновывает ему по одному луидору на каждую ставку и сама потом расплачивается с банкометами...

— Понятное дело... объяснил мне Клара Фистул... Уважение к армии прежде всего... К тому же это сущие пустяки... в общей сумме расходов...

Вчера ему повезло, и бесстрашный полковник выложил на стол стофранковую бумажку и, дождавшись своей очереди, весело крикнул:

— Ставлю все сто!..

Крупье колебался, не зная, что делать...

— Но, полковник?.. — пробормотал он.

Ну, что?.. Что?.. Не знаете, что такое стофранковая бумажка?..

Но в это время как-раз за спиной героя-солдата стоял директор. Он наклонился к нему, осторожно дотронулся до его плеча и очень тихо сказал:

— Осторожней, полковник... вы увлекаетесь...

— Вы думаете?.. — удивился полковник... Ах, черт возьми!..

И, обратившись к крупье, он добавил:

— Только один луидор... трусишка...

Настоящий солдат, как видите...

В самый разгар дела Дрейфуса полковник иногда заходил ко мне по утрам... Он входил в комнату, кашляя, отплевываясь и ругаясь...

И вот наши разговоры с ним:

— Как дела, полковник?

— Да, вот!.. Поправляюсь понемногу, как видите... Трудные минуты пришлось пережить, что и говорить!..

— Ваш патриотизм...

— Тут не в патриотизме дело... речь идет о моем чине...

— Но ведь это одно и то же...

— Конечно, одно и то же...

— Ну?

— Ну вот... целых две недели пришлось дрожать, как бы эти типы не лишили меня моего чина... честное слово!..

— Но теперь дело уладилось?.. Вы успокоились?

— Успокоился... успокоился?.. Дух немного перевел, вот и все... Посмотрим, что еще будет... посмотрим...

Тут полковник задумался и, насупив свои нависшие брови, казалось, проникал своим взглядом в будущее... Я прервал его думы.

— А что, полковник, опять собираетесь ругать штатских в своих приказах грязными свиньями... и грозить космополитам, что распорете им животы вашей славной шпагой?

— Легко вам говорить!.. Нет, я посмотрю — сначала, куда ветер потянет... Если правительство будет стоять в стороне... ах! тогда ручаюсь вам, я заткну глотку этим космополитам приказом поострее...

— Ну, а если правительство проявит твердую власть и примет серьезные меры против преторианского подстрекательства?

— Тогда другое дело... тогда молчок... Или я им даже заявлю, что уважаю их продажные законы... и подчиняюсь их дурацкой республике... Солдат я или нет?.. Значит, руки по швам и налево кругом!..

— Ах! вовсе уж не так сладко живется солдату, — прибавил он с грустью в голосе... Хочешь, но хочешь, а держи саблю в ножнах... Что прикажете делать?.. Патриотизм...

— И полковничий чин...

— Это одно и то же...

— Разумеется...

Бравый полковник шагал по комнате и сосал сигару. Выпуская клубы дыма, он в то же время приговаривал:

— Погибла Франция, честное слово!.. Франция в когтях космополитов...

— Вы вечно говорите о космополитах... Простите за нескромный вопрос, что это, собственно, за люди, по вашему?..

— Космополиты?

— Да, полковник, пожалуйста...

— Почем мне знать?.. Низкие твари... грязные свиньи... проклятые изменники, не знающие отечества...

— Конечно... а еще?

— Предатели... франк-масоны... шпионы... штафирки, да мало ли?

— Точнее, полковник.

— Боже мой! да всякая сволочь.

И полковник снова закурил свою сигару, которая совсем было потухла в бурном потоке филологических объяснений...

— А не слыхали вы? — продолжал он... Говорят, будто Галлифе собирается отменить форму в армии?

— Нет, не слыхал...

— Начнут, говорят, с панталон, и уже на смотру 14 июля можно будет одеть ad libitum: белые, голубые, бархатные, велосипедные... А для командиров будут обязательны цилиндры... Ни белых перьев... ни султанов... Не дурно?.. Уж лучше армию уничтожить немедленно... Ну, что такое армия без султанов?.. Как вы тогда отличите штатских от военных?..

— Мало ли, полковник, как можно отличить штатских от военных?..

— А в газетах, говорят, пишут... будто Дрейфус вернулся во Францию?..

— Совершенно верно, полковник.

— Вот так скоро... Ловко, нечего сказать...

— Но, если он невинен?

— Невинен?.. Жид... невинен? Шутите!.. Да если бы даже и так?.. Что из этого следует?.. Невинен!.. Ну, а дальше?.. Это не резон...

— Позвольте... полковник!..

— Никаких „позвольте“... Дрейфус осужден? — Да. Военным судом? — Да... Жид он? — Да... Ну и довольно... Ах! если бы у нас вместо правительства космополитов было правительство истинных патриотов, его живо вернули бы на его остров, этого негодяя!.. Раз, два... раз, два!.. Арш!.. Невинен!.. Да, если уж позволяет себе быть невинным без разрешения начальства, то это негодяй, слышите вы... сволочь, а не солдат... А как себя держит этот несчастный изменник?

— Говорили раньше, что он очень изменился, угнетен...

— Комедия! Разве невинный человек бывает когда-нибудь угнетен? Разве я угнетен? Помилуйте!.. Если ты уверен в своей невинности, так кричи об этом, труби повсюду! Какого черта бояться! Высоко держи голову... по-солдатски.

— Именно так, полковник, и поступает Дрейфус... Первые сведения оказались неточными... На самом деле Дрейфус очень бодро себя чувствует и готов к борьбе...

— Хвастун, значит?.. Нахал?.. Конечно!.. Разве я не говорил?.. Невинный человек не позволит себе дерзости или бахвальства... Он будет ждать молча, с опущенной головой, руки по швам... по-солдатски... Да и помимо этого... Виновен он или нет, но он осужден... и нечего возвращаться к этому... иначе Франция окончательно погибла... Вот послушайте, какой со мной случай был... На-днях мои друзья, владельцы скаковых лошадей, устроили состязание и на крупную сумму... В виду моего общеизвестного бескорыстия меня выбрали судьей... Пришли мы на место... Лошади бегут... Что случилось со мной, и сам не знаю... помрачение какое-то... но выходило так, что на первое место я ставил ту лошадь, которая приходила последней... Друзья мои подняли шум, крик...

— А вы, полковник?

— А я, мой друг, я настаиваю на своем решении... а их посылаю к черту. „Я ошибся, говорю я, это верно... глаза на затылке были, признаю... а все-таки будет по моему!.. Если бы я был штатским, грязным штафиркой, космополитом, я дал бы первый приз лошади, которая действительно его выиграла... или отменил бы бега... Но я солдат... и сужу по-солдатски. Дисциплина и никаких ошибок... Я считаю бега правильными... убирайтесь!..“ И они ушли...

— Но где же справедливость... полковник?..

Бравый полковник пожал плечами, скрестил свои руки на груди, увешанной крестом и всякими другими знаками отличия, и сказал:

— Справедливость?.. Посмотрите на меня... Разве я похож на грязного штафирку?.. Боже мой! солдат я или нет?

— Ах, полковник! — возразил я... я даже боюсь, что вы больше солдат, чем вам по чину полагается.

— Все равно... кричал храбрый воин.

Он зашагал по комнате, с шумом двигая стульями, и заорал во все горло:

— Смерть жидам!.. Смерть жидам!..

Сегодня вечером полковник барон де-Пресале председательствовал на банкете, устроенном курортными патриотами X. генералу Аршинару, „нашему знаменитому гостю“, как его называет местная газета... Этот блестящий банкет состоялся в ресторане казино. И какие пламенные тосты там произносили! Полковник, по своему обыкновению, был красноречив и лаконичен.

— Да здравствует Франция, черт возьми! крикнул он, поднимая свой бокал...

Если мы одним ударом не захватили Египта, не прогнали англичан из Фашоды, немцев из Эльзас-Лотарингии и всех иностранцев отовсюду... то это вина не наша с вами, господа...

Несколько лет тому назад, генерал Аршинар не довольствуясь своей военной славой, захотел стяжать себе и литературные лавры и поместил в Gazette Européenne ряд статей, в которых излагал свои колонизационные планы. Планы были простые, но грандиозные. Заимствую несколько выдержек оттуда:

„Чем больше будут бить правых и виноватых, тем больше любить будут“

Или вот:

„Шпага и нагайка лучше всяких договоров“.

Или вот еще:

„...Безпощадно убивая в большом количестве“.

При всей своей неоригинальности эти идеи показались мне любопытными, и я отправился к этому бравому солдату с патриотической целью интервьюировать его. Не легко было проникнуть к этому славному завоевателю, в мне пришлось вести долгие переговоры для этого. К счастью мне удалось достать рекомендательные письма из „высших сфер“, перед которыми должен был преклониться даже и этот герой. После некоторых возражений, сделанных только для вида, он согласился, наконец, меня принять... Одному Богу известно, как билось мое сердце, когда меня проводили к нему.

Я должен сказать, что принял он меня с той милою грубостью, которая у господ военных заменяет радушие. Это было какое-то шумное, простое радушие, столь любезное сердцу француза, который читал Жоржа д'Эспарбэса. Одетый в красный бурнус он сидел на тигровой шкуре и по-арабски курил кальян. Его лаконическое приглашение сесть против него на простой бараньей шкуре напомнило мне команду: „раз, два!.. раз, два!“ Повинуясь его приказу, я испытывал глубокое волнение. Эта иерархия шкур навела меня на философские размышления и на мало утешительные для меня аналогии.

— Штатский?.. Военный?.. Кто?.. Кто вы такой?.. осыпал меня вопросами генерал.

— Территориальный! ответил я примирительно.

— Фу! презрительно фыркнул он.

Мне пришлось бы наверно неприятную минуту пережить из-за моего двусмысленного ответа, но в это время как раз вошел в комнату странно одетый маленький негр с подносом, уставленным бутылками и стаканами... Это был мирный момент, когда герои пьют.

И я был рад, что судьба привела меня сюда в адмиральский час.

— Гомм?.. Кюрасо?.. Чего?.. кратко спрашивал достославный воин.

— Чистой, генерал...

По одобрительной улыбке, с которой встречено было мое храброе заявление, я увидел, что мне удалось завоевать расположение и, может быть, даже уважение великого суданского цивилизатора.

Пока генерал с большим благоговением готовил аппетитные напитки, я осматривал комнату. В ней было очень темно.

Окна и двери были задрапированы восточными материями, несколько устаревшими на мой взгляд и напоминавшими улицы Каира. На стенах сверкало своей сталью разнообразное оружие.

На камине между двумя вазами, в которых красовались покрытые волосами скальпы вместо цветов, набитая соломой голова ягуара держала в своих острых клыках хрустальный шар, внутри которого циферблат маленьких часов показывал время через увеличительное стекло. Но больше всего привлекли мое внимание самые стены. Вся их поверхность была обтянута какой-то особенной, тонкой кожей с очень нежной лереей. Темнозеленый цвет этой кожи и темнокрасные пятна производили на меня удручающее впечатление, вызывали во мне необъяснимое болезненное состояние. Какой-то странный запах, сильный, приторный запах, не поддающийся определению, распространялся от этой кожи, — запах sui generis как выражаются химики.

— А! а! любуетесь обивкой?.. — воскликнул генерал Аршинар. Физиономия его вдруг расцвела. Расширенными ноздрями он с видимым удовольствием втягивал этот двойной запах кожи и абсента.

— Да, генерал...

— Что, поражены?

— Совершенно верно, генерал.

— Из кожи негров, милый мой.

— Из...

— ...кожи негров... да... Не правда ли блестящая мысль?

Я почувствовал, что бледнею. От сильного отвращения у меня появилась тошнота. Но я постарался скрыть свою мимолетную слабость. Впрочем, глоток абсента скоро восстановил равновесие в моем организме.

— Действительно блестящая мысль... подтвердил я.

— Нужно хоть какую-нибудь пользу из негров извлечь, а то даром пропадают... и наши колонии по крайней мере на что-нибудь пригодятся... Я давно это твержу... Посмотрите, молодой человек, пощупайте... Настоящий сафьян, первый сорт... Пусть кордовские кожевники попробуют такую сделать...

Мы встали со своих шкур и стали обходить комнату, внимательно осматривая тщательно сшитые полосы кожи, покрывавшей стены.

— Блестящая идея! повторял каждую минуту генерал... Пощупайте... Красивая кожа... прочная... непромокаемая... Сколько денег сбережет!.. настоящий клад для бюджета...

Я сделал вид, что хочу познакомиться с выгодами нового способа кожевенного производства и стал ему задавать технические вопросы:

— Сколько негров, генерал, потребуется для обивки такой комнаты?

— Сто девять, ровным счетом... население маленькой деревушки. По, конечно, не все идет сюда... В этих кожах, в особенности женских, есть очень тонкие, нежные части, которые годятся для художественной работы... для изящных безделушек... для портмоне, например... для дорожных чемоданов, несессеров... и даже для перчаток... для траурных перчаток... Ха! ха! ха!

Я также счел нужным засмеяться, хотя в душе у меня поднимался протест против этой людоедской, колониальной веселости.

После детального осмотра мы снова заняли наши места на шкурах, и генерал, удовлетворяя моему любопытству, стал подробнее разъяснять этот вопрос.

— Хотя я не люблю ни газет, ни газетчиков, начал генерал, но я не сердит, что вы пришли ко мне... Вы дадите широкую огласку моей колонизационной системе... В двух словах я вам изложу все дело... Как вы знаете, я не люблю фраз, не люблю лишних слов... Прямо к делу... Слушайте!.. По моему, единственный способ цивилизовать людей — это убивать их... Какую бы систему зависимости вы ни установили для покоренных племен... протекторат, присоединение и пр., и пр... они всегда останутся вашими врагами и всегда будут волноваться... Все излишние затруднения я рекомендую удалить массовым истреблением этих народов... Ясно? Только вот... столько трупов... громоздко и не гигиенично... эпидемии могут развиваться... Что же! я их дублю... выделываю из них кожу... Вы сами видите, какая кожа получается от негров... Роскошь!.. Я резюмирую... С одной стороны подавление восстаний... с другой создание богатой промышленности... Такова моя система... Со всех сторон выгодно... Что вы на это скажете, а?

— В принципе, ответил я, я с вами согласен, насчет кожи... но с мясом, генерал?... что вы с мясом делаете... Вы его едите?

Генерал подумал несколько минут и сказал:

— С мясом?.. К несчастью, негры не съедобны; некоторые из них даже ядовиты... Впрочем, если это мясо известным образом заготовить, то из него, я думаю, можно получать хорошие консервы... для армии... Нужно посмотреть... Я предложу правительству что-нибудь в этом роде... По наше правительство слишком сентиментально...

— Поймите, молодой человек, продолжал генерал более доверчивым тоном, поймите, что эти сантименты нас губят... Мы не народ, а мокрые курицы, блеющие овцы... Не умеем принять решительных мер... С неграми... еще куда ни шло... справляться можно... Избиения среди них не вызывают криков... потому что общественное мнение не считает их за людей, а почти за животных... Но попробуйте оцарапать только белого?.. А! та! та!.. Такая грязная история поднимется!.. Я вас по совести спрашиваю... На что нам нужны наши арестанты, наши каторжники?.. Они нас разоряют, а что мы от их получаем?.. Что?.. Скажите мне, пожалуйста... А как вы думаете, разве из этих каторжных тюрем, центральных и всех других исправительных домов нельзя было бы устроить великолепных казарм?.. А какую кожу можно было бы выделывать из этих пенсионеров!.. Кожа преступника! Да вам все антропологи скажут, что нет лучше ее... Но что говорить!.. Подите, троньте белого!

— Генерал! — прервал я его, — у меня мелькнула блестящая мысль... простая, но гениальная мысль.

— Говорите!..

— Можно красить белых в цвет негров, чтобы пощадить национальную сентиментальность...

— Так... а потом...

— А потом убивать... а потом дубить их кожи!..

Генерал стал серьезным, озабоченным.

— Нет! — воскликнул он, без обмана... Такая кожа была бы подлогом... Я солдат, честный солдат... Теперь убирайтесь... Мне нужно работать...

Я допил свой стакан, на дне которого оставалось еще несколько капель абсента и ушел.

Отрадно время от времени встречать таких героев... истинных выразителей народного духа.