Двадцать один день неврастеника

XVII

Здесь очень много говорят за последние дни о маркизе Порпиер, и администрация вод пользуется его именем, как хорошей рекламой... Маркиз выигрывает большие деньги в баккара, в покер, в тир... Его автомобиль привлекает всегда целые толпы любопытных... Наконец, его вечные кутежи него роскошь производят настоящую сенсацию... Клара Фистул уверяет, что он получает даровую квартиру в отеле и содержание от казино.

— Посуди сам! — объяснял он мне... человек с таким громким именем... с такими большими связями в политических сферах, с таким видным положением в обществе!.. И славный малый, знаешь!.. простой такой...

Говорят также, что он приехал в X., чтобы быть поближе к Испании, где ему нужно часто видаться по очень важным делам с герцогом Орлеанским... Сюда ожидают также в ближайшем будущем друга маркиза — Артура Мейера, заведующего его денежными делами и развлечениями...

Вот и все, что я знаю о маркизе Порпиер.

Однажды в воскресное утро я приехал с одним своим приятелем в Норфлер. Норфлер очень живописный нормандский городок, почти всецело сохранивший свой старинный облик. Он расположен полумесяцем, в красивой долине реки Трилли; с запада открывается вид на вечно-зеленый ковер убегающих в даль широких низменных лугов, а на востоке и севере вьется изящная волнистая линия покрытых лесом холмов. Здесь сохранились еще руины старинного аббатства, целый ряд готических арок, поддерживаемых обвивающим их плющен, и очень красивая, мало реставрированная церковь XV столетия. А река Трилль, усаженная по берегам тополями, окружает город ажурным поясом, отливающим нежными тонами своих отражений и легкой зыби на поверхности вод... Я нашел город таким же, каким я его оставил двадцать лет тому назад; те же узкие грязные улицы, те же дома с высокими аспидными крышами, только они обветшали немного, осели и согнулись... и такие же сонные, некультурные жители... Норфлер ничем не пожертвовал для прогресса, который постепенно преобразовал города и местечки этого округа... За исключением жалкой механической лесопильни, работавшей, впрочем, только шесть месяцев в году, здесь не было ни одного промышленного предприятия, которое могло бы нарушить покой монотонной жизни этих своенравных и упрямых земледельцев.

Но сегодня на площади у мэрии стояла большая толпа крестьян, разодетых по праздничному и пришедших послушать обедню и потолковать потом о своих делишках. Толпа была очень оживлена и шумела более, чем всегда, в виду избирательной кампании, которая была в полном разгаре... Объединяя или сталкивая групповые интересы и возбуждая страсти, выборы создавали в городе иллюзию движения и жизни. Стены были покрыты разноцветными афишами, белыми, желтыми, красными, зелеными, перед которыми в разных местах стояли группы людей. Заложив руки за-спину и выпучив глаза на афиши, они неподвижно стояли с поднятыми подбородками и сжатыми губами без слов, без жестов, по которым можно было бы догадаться об их мнениях и симпатиях... В одном углу площади крестьянки в ожидании покупателей сидели перед корзинами, набитыми тощей птицей, или перед маленькими лотками с зеленью, успевшей уже завянуть под палящими лучами солнца... Разносчики развозили в ручных плетеных тележках какой-то странный, допотопный товар...

Сопровождавший меня приятель, указал мне на одного кандидата, который стоял среди самой многочисленной и оживленной группы, громко говорил и размахивал руками. Это был крупный землевладелец маркиз Порпиер, блиставший во всей Нормандии своей роскошной жизнью, а в Париже своими безукоризненными ливрейными лакеями и выездами. Член жокей-клуба, любитель лошадей, собак и женщин, премированный стрелок голубиного тира, известный антисемит и воинствующий роялист, он принадлежал, как выражаются газетные литераторы, к сливкам французского общества...

Я был крайне удивлен, когда увидел его в длинной синей блузе и кожаной фуражке. Мне объяснили, что это был его избирательный костюм, который избавлял его от всякой другой политической платформы... Впрочем, все его манеры напоминали настоящего барышника, и совершенно незаметно было, чтобы этот костюм был случайно им одет; это красное, вульгарное лицо хитреца и проныры нисколько не выделяло его из окружавшей публики и менее всего изобличало в нем то, что газетные антропологи называют „породой“.

Я с большими интересом его рассматривал.

Глядя на него, можно было с уверенностью сказать, что никто не сумеет так хитро и ловко обделать свои делишки, сбыть с рук порченую корову или лошадь, проглотить столько литров вина во время торговой сделки и проявить столько опыта во всяких ярмарочных мошенничествах. Когда я проходил мимо него, я слышал как он кричал среди общего смеха стоявшей вокруг него публики:

— Ну, да... да... правительство — корова, и мы потянем ее за рога, отвечаю вам за это... Ах! черт побери!.. Дети мои...

И он действительно себя хорошо чувствовал в этой крестьянской блузе; с каким-то шумных добродушием славного парня, у которого душа на распашку, он с удивительно циничным амикошонством то смеялся, то ругался... но всегда кстати умел пожать руку, обратиться к кому-нибудь на „ты“, похлопать по плечу, или по животу, все время переходя с площади, где он отпускал свои шуточки, в кабачок „Надежда“, где щедрой рукой подносил стаканчики... и грозно потрясал в воздухе толстой нормандской дубинкой, привязанной к руке крепким черным ремнем.

— Ах, черт побери!..

Нужно сказать, что маркиз Порпиер чувствовал себя, как у себя дома, в Порфлере, на который он смотрел, как на свою вотчину, где его хитрость, его барышнические таланты и уменье „надувать людей“, доставили ему огромную популярность. Его грубые торгашеские замашки завоевали ему край, вместо того чтобы бросить ему палки под колеса, и никто и не думал удивляться неожиданным переменам в его костюме во время избирательного периода. Наоборот, все были в восторге от него и говорили:

— Ах! какой славный малый этот маркиз. Вот уж простой человек!.. Вот уж кто действительно любит крестьянина!

До сих пор он сохранил за собой привилегии и почести крепостных вельмож, и никто не думал удивляться этому... Так, например, каждое воскресенье пред концом обедни, у входа в небольшой придел церкви, который „предназначался для замка“, становился швейцар и, когда выходил маркиз со своей семьей и дворней, он на почтительном расстоянии шел впереди, выделяясь своей шляпой с плюмажем и своей красной шелковой портупеей, провожал его до кареты, расталкивая по дороге публику, стуча по церковным плитам своей палкой с золотым набалдашником... и выкрикивая:

— Расступитесь... дорогу... дорогу маркизу!..

И все были довольны, маркиз, швейцар и публика...

— Ах! такого маркиза и днем с огнем не сыщешь...

Были довольны также его замком, который стоял, на косогоре среди буковых деревьев и господствовал над городом, сверкая фасадом из белого камня и высокой аспидной крышей; были довольны его автомобилем, который давил иногда собак, ягнят, детей и телят; довольны окружавшими парк стенами, крыши которых были унизаны бутылочными осколками; довольны его сторожами, которые убили трех браконьеров, застигнутых на месте преступления, когда они беспокоили кроликов и зайцев. И я уверен, что все были бы очень довольны, если бы маркиз соблаговолил восстановить прекрасные аристократические, традиции далекого прошлого, как, например, битье батогами. Но маркиз не соблаговолил... Он был слишком современным человеком для этого... и кроме того, при всей своей знатности боялся суда. Одним словом, это был честнейший человек в мире и не даром пользовался такой популярностью...

Крестьян обыкновенно считают хитрецами, продувными бестиями; а кандидаты очень часто слывут за дураков. В романах, комедиях, в социологических трактатах и статистических исследованиях вы найдете подтверждение этих двух истин. Но всегда случается так, что глупые кандидаты надувают хитрых крестьян. У них есть для этого верное средство, которое не требует от них ни ума, ни подготовки, никаких личных качеств, ни даже тех скромных знаний, которыми должны обладать самые мелкие государственные чиновники. Это средство выражается одним словом: обещать... Чтобы иметь успех, кандидату нужно только с большой уверенностью эксплуатировать самую постоянную, самую упорную и самую неизлечимую человеческую манию — надежду. Возбуждая надежду, он подбирается к самым источникам жизни: к интересам, страстям, порокам. Как принцип, можно выставить следующую незыблемую аксиому: „Будет избран тот кандидат, который в течение избирательной кампании сумеет больше всех наобещать, хотя бы политические убеждения и партии — его собственные и его избирателей — были диаметрально противоположны и находились в непримиримом антагонизме“. Эта операция надувательства, которую ежедневно практикуют на площадях зубодеры, правда, с меньшим шумом и с большей осторожностью, называется на языке избирателей : „диктовать свою волю“, а на языке депутатов „прислушиваться к голосу населения“... в газетах это звучит еще более гордо... И это поразительное явление в политической жизни общественных организмов: вот уже несколько тысяч лет, как этот голос все выслушивается, но никогда не принимается во внимание, а машина вертится, вертится без малейшей трещины в ее механизме, без малейшего замедления ее хода. Все довольны, и все идет как по маслу.

Удивительнее всего в системе всеобщего избирательного права, что народу при всех его суверенных, никем не ограниченных правах, можно обещать всяких благ, которыми он никогда наслаждаться не будет, и не сдержать данных ему обещаний, которые, впрочем, и не могут быть никем выполнены. Из избирательных и психологических соображений даже лучше никогда не исполнять своих обещаний, потому что таким способом можно крепче всего привязать к себе избирателей, которые всю свою жизнь будут бегать за этими обещаниями, как игроки за своими деньгами, и влюбленные за. предметом своей страсти. На выборах или в других областях, но мы все таковы... Достигнутая цель уже не радует нас больше... Мы любим только мечту, вечное и тщетное стремление к чему-то недостижимому.

И важно во время выборов обещать много, обещать безмерно, больше, чем другие. Чем менее осуществимы эти обещания, тем более прочно будет доверие населения. Крестьянин готов отдать свой голос, т.-е. свои симпатии, свою свободу, свои сбережения, первому встречному глупцу или бандиту, но взамен этого он требует таких обещаний, которые стоили бы этого... За свое доверие, которое столь же постоянно, как и его судьба, он требует, чтобы его обманывали.

— Чего хочет крестьянин? — говорил мне однажды один депутат в порыве откровенности. — Он хочет обещаний, вот и все. Эти обещания должны быть огромные, бессмысленные и ясные в то же время... Он не требует их исполнения. При всей своей общеизвестной жадности он не идет так далеко; он хочет только, чтобы они были понятны ему. Он счастлив, когда они напоминают ему его корову, его поле, его избу. С него довольно, если он может говорить о них по вечерам со своими соседями, или по воскресеньям перед церковью и в кабаке. Можно тогда обременять его налогами, удваивать лежащие на нем повинности... При всякой новой подати, при всякой новой административной придирке, он только будет хитро улыбаться и говорить про себя: „Ладно... ладно... тешьтесь. Скоро конец этому будет... Уж наш депутат обещал постараться“.

С маркизом Порпиер раз как-то случилась презабавная история на этой почве.

В его избирательном округе был один дальний уезд, в котором его личное влияние было менее непосредственным, менее постоянным, если можно так выразиться. Нужно сознаться, что там образовалась даже против него сильная оппозиция, которая нисколько, правда, не угрожала его политическому положению, но все-таки доставляла ему неприятности... Эту оппозицию он победил торжественным обещанием добиться от администрации постройки железнодорожной платформы в главном городе уезда, который давно уже и безуспешно добивался этого. Проходили годы, законодательные сессии, а обещанной платформы все не строили... впрочем это не мешало маркизу получать всегда свой мандат.

Не слыша больше ничего по этому поводу, крестьяне послали к нему депутацию, которая почтительно стала расспрашивать о положении дела и добавила, что его противник также обещал добиться...

— Платформы? — воскликнул маркиз... Как?.. Вы еще не знаете?.. Это уже решено, милые люди... на следующей неделе начнут строить. Не так-то легко добиться чего-нибудь... от этого дурацкого правительства... которое ничего не хочет сделать для крестьянина...

Крестьяне в свою очередь заявляли, что это маловероятно... что еще не начаты изыскания... что ни одного инженера не видно было в уезде... Но маркиз не смущался.

— Поймите, мои милые... разве платформа серьезное дело?.. Ведь это сущие пустяки... Станут инженеры из-за нее беспокоиться?.. У них есть планы... и они изыскания делают у себя в кабинете... Но я говорю вам, что это дело решенное... на следующей неделе приступят к работам...

Действительно через пять дней рано утром привезли воз с камнем... а затем другой воз с песком...

— АІ а! это наша платформа, — кричали обрадовавшиеся крестьяне... Теперь нечего сомневаться... маркиз был прав...

И они снова бросили за него свои бюллетени в урну...

Через два дня после выборов приехал рабочий с возами и нагрузил на них камни и песок...

— Ведь это наша платформа!.. протестовали крестьяне.

Но рабочий ударил по лошадям и закричал им:

— Видно, ошиблись... это для другого департамента...

На следующих выборах избиратели этого уезда требовали своей платформы еще с большей настойчивостью, чем раньше.

— Платформу! — воскликнул с величественным жестом маркиз... Кто говорит о платформе?.. К чему вам жалкая платформа?.. Фу! Платформы не соответствуют современным требованиям... Вам нужен вокзал... Хотите вы вокзал? говорите!.. Большой вокзал... красивый вокзал со стеклянной крышей, с электрическими часами... с буфетами... библиотеками?.. Да здравствует Франция!.. Может быть хотите, чтобы боковые ветки провели вам? Скажите только мне... Да здравствует Франция!..

— Большой вокзал? — толковали между собой крестьяне... Это, конечно, лучше...

И они еще раз выбрали маркиза...

В то утро, о котором я говорил, маркиз как-то выходил из кабачка „Надежда“ в сопровождении толпы крестьян, которые вытирали руками свои губы, влажные от красного вина. Мимо них в это время прошел его политический противник... Это был бедный малый, очень худой, очень бледный с прыщеватым лицом. У этого господина явилась странная мысль выступить в качестве социалистического депутата против маркиза... Он был раньше школьным учителем в этом департаменте, но был отрешен от своей должности Жоржем Лейгом за то, что повесил на стене в классе— увы, слишком рано! — декларацию прав человека... Революционный комитет выставил его кандидатом всех реформ, всех протестов, всех требований. Очень интеллигентный, очень убежденный и очень преданный „идее“, он к несчастью лицом не вышел. Его наружность совершенно не соответствовала мощным и гордым заявлениям его афиш... Из уважения к избирателям он одел свое лучшее платье... На нем был черный потертый и поношенный сюртук старинного покроя; несмотря на неприятный запах нафталина, он во многих местах был изъеден молью... Высокая шляпа, порыжевшая, с лоснящимися краями и лентой в жирных пятнах завершала этот убогий костюм... Он был один... и чувствуя враждебное отношение к себе, он растерянно и робко стал искать глазами в толпе своих друзей, которые, очевидно, еще не пришли...

Маркиз с насмешливым видом указал на него концом своей палки...

— Посмотрите на этого франта? - закричал он сопровождавшей его публике, заливаясь громким смехом, в котором слышалась ненависть... И это называется социалист!.. Ах, негодяй!..

Послышались насмешки, потом ропот...

— Вот какой сыскался!..

А маркиз Порпиер выступал с большим апломбом в своих тяжелых башмаках, подбитых гвоздями, сдвинутой на затылок кожаной фуражке и раздуваемой ветром блузе, из под ворота которой торчали концы красного фулярового платка.

— Пришел сюда барина из себя разыгрывать, — продолжал он насмехаться... выставлять на показ свою роскошь... оскорблять народ своим княжеским платьем... Вы посмотрите только на него!.. Ведь это позор!..

И несколько сот человек с презрением и ненавистью смотрели на бедного кандидата...

Ободренный маркиз закричал еще громче:

— И где украл он этот сюртук?.. И кто ему купил эту шляпу?.. Германии кое-что об этом известно... Сволочи... мерзавцы!..

Ропот все усиливался... Какой-то каретник с засученными рукавами, в большом кожаном фартуке воскликнул:

— Дело ясно... Это изменник...

И несколько голосов заревело:

— Долой изменников!..

Маркиз призвал в свидетели свою синюю блузу, свою кожаную фуражку, подбитые гвоздями башмаки и свою суковатую палку.

— Разве истинные друзья народа носят сюртуки... как иностранцы... кутилы, жиды? Разве я ношу сюртук... и глянцевитый цилиндр?.. Что вы на это скажете?..

— Да здравствует маркиз!

— На мне крестьянская блуза... блуза скромного французского крестьянина... блуза честного труженика... блуза бережливого француза...

— Да здравствует маркиз!..

— И я не вижу в этот ничего позорного для себя... Как вы думаете, господа?..

— Да здравствует... да здравствует маркиз!..

— А этот негодяй... этот космополит... этот социалист...

— Да!.. Да!.. Да!..

— ...Смеет являться сюда... смеет издеваться над бедностью народа...

— Да... Да... Правда...

— ...Честного земледельца... над душой Франции... над самой Францией!.. Ах, черт его бери!..

— Долой изменников!..

Несчастный кандидат остановился... Он никак не мог понять, откуда появилась такая ненависть к нему... Он посмотрел сначала на свой сюртук, как бы для того, чтобы убедиться, нет ли в нем, действительно, чего-нибудь оскорбительного для народа. Затем он хотел говорить, протестовать... Но его голос был покрыт криками...

— Долой изменников!..

— Убирайся назад в Германию...

— В Англию...

— Да... Да... Долой изменников!.. Долой предателей!..

Так как стали подниматься угрожающие кулаки, то он убежал, преследуемый улюлюканием всего города...

Тогда маркиз с триумфом вернулся в кабачок „Надежда“ и среди восторженных криков велел подать еще вина и, ударяя своей палкой по мраморному столу, кричал:

— Черт возьми!... Это действительно какой-то подлый космополит...

Затем поднял полный стакан вина...

— За блузу Франции... друзья мои!... Почет и уважение блузе Франции!...

Приключение с бедными кандидатом возбудило во мне желание поближе узнать маркиза Порпиер... Я стал наводить справки и скоро узнал очень много странных вещей про него... Впрочем, для этого нужно было только обратиться к местным жителям, у которых был неистощимый запас анекдотов о нем; тем более, что сам этот великолепный отпрыск благородной крови был неистощим по части всевозможных подвигов, в которых комический элемент всегда приятно переплетался с ужасными историями... И я убедился, что его тем больше любили, чем меньше порядочности и честности он проявлял во всех этих приключениях... И, действительно, его популярность росла вместе с его наглостью, за которой числилось, по крайней мере, одно чисто-французское достоинство, — это была наглость изобретательная и веселая...

Маркиз очень ревниво оберегал свою охоту. Сторожа его отличались своей силой, жестокостью, грубым обращением и отвратительной внешностью, и с ними было бы неприятно встретиться ночью в лесу. Он их набирал среди унтер офицеров конвойных команд, привыкших к каторжным пыткам. Человеческая жизнь для них ничего не стоила... Естественно, что все трепетали перед ними... Он им щедро платил, выдавал большие награды за каждую поимку вора и отечески заботился о том, чтобы у них не было недостатка в водке.

— Их всегда нужно держать под хмельком, — говорил он по этому поводу... — В таком состоянии они не струсят в трудную минуту, а при случае не задумаются подстрелить человека, как кролика...

Против браконьеров он допускал всякие крутые меры. Он считал священным принципом для себя гонять и травить их, как хорьков, куниц, лисиц, волков и других хищных животных... Впрочем, после нескольких подозрительных драм и кровавых расправ, которые доставили ему еще большую популярность и любовь со стороны населения, браконьеры и не думали посягать на собственность, которую охраняли такие страшные сторожа и при том с таким рвением... Они понимали, что им грозит.

— Странное дело!... — говорили обыватели... — разве зайцы, фазаны, козули, кролики... не принадлежат маркизу?... Зачем же эти глупцы их трогают?... Так им и надо...

Не все подвиги маркиза отличались жестокостью. Он умел также позабавиться и пошутить.

Каждый год в день открытия сезона охоты маркиз еще до зари посылал своих сторожей в коммунальные владения, находившиеся но соседству с его имением. Они выгоняли оттуда всю дичь в его кустарники и леса, где ее оставляли в покое целый день и даже заботливо оберегали... А бедные охотники из Порфлера, прошатавшись целый день по клеверу и люцерне и добросовестно обойдя все кочки, межи и кустики на полях, нивах и перелесках, возвращались вечером домой без ног в отчаянии от своей неудачи... И вешая на гвоздь не нюхавшее пороха ружье и пустую сумку, они громко вздыхали:

— Плохой год... плохой год... Нет ничего... решительно ничего нет...

А когда они на следующий день делились на базаре своей скорбью с маркизом, тот пресерьёзно объяснял:

— Чего же вы хотите?... При этом продажном правительстве... и при этой дурацкой республике я ничему не удивляюсь...

Один раз в год маркиз приглашал к себе на большую охоту на кроликов самых видных норфлерских богачей, которым очень льстило такое внимание с его стороны. По утром того же дня сторожа по его приказанию тщательно обшаривали все норы и забирали всех кроликов, которых выпускали только на следующий день... Вечером за обедом, который завершал это семейное празднество, маркиз извинялся перед обманутыми и озадаченными гостями:

— Мне, право, очень жаль... Сам ничего не пойму... Удивительно капризные животные эти кролики... Иногда хоть ногами топчи, так их много бывает... а на другой день... поди поищи... Ни одного не увидишь... Хитрые бестии, скажу я вам... одна досада с ними...

И буржуа забывали о своей неудаче, запивая ее шампанским...

Таким же безжалостным был маркиз, когда дело касалось рыбной ловли. Хотя он сам ею никогда не занимался, но он считал необходимым укреплять священные права власти и собственности в такое время, когда они так часто не признавались... На другом конце города, не примыкавшем к его владениям, у него были три луга, по которым протекала небольшая речка. Эта речка славилась своей чистой прозрачной водой, которой не загрязняли отбросы фабрик, и своими превосходными раками... К ней строго было запрещено подходить, и ко всеобщему сведению в ее верхнем и нижнем течении были вывешены объявления, указывавшие границы запретной полосы... Однажды маркиз возвращался по долине в замок после осмотра стоявших на корму быков и увидел на берегу речки дядю Франшара, который сидел под ивой и ловил раков... Дядя Франшар был очень старый и добродушный человек с загорелым лицом и совершенно седыми волосами. Лет пятнадцать тому назад он сломал себе руку на мельнице. Потеряв способность к физическому труду, он жил разным мелким промыслом, общественной благотворительностью, а также ловлей раков, когда не было никакой другой работы... Но от всего этого он жил очень плохо...

Маркиз направился прямо к дяде Франшару и веселым тоном сказал:

— Здравствуйте, дядя Франшер... Молодцом, как всегда?... Дела хороши?

— Не особенно... господин маркиз... не особенно... Ах! что и говорить... — отвечал добродушный старик, снимая шляпу и кланяясь.

— Полноте! — возражал маркиз... Вы всегда жалуетесь... а выглядите крепким, как дуб...

Дядя Франшар покачал головой:

— Как дуб... Нет, господин маркиз... Ах! Боже мой!.. Где уж тут...

Расставив ноги, стянутые замшевыми брюками, подбоченясь левой рукой и сбивая тростью, которую он держал в правой руке, траву вокруг себя, маркиз дружеским тоном воскликнул :

— Рассказывайте, дядя Франшар!..

И затем добавил:

— А как ловится?..

— Вы очень добры, господин маркиз... Понемногу... Сегодня жаловаться нельзя...

— А! А!.. Чудесно... чудесно... И много раков вы наловили?

— Не знаю, право... Сотни две, господин маркиз... а может быть и больше...

— Ах черт возьми!.. И хорошие раки?

— Лучше не надо, господин маркиз.

— Сколько же они стоят?

— Такие раки... господин маркиз... стоят по пяти франков сотня... значить десять франков...

— Посмотрите только!.. Вот так денек, дядя Франшар... Это вам все ваши дела поправит, а?

— Ах, господин маркиз!.. Давно, давно уж не было такой удачи.

Маркиз дотронулся концом своей трости до плеча старика... и сказал:

— Если ваши раки такие хорошие... то я их куплю...

— К вашим услугам, господин маркиз...

— Покажите мне их...

И он увидел под ивой полузакрытый травой темный холщовый мешок, перевязанный тростником... Дядя Франшар достал мешок, развязал и открыл его... И раки, отливая бронзой, закишели и зашевелились среди свежих листьев крапивы... Маркиз воскликнул:

— Мошенник дядя Франшар!.. Какой ловкий старикашка!.. Правда, хорошие раки. Что ж... я их куплю...

Он схватил мешок, быстрым движением опрокинул его над водой и стал его встряхивать. Раки выпадали по одному, по два, десятками... пока не выпали все, мягко шлепая по воде... Несколько секунд они плавали на поверхности, а затем исчезали... Скоро остались только листья крапивы, которые унесло быстрым течением.

— Мошенник дядя Франшар!.. — повторял маркиз, бросая под иву в траву порожний мешок...

Дядя Франшар остолбенел от ужаса... Без слов, без криков, без жестов он смотрел на маркиза... Он смотрел на него своими круглыми глазами... в которых показались вдруг две слезы и затерялись в морщинах его желтого старого лица...

Видел ли маркиз эти слезы?.. Может быть. Уходя он не то шутя, не то с угрозой сказал старику:

— Знайте же, дядя Франшар... если я вас еще раз поймаю здесь за кражей моих раков, то я вам не то спою... Плутишка старик! До свидания... Будьте здоровы...

В тот же вечер эта история стала известной во всем Порфлере... и все покатывались со смеху...

— И шутник же наш маркиз! Вот славный малый!

Несколько лет тому назад приехал в Норфлер некий Шомассю, очень славный человек, и приобрел небольшую собственность по соседству с маркизом. Этот Шомассю был фактором на парижском базаре, недавно ликвидировал свои дела и решил провести остаток своей жизни вместе с своей женой в тихой и поэтической деревенской обстановке... Это был толстый, упитанный человек с большим животом, застенчивый и без изящных манер. Сообразив, что на счет нового соседа можно чем-нибудь поживиться, маркиз немедленно завел знакомство с этим Шомассю...

Однажды, когда бывший базарный фактор наблюдал за ремонтом своего жилого помещения, пришедшего в ветхость, маркиз неожиданно представился ему.

— Извините, мой дорогой, за мою простоту... Мы ведь с вами соседями будем... может быть друзьями... Я этому очень рад... И я хотел без всяких церемоний поздравить вас с приездом в наш край... прелестный край, знаете ли?

Шомассю был очень польщен такой предупредительностью и, смущаясь и плохо подбирая слова, очень вежливо благодарил в самых признательных выражениях... Сжимая ему крепко руку, маркиз прибавил:

— И затем... не стесняйтесь... черт возьми!... Располагайте мной, в чем только вам понадобится... не бойтесь надоесть мне...

Бывший фактор был глубоко тронут этим простым сердечным отношением к себе и рассыпался в благодарностях.

— Ведь это так естественно, мой дорогой... уверял его маркиз... помилуйте... между дворянами, черт возьми!

Честный Шомассю сконфужено и робко возразил:

— Но... я не дворянин, господин маркиз... мне очень далеко до этого!

— Да что вы говорите, мой дорогой?... ответил маркиз... Дворянин тот, у кого душа есть... а у вас хорошая душа... черт возьми!... Это сейчас же видно...

И за все время своего посещения он осыпал его дружескими, фамильярными восклицаниями, шутливыми возражениями, которые внушали доверие. Вернувшись к себе домой вечером, добродушный торговец, с восторгом рассказывал своей жене:

— Очень хорошо... все хорошо складывается... Наш сосед маркиз совсем не гордый человек. Ох, какой добряк! Одно удовольствие иметь дело с таким маркизом...

Каждый раз, когда Шомассю выходил осматривать работы по постройке, он был уверен, что встретит там всегда веселого и сердечного маркиза. Ни пыль от штукатурки, ни свежая краска его не пугали, и он все хотел видеть собственными глазами.

— Ах, какая шикарная краска, мой дорогой! У вас прелестный вкус... Меня зависть берет, глядя на ваш дворец, не чета моему...

— О! мой дворец!... говорил извиняющимся тоном Шомассю.

— Ну да... да если это, мой дорогой, не дворец... то уж и сказать нечего.

Он давал ему советы по устройству сада, указывал ему лучших поставщиков в городе и знакомил с местными нравами и обычаями.

— А знаете... в будущем году у нас муниципальные выборы. Я решительно рассчитываю на вас. Вы будете на первом месте в моем избирательном списке... Да... да... непременно... И мы покажем этому предательскому правительству. Надеюсь, вы принадлежите к партии честных людей, истинных французов, к партии Господа Бога... черт возьми!.. Господь Бог не космополит, нет... он француз...

Однажды он пригласил его в замок позавтракать. Шомассю колебался. Маркиз настаивал:

— Без церемоний, мой дорогой, без церемоний. Черт возьми! ведь это пустяки, между дворянами... К тому же и маркиза так много слышала про вас от меня и очень хочет познакомиться с вами.

Несмотря на свою застенчивость Шомассю в конце концов принял приглашение... правда не без боязни, потому что он никогда не был за столом у маркизов... Как он будет держаться? Не будет ли он смешон? И маркиза? и эти важные лакеи? У него сильно забилось сердце, когда он вошел в переднюю, устланную старинными коврами.

Завтрак был на славу. Бедный малый никогда себя так хорошо не чувствовал, в таком веселом, милом обществе, среди таких сердечных людей. Маркиза оказалась простой, гостеприимной хозяйкой и сразу завоевала его расположение. Она очень живо интересовалась женой Шомассю, его семьей, друзьями его семьи.

Все его приводило в восторг: ковры на стенах, серебро в буфетах... ослепительное трюмо, в котором отражалась волшебная феерия цветов и фруктов... и два лакея, которые подливали ему вино из серебряных кувшинов. В восторге он говорил себе:

— Ах! какое счастье, что я приехал в этот край... Оказывается, вовсе не так трудно сидеть за столом у маркизов... Думал ли я когда-нибудь, я, простой базарный фактор, проводить остаток своей жизни в дворцах, среди таких знатных друзей?

Он с гордостью мечтал уже о необыкновенных вещах, о необыкновенных почестях и редких удовольствиях.

Когда подано было кофе, маркиз небрежно спросил Шомассю:

— У вас, конечно, есть кареты?

— Нет, — ответил он, — у меня нет... и я не рассчитываю обзаводиться ими...

Маркиз стал возмущаться:

— Как?... воскликнул он — Ведь это вам необходимо...

Смущаясь и краснея Шомассю стал объяснять:

— С нас достаточно... тележки и осла... для провизии.

— Это невозможно... заявил повелительным тоном маркиз. Я этого не допущу... Вам нужно приобрести карету и кабриолет...

— Это...

— Позвольте, мой дорогой... вы без этого не обойдетесь,

— Вы думаете?... прошептал сконфуженный Шомассю.

— Безусловно, мой дорогой. И знаете... так и быть уж!... Вы мне так нравитесь, я так счастлив иметь вас своим соседом... что я готов на жертву для вас.

— О! господин маркиз!

— На очень большую жертву... У меня есть карета и кабриолет, почти совсем новые, последнего образца, великолепной работы... Если маркиза ничего против этого не будет иметь, что же, мой дорогой, я вам их уступлю...

— О! господин маркиз!

— Какого еще черта! между дворянами... Эти экипажи мне стоили по пяти тысяч франков каждый. На них и не ездили почти. Я вам их уступлю по две тысячи... Это безумие с моей стороны... но решено!... ничего не поделаешь... К тому же... когда я увижу в них вас с вашей женой, мне будет казаться, что они еще мои... Я вам их сейчас покажу. Без выезда, мой дорогой?... Что о вас говорить станут в округе?... Постойте-ка!... У меня еще есть две запряжных лошади. Я их уступлю вам за ничто... почти за ничто...

Он похлопал его по плечу:

— Шикарный выезд, мой дорогой!... Ну что же? Зато мне это будет приятно... У меня всегда так... Увы! в жизни... не часто приходится оказывать услуги порядочным людям.

— Видите ли, — прибавил он с радостным лицом и аффектированными жестами; — в сто раз приятней давать друзьям, чем получать от них... вот, как я думаю.

Шомассю не мог прийти в себя. Он все качал головой... и повторял:

— Наконец... господин маркиз... если вы думаете?...

— Конечно!... Еще бы?... Еще по стаканчику коньяку... и в каретный сарай, мой дорогой... Вот то вы будете поражены... скажу я вам...

Вдруг он принял озабоченный вид.... и, посматривая на жену, которая перелистывала газету, сказал:

— Только бы маркиза не запротестовала?... Эти экипажи предназначались для нее...

С любезной улыбкой на устах маркиза ответила:

— Другому... я отказала бы... сейчас же... но для господина Шомассю... я готова все сделать...

Шомассю оказался в большом затруднении... Ему мало улыбалась мысль приобрести такие дорогие экипажи. К тому же пришлось бы кучера держать... корм покупать для лошадей... платить лишние налоги... Это было слишком тяжело для него, не по карману... Но как упустить такой случай и отказаться от такого любезного предложения... Нужно быть последним грубияном...

— Право, маркиза... вы слишком любезны со мной... благодарил Шомассю дрожащим от волнения голосом, в котором чувствовалось польщенное самолюбие, гордость и желание показать себя вежливым человеком...

— Ба! — воскликнул маркиз... между дворянами!..

И затем прибавил:

— Пойдемте, милый мой...

Взяв его под руку, он вышел с ним из столовой...

У маркиза был очень старый кабриолет и еще более старая карета, и он уже десять лет безуспешно пытался сбыть их как-нибудь с рук... Это были старинные, смешные экипажи, изображения которых можно встретить на гравюрах начала империи. Ими совершенно нельзя было пользоваться. Изношенные, согнутые рессоры не могли выдержать тяжести разбитого и на половину сгнившего кузова. Они каким-то чудом держались на своих осях. При малейшем движении колес эти разъехавшиеся древние колесницы начинали качаться вправо и влево, как старики мотают головой во время ходьбы. При быстрой езде, они должны были описывать невероятные кривые линии, кружась, как в водовороте, и шатаясь, как пьяные. Сукно на подушках, бывшее когда-то синего цвета, стало каким-то неопределенным, не то подозрительно-желтым, не то грязно-зеленым с каким-то отвратительным серым оттенком от бесконечного употребления и накопившейся с незапамятных времен пыли. Порыжевшая кожа потеряла свою прочность и рвалась, как трут. Стекла и шторы нельзя было ни поднять, ни опустить. От полувековой чистки от позументов и следа не осталось. Из-под шелковой тесьмы торчала веревка; шелковые пуговицы истрепались и висели какими-то жалкими фитилями... Самый плохой извозчик не согласился бы ездить на них даже ночью и в самых глухих кварталах города.

Маркиз предлагал их всем за ничтожные деньги, но никто не хотел их купить. В течение нескольких лет они фигурировали в качестве „редкого случая“ в объявлениях специальных газет, которые под рубрикой разведения домашнего скота, акклиматизации и изящной утвари предлагают своим абонентам самые неожиданные обмены и хозяйственные комбинации... Очень богатые и очень знатные люди стараются „надуть“ друг-друга в этих объявлениях, предлагая обменять пару бурых кохинхинок на эрардовское пианино, словари Лярусса на луковицы тюльпанов, старые засаленные наплечники на мандолины, освященные папой четки на хорошо объезженных и безупречных ирландских пони... и т. п.

Когда привлеченный этими восторженными объявлениями, или мало похожими на оригинал фотографиями в замок являлся кто-нибудь для покупки или обмена, то он, при первом же взгляде на экипажи, убегал, иногда громко выражая свой протест при этом.

— Дворяне, а позволяют себе такие шутки... с таким бесстыдством издеваются над людьми, говорил покупатель и сердитый уходил.

Отчаявшись продать когда нибудь эти злополучные экипажи в том жалком виде, какой они имели, маркиз решил починить их немного и слегка покрасить. Затем он покрыл их приличными чехлами и поставил в сарай в ожидании выгодного случая.

— Уж непременно подвернется удобный случай по-королевски „надуть“ кого-нибудь... часто говорил он по это поводу, — лишь бы только терпения хватило выждать...

Всю свою жизнь он на практике применял этот мудрый афоризм и всегда оставался довольным. И теперь, встретившись с Шомассю, он тотчас же почуял своим специфическим дворянским нюхом, что наступил как-раз ожидаемый удобный случай...

По дороге в сарай маркиз без умолку болтал, жестикулировал, рассказывал смешные истории и хлопал по плечу бывшего базарного фактора, который и без того уже был подготовлен ко всяким условиям хорошим завтраком, восхитительной улыбкой маркизы, сердечностью и добродушием маркиза и кроме того тремя веками славы и почестей, которые нашли себе такое красивое воплощение в этом современном и безукоризненном дворянине.

Идя и слушая маркиза, Шомассю любовался на большие лужайки с волнистой травой, на мозаику из цветов, на огромные, толстые деревья и на изящные службы из белого камня и разового кирпича с разными украшениями и грациозно поднимающимися к небу маленькими башенками на крышах. Все, что он видел перед собой, вызывало в нем, мелком парижском торговце, мысль о славе, роскоши, удовольствиях. Проходя мимо площадки для игры в лаун-теннис, маркиз спросил его:

— Вы любите играть в лаун-теннис?.. Ваша жена наверно также любит?.. Предупреждаю, маркиза в нем очень сильна... ее трудно обыграть.

— Ах, мой друг! — воскликнул он, когда они миновали уже эту площадку, — я несказанно рад, что вы воспользуетесь этим „редким случаем“... И нужно же было вам как-раз приехать к такому случаю... Удивительно, какое сильное впечатление вы на меня произвели?.. И чем вы так привязали меня к себе? Ведь вы из меня можете сделать, что захотите... Обворожили, да и только... Мошенник Шомассю!.. Я и опомниться не успел... как все уже готово было... А между тем меня не так-то легко в руки забрать... Я и сам не дурак... знаю, где раки зимуют... Но против вас... не устоишь, черт возьми!..

Время от времени Шомассю прерывал его и благодарил:

— Ах! господин маркиз... господин маркиз...

А маркиз возражал:

— Да и что говорить... очаровали... Вам ни в чем не откажешь... Только вот...

Минуту спустя он сказал:

— Вот что меня немного беспокоит... Все вам будут завидовать, мой дорогой...

— Мне?.. удивился бедняга...

— Ну, да, вам... Я эти дивные экипажи никому не хотел продать... за пять тысяч франков... а вам я их отдаю за две тысячи!.. Они взбесятся все. Впрочем, вам то что за дело до этого? Наплевать вам на них, а?.. А знаете, мой друг?.. Эти экипажи исторические.

Шомассю открыл рот и вытаращил глаза от удивления.

— Исторические?.. воскликнул он... не может быть...

— Ну да. Они имели честь... но поклянитесь мне, что вы никому ни слова, об этом не скажете... ни-ни!..

— Клянусь вам!

Он произнести эту клятву тихим и робким голосом, хотя у него и мысли не было нарушить ее когда-нибудь... Но в этом слове: „исторические“, было так много таинственного и торжественного, что он еще больше смутился... и экипажи показались ему теперь какой-то святыней. Маркиз продолжал конфиденциальным тоном:

— Они имели честь... пять месяцев тому назад... привезти и увезти назад в Гавр... герцога Орлеанского... глядите же... молчок!.. герцога Орлеанского, которому пришла благая мысль провести у меня несколько дней под величайшим секретом.

— Герцога Орлеанского? — пролепетал пораженный Шомассю... Скажите пожалуйста?.. Герцога Орлеанского?

— Да, мой друг... его самого... Я вас ему представлю, когда он еще раз приедет... Но ни слова?..

— О! господин маркиз.

— И знаете, что мне сказал герцог Орлеанский?.. Он мне сказал: „Я так доволен вашими экипажами, мой дорогой маркиз, что мне никаких других не нужно будет, когда я вернусь к своему народу...“ И знаете, что я ответил герцогу Орлеанскому?.. Я ему ответил: „Ваше Величество... это было бы великой честью для моих экипажей... но вы этого не можете сделать... Не в экипаже должны вы вернуться к своему народу... а верхом на лошади... верхом, Ваше Величество!..“ Вы такого же мнения, конечно, Шомассю?

— Конечно... конечно... господин маркиз... Верхом... ясное дело.

— Без сомнения... Я был уверен в этом...

— Затем, — продолжал маркиз, — герцог Орлеанский взял мою руку, пожал ее своей королевской рукой и сказал... дрожащим от волнения голосом: „Да, да... именно верхом я должен вернуться к своему народу... Вы правы... Вы добрый слуга!“ А! что вы на это скажете?.. Вот они какие ваши экипажи...

Они подошли к службам... Маркиз положил свою руку на плечо Шомассю и сказал:

— Почти королевские экипажи... и везет же вам, мой милый Шомассю?..

Шомассю не мог определить, где он находится... Троны, империи, султаны, пурпурные мантии... горностаи... скипетры так и прыгали в его голове в какой-то бешенной пляске... Но так как маркиз продолжал трясти его за плечо, то он со вздохом воскликнул:

— Никогда, господин маркиз... никогда я не осмелюсь сесть в них...

— Полноте, мой дорогой... полноте, ободрял его маркиз... Любо будет смотреть на вас и на вашу жену, когда вы будете сидеть в них... Дайте мне довести дело до конца... Я хочу, чтобы вы поражали всех своим шикарным выездом...

В это время вышел конюх.

— Отопри сарай... приказал, маркиз... каретный сарай с экипажами герцога Орлеанского...

Шомассю волновался. Сердце у него сильно билось.

Он волновался, и сердце у него билось при мысли, что он, наконец, увидит и дотронется руками до этих знаменитых экипажей, в которых везли, правда, только претендента, но в которых чуть не приехал король. Он старался представить себе эти кареты, которые казались ему „почти троном“: еще немного, и эти чудесные кареты прокатились бы от Булони до Парижа при шумных овациях, при восторженных криках всего народа... Они должны были быть великолепными, позолоченными и изукрашенными грозными эмблемами... с широкими и высокими сиденьями, покрытыми, как постель королевы, чехлами с вышитыми на них лилиями... с большими напудренными гайдуками на запятках, с золотыми галунами, с золотыми кантами, с лампионами на голове, с выступающими, как у гладиатора, икрами, затянутыми в тонкие шелковые чулки. А фонари изукрашены наверно, как часы де-Камондо!.. Рессоры изящны, подвижны, упруги и сгибаются, как шея у лебедя... Своей роскошью и блеском эти экипажи должны были напоминать восхитительную коляску герцога Брауншвейгского, которую он когда-то видел на ипподроме; четверка бешеных лошадей привезла в ней тогда на скаковой круг гимнастов и клоунов в серых и розовых костюмах с серебряными звездами... Он их сравнивал также с величавой архитектурной красотой траурных колесниц с их перьями, символическими атрибутами и редкими цветами... когда они везут к роскошным гробницам работы скульптора Сен-Марсо славных генералов и миллиардеров банкиров.

Он до сих пор считал себя надежным республиканцем и всегда голосовал на выборах за Гоблэ. Но теперь он вдруг открыл в себе монархистскую душу. Да, благосостояние Франции... интересы промышленности требовали этого... Необходимо вернуться к декоративным традициям, к придворным празднествам, к блестящим мундирам, ко всей безумной роскоши... К королевской власти... или даже... к империи... В эту минуту он почувствовал сильнейшее презрение к обезличенной буржуазной жизни республиканской эпохи... Как истинный парнасский патриот, он ясно видел теперь жалкую... антикоммерческую бедность кареты Эмиля Лубэ... „Свадебная карета“, мысленно смеялся он...

Вот он сейчас также увидит свадебные кареты... Но для какой свадьбы!.. Для свадьбы Франции и ее короля, не больше и не меньше...

Несмотря на непривычную высоту, на которую карсты маркиза затащили его мысли, он все время не переставал сознавать свое собственное ничтожество. По природе своей он был восприимчив ко всему великому, но он был робок и лишен самоуверенности.

— Маркиз — говорил он себе — очень мил, очень любезен со мной... Он мне отдает за ничтожные деньги — за две тысячи франков — исторические кареты, из-за которых могли бы поспорить все знаменитые европейские музеи... Это большая честь для меня, и я горжусь ею... Но я человек практичный... и нахожу много неудобств в них... Что мне делать с такими каретами... Ведь я никогда не сумею... не осмелюсь ездить в них... Впрочем мне еще... куда ни шло?.. Но моей толстой жене с ее красным лицом и большим животом нечего и думать об этом... Все это очень досадно... Ах! если бы этому добрейшему маркизу, который так благоволит ко мне, угодно было уступить мне английский шарабан... или... маленькую деревянную одноколку с маленьким пони... Это куда выгоднее было бы для меня...

Увидев его задумчивое, серьезное лицо с морщинами на лбу, маркиз слегка толкнул его.

— Что вы... что вы?.. О чем так задумались Шомассю?.. спросил он.

— Да вот, господин маркиз, — ответил Шомассю... думаю, что при нашем положении... деревянная лакированная одноколка с маленьким пони...

Но маркиз прервал его, громко засмеявшись и по-приятельски похлопав его по плечу.

— Мошенник Шомассю!.. — воскликнул он... Странный человек!.. Тут редкий... исключительный случай?.. Какого же черта вам еще нужно?.. Предоставьте это мне мой дорогой... Я знаю, что вам нужно... Внимание!.. Момент наступил...

Момент действительно наступил...

Чехлы были сняты и кареты стояли, наконец, перед ним... во всем своем историческом величии...

Сначала он „не поверил своим глазам“...

— Маркиз, наверно, ошибается, — подумал он про себя... Это какие-то старые истоптанные сапоги... какие-то допотопные рыдваны, которые не мало поездили на своем веку... Поможет быть, чтобы это были... экипажи... чудные экипажи герцога Орлеанского... Нет... это невозможно...

Выпучив глаза и закусив губы, он внимательно рассматривал экипажи и все более и более удивлялся... Затем он вопросительно посмотрел на маркиза, как бы желая вызвать у него протест или, по крайней мере, объяснение... Но лицо маркиза ничего подобного не выражало... Выпрямившись и подбоченясь он покачивался на своих ногах с чисто-аристократической непринужденностью и улыбался, как человек, который любуется очень красивым предметом.

— Ну что, мой милый Шомассю... — спросил маркиз, — что вы скажете про мои экипажи?.. Не правда ли, великолепны?...

Так как смущенный Шомассю не так скоро ответил, как в данном случае требовалось, то он прибавил:

— Вы не находите их великолепными?

— Да... да... с большим усилием пробормотал бедняга... великолепные!..

— Последнего образца, мой дорогой... Таких не больше двадцати в обращении...

— Неужели?..

— Конечно, мой дорогой...

Шомассю осмелился, наконец, взяться за ручку дверцы и слегка потрясти карету... Рессоры заскрипели... кузов затрещал... Ему показалось, что карета сейчас упадет ему на грудь.

— Видите, какие рессоры?.. — воскликнул маркиз... Чудная сталь... Мягкая... как масло... Знаете, в этой карете вы себя чувствуете, как у себя па постели...

— А!.. неужели?..

— Конечно...

Затем, переменив тон, он спросил:

— Но... Шомассю... к чему все эти вопросы?.. Посмотрите на меня, посмотрите мне прямо в лицо... Разве у меня вид человека, который способен провести кого-нибудь?.. Между дворянами — понимаете ли — таких шуток себе не позволяют, мой дорогой...

Шомассю извинился и открыл дверцу... Внутренность кареты показалась ему еще более бедной и ветхой, чем наружный вид...

— Отделка совсем выцвела, мне кажется? — пробормотал он...

— Выцвела?.. — воскликнул маркиз... Да вы с ума сошли, мой дорогой... Совершенно новая... Зеленого цвета... вот и все... Зеленый ампир... Последняя мода...

— А!..

— Последний крик...

— А!..

Произнося это: „А“, он поднял ковер, который покрывал пол в карете... и увидел два железных бруска, скованных в виде креста и предназначенных для скрепления сгнившего и распадающегося дерева...

— Да посмотрите же, господин маркиз... взмолился Шомассю... посмотрите на это...

Маркиз ни на одну минуту не смутился.

— Это?.. воскликнул он... Да ведь это крест Биндера...

— Крест?..

— ...Биндера, несносный Шомассю... Вы не знаете ничего про крест Биндера?..

— Господин маркиз?.. умолял бедный базарный фактор.

— Последняя новость Биндера... с клеймом... подписью... Никакой подделки, что и говорить! А!.. а!.. а!.. бедный Шомассю, вам еще многому поучиться нужно!..

Маркиз закрыл дверцу.

— И везет же вам!.. воскликнул он... Вы можете пользоваться моими горбами... я вам даю формальное разрешение на это... Ах, проклятый Шомассю... Ну, посмотрим теперь лошадей...

Шомассю посмотрел лошадей и купил их. Он посмотрел также сбрую и купил ее. По лошади сломали себе ноги при первом же выезде. Сбруя из гнилой кожи искрошилась... А в каретах он сначала переменил колеса, затем ходы, затем кузова. И экипажи ему обошлись в девять тысяч пятьсот франков...

— И все-таки... говорил он про себя... я предпочел бы деревянную лакированную одноколку с маленьким пони...

Он опять стал умеренным республиканцем, возненавидел маркизов, королевскую пышность... роскошные кареты... кресты Биндера и с нежностью думал о Гоблэ. Измученный этим приключением, он часто с яростью говорил:

— Вот как монархия способствует развитию коммерции... покорно благодарю!

И в довершение его несчастья все в Порфлере над ним же смеялись..:

— Ну и шутник же наш маркиз!.. Вот славный малый!

Эти слова здесь у всех на устах; я их слышу от Клары Фистул, от Трицепса, в отеле, где маркиз Порпиер получает даровую квартиру, в казино, где оплачивают его дорогие удовольствия... и дают взаймы тысяча-франковые билеты... И когда он проходит мимо меня, наглый веселый, фамильярный и самоуверенный, я вспоминаю всегда бедного тщедушного социалистического кандидата на площади в Норфлере и эти грубые оскорбительные слова: „Долой предателей“, брошенные ему в лицо этим дворянином барышником, мошенником и патриотом...