Его звали Отакар

ПРИСЯГА

Не успели бойцы оглянуться, как рождестве прошло и наступило время прощаться со старым, 1942 годом и встречать новый, 1943 год. Что он им принесет?

27 января 1943 года 1-й чехословацкий отдельный пехотный батальон построился с оружием перед казармой на Первомайской улице Бузулука. Бойцы батальона получали знамя и принимали присягу.

Стоял трескучий мороз. Деревья и заборы палисадников покрылись снежным инеем. Солдаты в выкрашенных в белый цвет касках негромко переговаривались, стоя перед трибуной. Выдыхаемые облачка пара, оседая, серебрили воротники их шинелей. Мороз пощипывал ноздри, лица солдат разрумянились, глаза блестели от волнения. С трибуны говорил депутат парламента Фирлингер. В морозном воздухе звучали слова, которые разжигали огонь в их сердцах: Сталинград, борьба бок о бок с Красной Армией, победа, родина…

Начальник штаба надпоручик Ломский скомандовал пронзительным голосом:

— Первый пехотный батальон… Смирно! Оружие на кра-ул!

Точно заученными движениями винтовки взлетели вверх. Ладони глухо ударили о приклады, и солдаты застыли с согнутыми на уровне груди руками. Они словно превратились в гранитные изваяния.

Из группы гостей вышел председатель городского Совета Герасимов. Он подошел к строю и неторопливым, выразительным голосом заговорил о том, что жители Бузулука с интересом наблюдали за жизнью чехословацких солдат, как они готовятся к борьбе против общего врага. Теперь с таким же интересом они будут следить, как чехословацкие бойцы будут воевать на фронте вместе с Красной Армией, с советским оружием в руках.

Белый флаг с государственным гербом и надписью: «Правда победит» свисает красивыми складками к древку, к наконечнику которого товарищ Герасимов привязывает ленту. На ней вышиты слова: «Смерть немецким оккупантам». Это подарок бузулукских женщин.

Полковник Свобода четким шагом подошел к знамени, склонил голову в белой ушанке и поцеловал его угол, обшитый красными и голубыми клиньями материи. Потом он обеими руками взял древко из рук начальника чехословацкой военной миссии полковника генерального штаба Гелиодора Пики и отдал его высокому и статному знаменосцу четаржу[4] Шафаржику, сопровождаемому почетным караулом.

Приклады винтовок с глухим стуком опустились на утоптанный снег. Командир взошел на трибуну, раскрыл папку и начал читать слова присяги:

— …что никогда не покинем своих войск и отдадим, если потребуется, свои жизни за свою родину и ее свободу. Клянемся, что будем хранить друг к другу любовь и верность, никогда не покинем товарища в минуту опасности, будем сражаться с врагом так, как нам велит честь солдата и обязанность гражданина.

В то же мгновение над строем поднялся лес рук, и весь батальон как одним голосом отозвался:

— Клянемся!

К этому времени мороз стал еще сильнее. Природа как бы вознамерилась проверить, на что годны эти солдаты. У бойцов стынут подбородки и щеки, краснеют носы. Командир отдал приказ к торжественному маршу. Разнесся топот кованых сапог. Первая рота во главе с надпоручиком Ярошем выходит на прямую; парни старательно ударяют каблуками по снегу, желая показать собравшимся строевую выправку. Но где же музыка? Дирижер батальонного оркестра взмахнул палочкой, музыканты заиграли «Направление — Прага», но музыкальные инструменты отказываются звучать как положено. Вместо радостных чистых звуков в морозном воздухе поплыло что-то нестройное и умирающее, и только подвывание кларнетов сохраняет еще какое-то подобие мелодии. Сокрушенные музыканты беспомощно надувают щеки. Губы их примерзают к мундштукам. Они не могут извлечь нужные звуки и поэтому прекращают играть один за другим. И вот наконец только один барабан поддерживает ритм шагов.

Но чехословацкие солдаты уже знают этот зловредный мороз и совсем его не боятся. Пусть себе свирепствует. Они пройдут торжественным маршем и без музыки.

Надпоручик Ярош оглянулся на свою роту и крикнул командирским голосом:

— Направление — Прага!

Бойцы поняли, чего он хочет. Держа равнение на трибуну, они набрали в легкие побольше воздуха, и вся округа огласилась громким пением:

А другие роты подпевают:

Они вложили в пение всю свою решимость и воодушевление. Песня разгорячила воинов, трескучий мороз сразу как бы отступил.

Сначала перед командиром, почетными гостями и толпой восторженных бузулукцев прошли пехотные роты. Бойцы, гордые, стройные, твердо сжимали приклады своих винтовок, сделанных из уральской стали. Потом продефилировали разведчики Сохора в белых маскировочных халатах. Пробежали рысью мохнатые лошадки, запряженные в сани с пулеметами. Это были пулеметчики надпоручика Лома. Стрелки из противотанковых ружей и заряжающие несли на плечах свое длинноствольное оружие. Вслед за ними промаршировали минометчики, потом проехал взвод противотанковых пушек. Затем перед трибуной гордо прошествовали румяные девчата. За ними связисты и саперы… Самым последним прошел музыкальный взвод. И хотя инструменты музыкантов на морозе дали осечку, теперь их полностью компенсировали мощные голоса, несущиеся навстречу реющему знамени.

Еще тогда, в 1938 году, вот так же надо было идти в бой. Ведь в патриотизме и тогда недостатка не было, так же как и в оружии.

Неполный год прослужил поручик Отакар Ярош после окончания академии, занимая должность командира взвода связи в Прешове, когда на политическом горизонте зловеще сгустились темные тучи. Все предвещало сокрушительную бурю.

12 марта 1938 года части германского вермахта приступили к захвату соседней Австрии. Стратегическое положение Чехословакии сразу значительно ухудшилось. Ее границы с Германией стали длиннее. Нацисты могли теперь ударить в мягкое подбрюшье республики — в направление равнинной Южной Моравии, где оборонительный план страны не предусматривал строительство таких укреплений, которые возводились на границе с Германией.

Европа молча стерпела очередной наглый выпад немецких фашистов. Одна только Москва заявила решительный протест. А Чехословакия? Она даже не попыталась объявить мобилизацию, чтобы хотя бы дать понять, что в случае необходимости будет защищаться.

Отакар Ярош тогда не мыслил категориями офицеров генерального штаба и, может быть, не осознавал стратегические последствия насильственного присоединения Австрии к германскому рейху, но он, конечно, видел, как растет агрессивность нацистов, а вместе с ней и наглость фанатично настроенных немцев в чешском пограничье. Ему уже пришлось это испытать в прошлом году в отпуске, когда он был в Северной Чехии. В поезде, на улицах, в ресторанах и магазинах — всюду немцы вели себя дерзко, воинственно. Они давали понять, что в Судетах господами являются они. На улице в Хебе к нему с угрожающим видом подошли три подростка в белых гольфах. Полицейский, стоявший поблизости, предпочел скрыться, чтобы не вмешиваться в драку. Ярош покраснел от гнева, схватил за грудки того, который стоял к нему ближе всех и рывком отбросил его в сторону. «Прочь с дороги или…» — сквозь зубы процедил он. Двое других сразу присмирели и расступились. Вот так-то надо с ними, а не уступать и позволять им бесчинствовать.

В апреле Генлейн выдвинул свои Карлово-Варские требования. Они были специально составлены так, после совещания с Берлином, конечно, чтобы чехословацкое правительство не смогло их принять. Немцы хотели ни много, ни мало создания собственной республики в республике. И правительство еще ведет с ними переговоры! Это раздражало Отакара Яроша больше всего, хотя обычно он мало интересовался политикой.

Программы политических партий его не занимали. Свары в парламенте, взаимные оскорбления политических партий он считал излишней возней, которую, к сожалению, приходится терпеть в демократическом государстве. Президент, правительство, государство, армия, родина стали в его глазах гораздо выше всего этого, как гранитные стены, окружающие Памятник освобождению на Жижкове. Ему не приходило в голову спросить, чье это государство и кому служит армия? Он любил родину. Но он не знал, что у миллионеров Прейса, Печека одна родина, а у всех простых людей, как его мать и отец, родина другая. Он верил, что государство родилось по воле чехословацкого народа, который объединяет всех чехословаков, в том числе и его. Так его учили дома, в школе, в обществе «Сокол» и в армии республики. Впрочем, он не был единственным человеком, кто в это верил.

В часы культурно-просветительских занятий он часто слышал: «Судьба нашей прекрасной родины находится прежде всего в ваших руках, на вас смотрит весь наш народ как на своих защитников. Будьте же героями, достойными такого высокого доверия. И не только в дни опасности, когда родина и народ призовут вас к делам героическим. В боях за наше освобождение принимали участие простые люди из народа. Их героизм помог освободить нашу родину и наш народ от векового унижения… Любите свою родину как самую дорогую страну мира. Никакие жертвы ради нее не будут напрасными! Если вы будете руководствоваться этими принципами в жизни как настоящие граждане, то каждый из вас станет героем, которым будет гордиться не только родина, но и народ…»

Отакар Ярош был одурманен этими идеями, как и большинство других офицеров. Их учили также не доверять коммунистам, потому что они-де разлагают республику и ее армию. Его только настораживало то, что как раз именно коммунисты требовали принятия самых решительных мер против нацистов. Того же, чего желал и он сам.

Он знал, что в республике не все в порядке. Знал, что существуют непреодолимые преграды, которые разделяют, например, машиниста паровоза и начальника станции, директора гимназии, нотариуса, аптекаря, доктора или хозяина ресторана, торговца, фабриканта и помещика… Он знал различие между обращением пани и сударыня… Однако он верил, что демократия позволяет каждому, у кого есть соответствующие способности, стать тем, кем он хочет быть. Разве сам он не является доказательством этого? Ведь он из простой семьи, а стал офицером. Если хотите, господином.

Отакар был горд достигнутым в обществе положением. Когда он приезжал в Мельник в форме, то вышагивал по главной улице стройный, рослый, элегантный. На левом бедре сабля, правая рука без перчатки готова в любую минуту подняться к фуражке для приветствия, каблуки звонко стучат по мостовой. Его окружал ореол славы и уважения. Плохо было военнослужащему низшего звания, который его не приветствовал как положено. Он немилосердно отчитывал его где бы то ни было. Нет, он меньше всего хотел рисоваться перед окружающими, просто он считал это своей обязанностью, потому что «офицер, — как его учили в академии, — должен быть примером аккуратности и добросовестности, образцом хорошего поведения на улице и в иных общественных местах. Он не имеет права давать никаких поблажек, когда речь идет о нарушении воинской дисциплины».

Его беспокоили и межнациональные трения, свидетелем которых он был в Словакии. То античешское настроение, которое сумели извлечь из законной неудовлетворенности жизнью бедствующих крестьян и батраков клерикальные фашисты, сторонники глинковской народной партии. Чеха в землю или в Дунай! Чехи, мотайте в Прагу! — скандировали фанатично настроенные приверженцы партии Глинки и грозили чехам кулаками так же, как это делали генлейновцы в Хебе или где-либо еще. До каких же пор мы все это будем терпеть? Когда же, наконец, правительство займет твердую позицию?

Частичная мобилизация, объявленная 21 мая 1938 года, улучшила настроение Яроша. То, что творилось до этого дня в стране, уже нельзя было спокойно переносить. Газеты были полны сообщений. В Хомутове группа немцев численностью от пятидесяти до шестидесяти человек напала на пятерых солдат хомутовского гарнизона. Один солдат был тяжело ранен в голову. Инциденты в Рудолтице. Инцидент в Мосте. В Ходове толпа генлейновцев набросилась на четника[5] Рундштука. В Хомутове генлейновцы плевали на чехословацких солдат. Произошли столкновения между солдатами и орднерами[6].

Судето-немецкая партия добилась проведения 22 мая всеобщих выборов и развернула шумную антигосударственную пропагандистскую кампанию. Ожидались новые столкновения и инциденты, которые нужны были Гитлеру как предлог для дальнейшего дипломатического нажима, а может быть, и для начала военных действий. Ослепленные страстью генлейновцы уже представляли, как после победы на выборах СНП[7] они отторгнут Судеты от республики. И вдруг официальное сообщение: министр национальной обороны, руководствуясь соответствующими положениями закона об обороне, приказал с согласия правительства призвать на действительную службу один призывной год запаса и резерва. В дополнение к этому были призваны некоторые военнообязанные запаса различных специальных служб…

В части, расположенные у границы, пришел приказ надежно прикрыть государственные границы.

Министр иностранных дел Германии Риббентроп назвал чехословаков безумцами, которые будут уничтожены, если продолжат настаивать на своем. Английский дипломат Гендерсон допустил, что мобилизация в Чехословакии была необдуманной затеей, а министр иностранных дел Франции Франсуа Даладье согласился с немецкой версией, что якобы военные маньяки в Праге, поддержанные русофильскими элементами заслали агентов-провокаторов в Судеты, чтобы спровоцировать там беспорядки.

Едва в пограничных районах появились солдаты, как нацисты быстро присмирели. Спокойствие было восстановлено. Республика почувствовала свою силу.

А через месяц после этого состоялся X всесокольский слет. Поручик Ярош, являясь активным членом и восторженным почитателем «Сокола», жадно читал газетные репортажи.

Воодушевление, охватившее страну, действительно говорило о том, что единство воли народа встать на защиту родины сломить вряд ли кому удастся. Небольшую нервозность вскоре после этого вызвал приезд британского лорда Ренсимена, которого западные державы навязали чехословацкому правительству в качестве посредника в чехословацко-немецком споре. Он вел переговоры с Бенешем и с лидерами судетских немцев. Никто не знал, к чему это приведет. Что за возня происходит за закрытыми дверями? Начало попахивать изменой. Генлейновцы отвергли все предложения правительства. Им не нужен был никакой договор. Гитлер уже знал, что Запад отдаст ему Чехословакию, потому что она становится для него обузой. 12 сентября на нюрнбергском съезде фашистской партии он истерично вопил: «Межнациональные отношения в Чехословакии невыносимы. Я не буду больше терпеть угнетение наших людей… Миролюбивой политикой на таких людей, как чехи, повлиять никак нельзя…» Многотысячная толпа дико кричала: «Зиг хайль!» От этого становилось страшно.

В чешском пограничье сразу поднялась волна суровых насилий. Две тысячи генлейновцев, чиня беспорядки, прошли по Хебу. Было ранено тринадцать полицейских и трое прохожих чехов. У Опавы кто-то выстрелил в военнослужащего чеха. В Хебе толпа генлейновцев забросала камнями полицейский участок. В Рыбарже ранено четырнадцать чехов, в том числе восемь полицейских. В Пернштейне убит солдат. В Трутнове убит ножом словак.

В конце концов в восьми пограничных районах ввели осадное положение. Вновь была вынуждена вмешаться армия. Главари судето-немецкой партии, перейдя границу, укрылись в Германии. Гитлер угрожал войной. Чемберлен задабривал его. Он намеревался купить мир, и в качестве платы за него предлагал Чехословакию: «Мы заставим Чехословакию добровольно отдать пограничную территорию, населенную немцами».

Зденек Штепанек взволнованным голосом прочитал по радио сообщение, что правительство вынуждено пойти на уступки.

Люди, охваченные ужасом, вышли на улицы. Стихийно организовывались демонстрации, митинги протеста. Позор Англии и Франции! Дайте нам оружие и мы постоим за себя!

Правительство подало в отставку. Его заменил кабинет чиновников во главе с генералом Сыровы, одноглазым героем битвы у Зборова. Народ рукоплескал, кричал «ура».

Поручик Отакар Ярош и его друзья в восторге. Будем защищаться! Покажем им, где раки зимуют!

Гитлер в Годесберге заставлял себя упрашивать. Фюреру уже было мало того, что давал ему Чемберлен из чужого кармана. При сделке надо ведь немного поторговаться, а это была солидная сделка.

Чехословацкому правительству в доверительной форме посоветовали: объявляйте мобилизацию!

Оно послушалось. В конце концов это совпадало с волей народа.

По радио прозвучал призыв: «Задержитесь у своих радиоприемников». Это произошло 23 сентября в 22 часа 30 минут. Диктор взволнованно читал:

В воинские части хлынули резервисты с чемоданчиками в руках. Решительные, с чувством собственного достоинства, гордые за свою родину. Поручик Отакар Ярош был твердо убежден, что эта армия не отступит, и никто не сможет ее победить.

Через неделю атмосфера накалилась до предела. В Мюнхене собрались главы четырех держав, чтобы решить участь Чехословакии. Представитель чехословацкого правительства покорно ждал за дверью результата этой встречи.

Потом радио разнесло по стране голос генерала Сыровы. Уста героя произносили далеко не героические слова. Он, видите ли, не может взять на себя ответственность гнать народ на бойню.

Капитуляция? И все же капитуляция. Трусы. Что-то разбилось вдребезги. Где-то внутри, в душах людей. И в душах солдат. Что-то разбилось на куски и в солдатской душе поручика Отакара Яроша.

Произошло то, о чем говорил Клемент Готвальд в постоянном комитете Национального собрания 11 октября 1938 года:

Одним из резервистов, которого касалась объявленная мобилизация, был почтовый служащий Йозеф Касал. Вот что он рассказывает:

Поручик Йозеф Касал зашел в следующую комнату и представился командиру резервной роты. Он был назначен начальником полевой почты номер 12, расположенной в Ужгороде. На третий день отбыл по месту назначения с приданными ему людьми. С 1 октября 1938 года во всей армии начала действовать полевая почтовая служба. Военнослужащие получили почтовые принадлежности и каждый написал семье и знакомым, как ему служится и по какому адресу они должны ему писать. Йозеф Касал отослал листок полевой почты жене в Несовице, а на следующий день для уверенности послал еще один. Прошла неделя. Из центральных областей страны бойцам приходили открытки, но Касал по-прежнему ничего не получал. Он снова написал. И опять никакого ответа. Йозеф забеспокоился. Почему нет писем? Неужели что-то случилось с женой?

Неожиданно открылась дверь и в комнату в свойственной ему манере быстро вошел поручик Ярош. Его лицо выдавало озабоченность и спешку.

— Немедленно попроси отпуск и поезжай в Богумин, — заговорил он, не поздоровавшись. — Твоя жена с дочерью там. А Богумин заняли польские войска. Жена все это время о тебе ничего не знает. Она не может уехать из Богумина, но ей удалось как-то переправить письмо в Остраву, адресованное тебе.

— Но почему она в Богумине? — спрашивает пораженный этой новостью Касал. — Ведь она же должна быть у знакомых в Моравии!

Об этом Ярош ничего не знал. Перед поручиком Касалом встала трудная задача вызволить семью из занятого Богумина. У него при этой мысли даже мурашки по спине побежали. Он сердечно поблагодарил Яроша за доброту и порядочность, ведь путь до Перечина, где располагалась полевая почта номер 12, был немалый и нелегкий; если бы оттуда написали сюда письмо, оно бы пришло только через несколько дней… Он попросил Яроша подождать и побежал к адъютанту начальника пограничной области 42 просить разрешение на отпуск.

Адъютант выслушал его и приказал офицеру канцелярии выписать отпускные документы.

— Не ставь там число окончания отпуска. Касал вернется, как только все устроит.

Адъютант посоветовал ему ехать до Богумина в гражданской одежде. В Моравской Остраве зайти в местные гарнизон и получить там документы для предъявления польским властям. На прощание сказал:

— На полевой почте мы тебя заменим пока кем-нибудь. Счастливого пути!

Касал попросил Яроша съездить в Прешов и получить в батальоне сверток с его гражданской одеждой. Он же должен сделать в Перечине кое-какие неотложные служебные дела, а потом его подбросят в Прешов на грузовой машине.

Когда Касал прибыл в батальон, Ярош уже ждал его с полученной одеждой. Все пока шло нормально. До отъезда поезда еще оставалось немного времени, и оба офицера успели поговорить. Потом Ярош проводил Касала на вокзал, крепко пожал руку:

— Ну, Йозеф, желаю тебе успехов!

Дело это было трудным и требовало немало времени, но все же Йозефу Касалу удалось перебазировать жену с дочерью в Остраву, а потом грузовым вагоном даже вывезти из Богумина и другие вещи.

Йозеф Касал, надпоручик запаса, свидетельствует о таких особенностях характера Отакара Яроша, которые не нашли отражения в официальной характеристике, данной его командиром в то время: чуткий, бескорыстный товарищ.

Эти черты характера проявились вскоре снова. Послушаем еще надпоручика запаса Касала.

Йозеф Касал, все еще одетый в форму поручика войск связи, вспомнил об Отакаре Яроше. Он, наверное, сможет ему как-нибудь помочь. Касал поспешил к казармам батальона связи.

Ярош выслушал, что произошло с другом, и на скулах его заиграли желваки:

— Вот гады! — холодно произнес он.

Потом Ярош зашел в соседний кабинет к командиру резервной роты. Через минуту он вернулся.

— Отпуск тебе дадим мы, а когда вернешься, получишь подтверждение, что ты был демобилизован позже.

Касал, таким образом, мог заехать на несколько дней домой. Побыть немного с семьей, решить неотложные дела…