Его звали Отакар

ДЫХАНИЕ ФРОНТА

Вид у местности, по которой в феврале 1943 года ехал поезд с чехословацкими бойцами, был далеко не приглядный. Еще совсем недавно здесь шли бои. Из окошек и приоткрытых дверей теплушек видны мерзкие следы войны. Разрушенные, сожженные дома, заводы, целые деревни и города. У одного дома взрывом бомбы сорвало его верхнюю часть и с улицы теперь было видно застланную кровать, умывальник, стоящий рядом раскидистый зеленый олеандр. Закопченный каменный забор, из земли торчит несколько обгорелых стволов деревьев — все, что осталось от фруктового сада. Вокруг сплошное пожарище, на белом снегу черные кратеры разрывов бомб.

Семь месяцев хозяйничали здесь фашисты. А отступая под ударами Красной Армии, уничтожили все, что могли.

Не доезжая Воронежа, поезд резко затормозил. Как и несколько раз вчера и позавчера, чехословацкий эшелон пропускал вперед поезда, везущие на фронт танки, орудия, боеприпасы. Для них всегда горел зеленый свет. Так и должно быть, фронту крайне нужны пополнения.

Вдоль железнодорожного полотна, мимо поезда по протоптанной в снегу тропинке мальчик в черном ободранном пальтишке и засаленной солдатской ушанке с трудом тащит большую тележку, нагруженную дровами. Ему лет тринадцать, не больше. Неожиданно тележка перевернулась, дрова рассыпались. С минуту паренек нерешительно топтался у перевернутой тележки, потом нагнулся и принялся ставить ее вновь на колеса. Тонкие его ноги болтались в огромных валенках. Наконец тележка на колесах, и паренек начинает собирать дрова.

Надпоручик Ярош следил за ним через приоткрытые двери вагона. Ему стало жаль паренька.

— Подожди, я тебе помогу! — крикнул Ярош и, подбежав, быстро, двумя руками стал собирать поленья. Через полминуты все дрова были в тележке. Мальчик благодарно смотрит на военного в незнакомой форме. Серые большие глаза блестят на худеньком лице.

— Спасибо, дядя, — весело сказал он.

Ярош завел с ним разговор.

— Ты оттуда? — показал он движением головы на кирпичные трубы пепелищ.

Мальчик кивнул.

— Что здесь произошло?

— Сначала фашисты выгнали нас всех из домов, потом начали расстреливать взрослых. Дядю Афанасия тоже застрелили, много тогда убили народа. Потом в каждый дом занесли… такие зеленые ящики и протянули провода… Нас отогнали подальше, так что мы видели это издали… Все сразу взлетело на воздух… И вот что осталось… — выдавил мальчик из сжавшегося от душевной боли горла и кивнул головой в сторону руин. По щекам его текли слезы, похожие на прозрачные сверкающие бусинки.

— И где же ты живешь?

Паренек всхлипнул.

— Здесь мы жили. — Он поднял руку в огромной порванной рукавице. — А теперь я живу вон там. — Он снова приподнял руку и показал в другом направлении. — Тетя Паша взяла меня к себе.

— А где твоя мама?

Мальчик зарыл подбородок в дырявый шерстяной шарф, обмотанный вокруг его худой шеи, вытер тыльной стороной ладони слезы.

— Не плачь! — Ярош положил ему на плечо руку. — Не плачь!

— Застрелили ее, — произнес паренек почти с яростью. — Фашисты!

— Не плачь, дружок, — привлек его Ярош к себе. — Мы этим мерзавцам отомстим… и за твою маму.

Паренек гордо поднял голову.

— Папа мой тоже солдат, он сейчас воюет. Только не знаю, где. Если вы его, дядя, встретите, то скажите, чтобы он мне написал.

— Конечно, я ему скажу, — успокаивает его Ярош. — Пойдем со мной. Тележку оставь здесь. Никто ее не возьмет. — Он взял паренька за руку и повел к вагону-кухне. Из его трубы валил густой дым. Из двери высунул голову повар в белом переднике, надетом поверх формы. Розовощекое пухлое лицо озарилось широкой улыбкой.

— Ребята! — крикнул Отакар. — Дайте этому парню поесть.

— Есть, пан надпоручик, — отсалютовал повар и повернул голову к кому-то внутри вагона. — Франта, дай сюда порцию гуляша. Как тебя звать-то?

— Витя.

— Порцию гуляша для Вити!

Вите подали руку, помогли забраться в теплушку, посадили на ящик и поставили перед ним миску, наполненную дымящимся, ароматным мясом с картошкой и подливкой. Паренек жадно набросился на еду. Он брал гуляш по полной ложке, да еще прикусывал хлеб.

Повара улыбались:

— Вкусно?

Витя даже не мог ответить, так у него был набит рот. Он только восторженно кивал. Пока он ел, повара положили ему в карманы сахар и сухари. Он не мог надивиться, почему это дяденьки к нему такие добрые. Они еще помогли ему слезть по ступенькам вниз. Парнишка заспешил к своей тележке, поминутно оглядываясь и махая рукой добрым дядям в белых фуражках. Ему хотелось увидеть еще раз высокого красивого офицера, который привел его к ним, но того нигде не было видно. Надпоручик Ярош в это время уже проверял состояние оружия в своих взводах.

Фигурка паренька все удалялась и удалялась, пока совсем не исчезла из глаз.

В вагонах слышатся команды дневальных: «Приготовиться к завтраку!»

— Откройте! — постучал солдат в вагон, в котором ехали девчата. — Завтрак.

Сегодня по вагону дежурит Аничка Птачкова. Она с шумом открывает дверь, принимает еду. В хорошо натопленную теплушку проникает морозный воздух, ветерок бросает туда снежную колючую пыль.

— Побыстрее давайте, что там принесли. Копуши, все тепло нам выпустите, — долетел чей-то голос из угла вагона.

Аничка как раз наклонилась, чтобы взять термос с горячим чаем, как вдруг кто-то снаружи, не видя ее, резко нажал дверь. Она не успела увернуться. В глазах девушки зарябило от удара, в голове загудело, все перед ней закрутилось, поплыло… Молодая санитарка почувствовала, как по лицу ее ручейком стекает кровь.

Подружки отвели ее в медпункт. Девушка шла с трудом. Главный врач батальона, неразговорчивый доктор Энгель, ни о чем не расспрашивал. Ему сразу стало ясно, что и как произошло. Он со знанием дела осмотрел длинную глубокую рану на голове девушки. Потом принялся за дело. Вот и первый раненый. Буквально в течение одной минуты рана была промыта и дезинфицирована. Зашивал ее Энгель без наркоза.

Аничка, стиснув зубы, превозмогает боль. Она ужасно не хочет, чтобы кто-нибудь услышал ее стоны или крики. Но все же голова ее нет-нет да и задрожит от чрезмерного напряжения, а зубы начнут выплясывать дробь.

— Тебе не плохо? — спросил ее участливо доктор.

Она покачала головой.

Операция продолжалась не более десяти минут.

— Теперь все будет хорошо, — успокаивает девушку доктор, наложив последний, одиннадцатый шов. — Вот и все!

Она поблагодарила его взглядом.

— Теперь отдохни, вечером тебе дадут порошок, чтобы ты лучше спала, а завтра я на тебя еще посмотрю.

Девчата привели ее в теплушку и уложили на нары. Аничка заметила появление новой вещи — черной пуховой подушечки.

— От кого это, девчата?

— От милого, разумеется, — шутливо произнесла одна из них. — Сам сюда с ней притопал.

— И даже совсем не покраснел, — добавила другая.

Они разыгрывали ее, как и договорились заранее. Но Аничке было не до шуток.

— Командир батальона прислал тебе эту подушку, — решила сказать правду Аничкина подружка Власта Павланова.

Поезд тронулся, постепенно набирая скорость. Под вечер, когда состав с чехословацкими бойцами снова остановился, доктор Энгель зашел к своей первой пациентке. Он снял с головы Анички повязку и довольно долго рассматривал свою работу. Рана затягивалась хорошо. И сама девушка сказала ему, что ей стало значительно лучше.

— Если дело у нас так и пойдет, девочка, то к свадьбе у тебя от раны и следа не останется, — пошутил он, уходя, хотя и знал, что на самом деле так, конечно, не будет. — Ты свое уже получила, — улыбнулся он, — значит, на фронте останешься целой и невредимой.

Из Оранок их неожиданно перевели в другое место. Почему? В окрестностях этого населенного пункта была замечена немецкая дипломатическая машина. Естественно, советское командование не хотело допустить того, чтобы немцы разнюхали о существовании лагеря чехословацкой воинской группы.

Поезд стоял на станции Зимяники с самого утра. Было лето 1940 года. Погрузка продолжалась недолго, но состав тронулся только около шести вечера.

Кругом, насколько хватало глаз, простирались желто-зеленые поля, злаковые культуры уже наливали тяжелый колос. Время от времени поля сменялись сочно-зелеными неповторимыми лесами с белевшими стволами русских берез. В лучах заходящего солнца заблестела река, несшая свои воды между глинистыми обрывистыми берегами. Там и тут появлялись кучки деревянных домиков, возле которых мирно паслись стада коров черно-белой масти. Пастухи махали рукой вслед удаляющемуся поезду. Кругом поля, необъятные луга, покрытые ковром степных трав. Местность равнинная, но иногда в окно поезда были видны холмы и овраги. По широкой укатанной дороге в степи едет телега. Возница в длинной рубашке, подпоясанной ремнем, подгонял не торопившуюся лошаденку… И всякий раз, когда у иностранца могло создаться впечатление, что поезд проезжает по сказочной древней матушке Руси, неожиданно появлялись высокие мачты линий электропередач, асфальтированные дороги, по которым сновали автомобили, огромные корпуса заводов и фабрик с высокими трубами, большие железнодорожные станции и вокзалы, полные людей, везде красные звезды, лозунги, написанные белилами на красном полотне.

День близится к концу. У земли начинают сгущаться сумерки, которые вскоре превращаются в темень. За окнами теперь мелькают огоньки деревень. Миновали станции Арзамас, Муром… Куда же мы едем? — размышлял мысленно Отакар Ярош. С Францией покончено. Ее уже, наверное, ничто не спасет. А если капитулируют и англичане, то что будет тогда с нами?

Около полуночи поезд остановился на маленькой станции Боголюбово. Бойцы мирно спали в вагонах. Ничего особенного не происходило. Это была не первая станция, где остановился их эшелон.

Время шло, темнота постепенно редела. Около четырех утра подполковника Свободу разбудили. Прибыл курьер из Москвы с приказом немедленно отправить на Запад очередную группу чехословацких эмигрантов. В списке значился шестьдесят один человек, в том числе несколько женщин и детей.

— Они поедут прямо отсюда? — с удивлением спросил подполковник.

— Да, — ответил курьер в форме офицера. — Отсюда в Одессу, а из Одессы в Стамбул. Там ими займутся ваши представители.

— Объявите построение, — приказал подполковник Свобода дежурному по штабу.

— Выходи строиться! — раздалось по станции. Дневальные в вагонах дублировали команду. Через несколько минут двери стали шумно распахиваться. Люди из теплушек выходили сонные, с всклокоченными головами. Станция сразу наполнилась голосами, топотом многих ног.

Группа построилась в три шеренги на лугу за зданием вокзала. Нетерпеливое ожидание. Что им скажут? Поручик Бедржих своим металлическим голосом начал выкрикивать фамилии.

В это время на привокзальной площади остановились в облаках пыли двадцать грузовых машин. Они приехали за теми, кто не значился в списке. Куда их повезут теперь? Об этом никто не знает. Даже подполковник Свобода. Все места расквартирования чехословацкой воинской группы держались в строгом секрете из-за действий немецкой разведки.

Обычные в таких случаях прощания. Остающиеся в Советском Союзе чехословацкие политэмигранты выносят свои вещи из вагонов и строятся у машин.

В путь. У каждого в глазах читалось любопытство. Автомобили подпрыгивали на кочках, взбирались на возвышенности и опускались вниз, как корабли на волнах. Ребята держались за борта, глотая пыль, поднятую колесами. Солнце между тем поднялось уже высоко над горизонтом и начинало припекать.

После получасовой езды по степи грузовики перевалили через вершину Поклонной горы, и перед сидящими в машинах неожиданно открылся чудесный вид на полого спускающуюся равнину, окаймленную лесом и полями. Спереди вдали неясно проступали контуры города, вздымавшего вверх многочисленные колокольни и купола церквей. Купола с крестами и высокие колокольни то скрывались из виду, то вновь появлялись, в зависимости от того, спускалась или поднималась дорога. И вот наконец вынырнули низкие пирамидальной формы жестяные крыши, потом показался во всей красе кремль с белокаменным собором и колокольней, окруженный стенами, выкрашенными в красный цвет, башни монастыря, раскидистые сады.

Грузовики въехали на улицу с рублеными деревянными домами, сделанными в старинном русском стиле. Под некоторые из них были подведены каменные фундаменты, побеленные известкой. Сразу бросалась в глаза необыкновенно богатая резьба наличников на окнах, украшений над дверями веранд. Старые деревянные заборы скрывали дворы с сараями и сады. Город Суздаль распростер перед чехами и словаками свои улицы и улочки. Он выглядел так, как выглядит большинство старинных русских городов. Немного обветшалым. В нем даже запах был какой-то особенный — запах старины. Он горделиво показывал слегка замшелую красу своих церквей, колоколен и монастырей, из которых исходила хмурая задумчивость старых времен. По-деревенски одетые прохожие с любопытством глядели на проезжавшие машины и сидевших в кузовах мужчин. Ближе к центру города больше стало двух- и трехэтажных домов. Неоштукатуренные стены их были окрашены в белый и светло-желтый цвета.

Автомобили проехали просторную площадь и снова запетляли по улицам, заполненным многочисленными повозками и пешеходами, пока сидевшие в них люди не увидели с левой стороны высокие зубчатые стены с могучими башнями на углах. Колонна направилась к воротам в четырехгранной высокой башне с портиками. Тяжелые, окованные железом ворота с грохотом раскрылись, и машины одна за другой въехали во двор монастыря.

С деревьев и крыш с карканьем взлетели стаи ворон.

Спасско-Ефимовский монастырь в то время пустовал. Чехословацких воинов ожидали здесь чисто выбеленные комнаты с голыми стенами, в углах были сложены бруски и доски для нар, здесь была столовая с кухней, умывальные комнаты, мастерские и склады.

Рядовой и сержантский состав располагался поротно, офицеры селились отдельно. Монастырь наполнился шумом и суетой. Каждый получил джутовую наволочку для матраца, в столярной мастерской их набили ароматно пахнущими стружками. В комнатах весело застучали молотки: новоселы сколачивали нары. При этом все с нетерпением ожидали сообщений с западного фронта, но в тот день никто не получил никакой информации о том, что же там творится. Впрочем, хороших новостей оттуда быть не могло.

Вскоре жизнь в лагере вошла в нормальную колею. Советский начальник лагеря Коротков уважал чехословацкое внутреннее самоуправление, так же, как и раньше, согласно чехословацким уставам производилось ежедневное построение, назначались караулы и внутренний наряд, в пределах возможного проводились занятия и обучение рот, снова начала функционировать и офицерская школа.

Трубач Вацлав Коржинек, любивший и заботившийся о своей сигнальной трубе, словно мать о маленьком ребенке, начинал день веселой мелодией подъема: «Та-та, та-та, та-та, та, та». Вечером над городом разносилось лирическое: «Та-та-тада…»

Когда Вацлав трубил сигнал к обеду, он всегда добавлял несколько аккордов из какой-нибудь народной песни, которая подсказывала бойцам, что они получат на обед. Например, когда труба выводила: «В горах сеют горох…» — всем сразу становилось ясно, что будет гороховая каша.

С питанием сначала были проблемы. Скромные порции не могли никого как следует насытить. Поэтому большинство членов группы, в том числе и офицеры, не упускали возможности выходить на разные работы за пределы лагеря, за которые давались специальные продуктовые пайки.

Каждый стремился извлечь пользу из того, что он умеет делать. Коротков, довольный тем, что в лагере есть представители многих специальностей, организовывал для них выполнение различных работ в городе.

Некоторые ездили на повал деревьев, другие штукатурили здания или выполняли малярные работы. Дочкал стеклил окна и чинил зонтики. Шмольдас, оказалось, неплохо разбирался в таком тонком деле, как ремонт и настройка пианино, Янко стал специалистом по швейным машинам. Еник, архитектор по образованию, принял участие в разработке проекта небольшой плотины на реке Каменке и сам принял участие в ее строительстве. Известный шутник и балагур Недвидек работал в пошивочной мастерской и шил для друзей куртки, чтобы они не ходили все время в казенных ватниках. Мах с Коржинеком стучали кувалдами по раскаленному железу в кузнице. А Ярош? Ярош, разумеется, чинил электрооборудование. И ездил с Квапилом в город за продуктами для лагерной кухни.

Часовых дел мастер Франек починил и запустил где-то в городе стоявшие уже десятки лет старинные башенные часы. Это не был бы Франек, если бы он полученные в качестве вознаграждения деньги не пропил все до последней копейки. Домой его пришлось везти на двуколке. Людям, которые участливо спрашивали, что с ним случилось, отвечали, что на него свалился колокол.

Открылся даже мелкий промысел: один обжаривал для продажи рыбу, другой продавал гренки. Кто-то установил, что листья на одном из деревьев в монастырском саду хорошо курятся и их можно использовать как табак. В течение нескольких дней все листья с бедного дерева были оборваны. Другому пришло в голову, что меню лагерной столовой можно разнообразить мясом галок и грачей, которые в несметном количестве гнездились на деревьях и в монастырских крышах. Начался массовый отлов птиц и несметное их количество сразу поубавилось.

Коротков, конечно, ужасно сердился, когда чехословацким ребятам приходили в голову подобные идеи. Хотя, в большинстве своем, они были оригинальными, но результаты их осуществления часто были далеко не смешными.

Увольнения в город управление лагеря не очень приветствовало. Пребывание чехословацких политэмигрантов в этом городе необходимо было держать в тайне. Но попробуйте объяснить молодым ребятам, которые уже целый год живут как попало, что им для нормальной жизни вполне хватит монастырской территории.

Разрешения на выход в город давались не чаще раза в месяц на два часа. Иначе за пределы лагеря выходили только те, кого посылали на какие-нибудь работы. Иногда все строем с песней ходили в кинотеатр, расположенный на центральной площади Суздаля. Там показывали советские и зарубежные фильмы. В фойе кинотеатра время от времени устраивались танцы.

Жизнь нельзя остановить, ребята посматривали на местных девчат, завязывали с ними знакомства. Ярош с Ломским начали ухаживать за двумя симпатичными девушками-агрономами. Девушку, за которой приударял Ярош, звали Клава. У нее были красивые льняного цвета волосы. В связи с тем, что Коротков был совершенно неприступен при выдаче увольнений, обитатели монастыря начали активно искать пути выхода за монастырские стены.

Группа землекопов, углублявшая траншею под канализационную трубу, прорыла одновременно под стеной узкий туннель, через который можно было легко пролезть взрослому человеку. Но Коротков быстро разгадал хитрость, и туннель пришлось зарыть. Естественно, это не остановило людей, жаждавших свободы. Самые смекалистые энергично искали другие возможности бесконтрольного выхода за пределы лагеря.

И вот однажды в темноте несколько первооткрывателей новых путей прокрались к одной из башен за больничным домиком. Полусгнившие двери уже давно не замыкали, потому что внутри башни не было ничего, кроме толстого столба, вокруг которого, очевидно, еще в средние века, шла винтовая лестница наверх, к галерее. Эти лестницы использовались защитниками монастырей во время осады. Что стоило отважным ребятам вскарабкаться на столб высотой около восьми метров, привязать за балку толстый канат и потихоньку спуститься со стены. Путь был найден. Появилась интересная система: кто собирался спускаться вниз, клал на балку камушек, при возвращении он его забирал. Сколько камушков на балке, столько людей в городе. Возвращавшийся последним втягивал канат и прятал его на потолке среди балок.

Бывало, что от нечего делать пускались в озорство. Неустановленные шутники, например, незаметно залезли на колокольню и прикрепили к маятникам колоколов тонкие прочные веревки. Дождавшись вечера, они раскачали из укрытий маятники, колокола звонили, будто сами по себе. Услышав колокольный звон, старушки в городе усиленно крестились и вспоминали старое пророчество о том, что если колокола сами зазвонят, то быть какой-нибудь беде в течение года.

Это, конечно, был не единственный способ проведения чехословацкими военнослужащими своего свободного времени. Так же, как и в Оранках, здесь организовывались творческие вечера с содержательными программами. За деньги, которые остались после продажи в Ярмолинцах нескольких легковых автомобилей, полученных еще в Польше от завода «Шкода» на нужды Сопротивления, в Горьком купили музыкальные инструменты. Возникла капелла. Воваржик с Мисиком продолжали руководить певческим кружком, выступления которого стали неотъемлемой частью каждого торжества.

Хаусхофер, заядлый театрал, сгруппировал вокруг себя знатоков и почитателей театрального искусства. Они разучивали различные пьесы, готовили выступления чтецов, декламаторов. Ребята частью изготовили сами, а частью добыли необходимый реквизит, сделали сцену и кулисы. Бичиште однажды просто потряс публику, выступая в главной женской роли. Спектакль был действительно хорош, и даже члены инспекторской комиссии из Москвы, которые на нем присутствовали, восторженно аплодировали.

Издавались написанные от руки журналы. Любители карт продолжали играть в свой мариаш самодельными картами, шахматисты вырезали из дерева шахматные фигуры. Кстати сказать, Отакар Ярош тоже любил заниматься резьбой по дереву. Он, например, сделал себе прекрасный мундштук.

Как он жил в то время? Так же, как и остальные. Ходил в унифицированном обмундировании, которое им выдали: сапоги, ватные брюки, ватные телогрейки, рубашки, на голове берет с чехословацким трехцветным знаком. Таким его запечатлели документальные снимки. Уже в Оранках он принял участие в организации офицерской школы, даже преподавал в ней. Очевидцы припоминали, что он умел хорошо рассказывать.

В Суздале он стал начальником офицерской школы. Поручик Янко был назначен его заместителем. Десятник Квапил выполнял обязанности ротмистра. Если уж Ярош решал что-нибудь сделать, то переубедить его в этом вряд ли кому удавалось. Особое внимание он обращал на дисциплину и порядок. Здесь он не давал никому спуску, все для него были равны. Однажды кто-то не захотел вставать по команде «Подъем»: Ярош буквально влетел в комнату и стащил нерадивца с кровати. Но, с другой стороны, он мог чисто по-мужски понять ребячьи проделки и закрыть глаза на те или иные нарушения, если провинившиеся честно ему признавались в содеянном.

Один из подчиненных Яроша возвращался однажды в лагерь испытанным нелегальным путем, через стену. Часовые у ворот заметили тень, закричали: «Стой!» и бросились за ним. Нарушитель запетлял между постройками на территории монастыря и в конце концов вбежал в барак, в котором размещалась офицерская школа. Когда часовые вслед за ним ворвались в коридор, неудачный путешественник замер около тумбочки дежурного и притворился, будто он несет службу. Он даже поприветствовал их и отдал рапорт. На вопрос, не вбегал ли в школу кто-нибудь, он заверил, что ничего подобного не было. Начальник лагеря приказал расследовать случившееся.

Нарушителю дисциплины ничего не оставалось, кроме как пойти к Ярошу и рассказать обо всем.

— Они видели тебя?

— Нет, не видели.

— Значит, доказать они ничего не могут?

— Абсолютно ничего.

— Хорошо, можешь идти.

Поручик Ярош зашел в штаб и доложил соответствующему начальнику:

— По приказу командира я произвел расследование о якобы имевшей место самовольной отлучке одного из моих подчиненных. В результате факта нарушения дисциплины кем-либо обнаружить не удалось.

Он всегда любил прихвастнуть своей силой и ловкостью. Даст, бывало, кому-нибудь задание наколоть дров, а когда увидит, что дела у дровокола идут неважно, возьмет у него топор и скажет:

— Ладно, хватит, а то еще по ноге себе тяпнешь.

Ярош быстренько заканчивал работу.

По приказу эмигрантского правительства из Суздаля на Запад регулярно продолжали отбывать транспорты с чехословацкими военнослужащими. Они сначала направлялись в Москву, а оттуда в Одессу. В Одессе осуществлялась перегрузка на пароход «Сванетия», и тот доставлял чехов и словаков в Стамбул. Численность личного состава группы уменьшалась. Наконец уехал и подполковник Свобода.

Примерно в это время поручик Ломский, находясь в Москве с начальником лагеря, зашел в Воениздат и купил там кипу различных пособий по военному обучению, уставов и наставлений. Было решено организовать для офицеров курсы усовершенствования. Ломский сначала сам основательно проштудировал закупленную литературу, а потом начал проводить занятия с командирами рот и отдельных взводов. С одной стороны, офицеры таким образом заполняли свободное время, а с другой — углубляли свои знания в различных областях военного искусства.

Особенно основательно они прорабатывали пособие, автором которого был немецкий полковник Грайнер. В сборнике были описаны десять примеров боевых действий полка. Автор давал советы, как организовать марш, встречный бой, отступление. Немецкий тактик неоднократно подчеркивал, что командир должен принимать решения самостоятельно, по своему усмотрению, исходя из сложившейся обстановки. В данном случае его действия, расходящиеся с распоряжениями вышестоящего командования, будут оправданы. Такие места в пособии вызывали возбуждение.

Офицеры сидят в помещении. Впереди на сбитых досках прикреплен большой лист бумаги. Поручик Ломский чертит схему боя: полк находится в обороне. Он охвачен противником слева и справа. Первоначально данную ему задачу он выполнить не может. Что должен предпринять командир? Он выводит полк из окружения, нанося по противнику удар одним из своих флангов…

Неожиданно Ярош просит слово.

— Все-таки этот Грайнер, как мне кажется, дурак. Как же это так, что боевую задачу нельзя выполнить? Полк в обороне, хорошо, но боевую задачу-то он должен выполнить. Любой ценой! Разве не так? — Ярош оглядывается по сторонам, ища поддержку в глазах друзей.

Своей оппозицией полковнику Грайнеру Ярош так прославился, что специально ему был посвящен куплет песни, которая была исполнена на рождественском концерте в 1941 году.

Летом 1940 года во время своей первой поездки в Стамбул подполковник Свобода установил, что там до сих пор в условиях крайней нужды и дискомфорта пребывали чехословацкие военнослужащие, которые выехали из Советского Союза в июне месяце. Англия была заинтересована только в летчиках, а переброска остальных воинов на Средний Восток задерживалась. Исходя из этого, Свобода обратился в советское посольство в Турции с просьбой, чтобы оно рекомендовало Советскому правительству приостановить переброску чехословаков в Стамбул до выяснения обстановки. Одновременно он изложил в письменном виде свои соображения о чехословацко-советском военном сотрудничестве.

Советский Генеральный штаб относился серьезно к его предложениям и соображениям. Он уже располагал сведениями о том, что нацистские руководители вынашивают мысль о нападении на Советский Союз. Ему представлялось вполне реальным получать информацию разведывательного характера при посредничестве широко разветвленной разведывательной сети чехословацкого Сопротивления и готовить на случай войны формирование на территории Советского Союза чехословацких частей.

В январе 1941 года подполковник Свобода прибыл в Стамбул во второй раз. Он сопровождал высокое должностное лицо. Людвик Свобода выступал в качестве посредника в его переговорах с представителем чехословацкого зарубежного Сопротивления. Переговоры продолжались неделю.

Сотрудничество, которого неутомимо добивался Свобода, несмотря на многочисленные препятствия, постепенно налаживалось.

С конца января 1941 года седоволосый подполковник снова работает над детальными предложениями и планами, сидя в небольшой вилле недалеко от Москвы. Ему удалось добиться, чтобы остаток чехословацкой части в количестве немногим менее ста человек был оставлен на советской территории в качестве кадровой основы будущей чехословацкой народной армии, в образовании которой он был убежден. Эти благородные устремления приведут его в дальнейшем к сближению с коммунистами. Обстановка постепенно проясняется. С 7 февраля подмосковная вилла поддерживала постоянную радиосвязь с чехословацкой миссией в Стамбуле. Для обслуживания радиостанции, выходившей в эфир из Суздаля, был вызван поручик войск связи Отакар Ярош.

В апреле 1941 года в Москву приехали три чехословацких офицера во главе с полковником Пикой. Речь уже шла о планировании конкретных акций: установление связи с оккупированной родиной, размещение на советской границе с целью проверки беженцев.

Для одной из подобных акций подполковник Свобода рекомендовал и Отакара Яроша.

Группа разместилась в городе Станиславе у подножия Карпат на частных квартирах. Питались в столовой воинской части. Свободного времени почти не было. С утра и до вечера они допрашивали беженцев из Закарпатья. Студентов и горцев. Ежедневно их переходило границу до ста человек. Беглецы рассказывали о режиме террора и насилия, установившемся в Закарпатской Украине после захвата ее фашистской Венгрией, о том, что на восточной границе концентрируются венгерские и немецко-фашистские войска.

Иногда в небе над Станиславом появлялись немецкие самолеты-разведчики, но советским войскам было запрещено по ним стрелять. В то воскресенье, 22 июня, они договорились пойти купаться на речку. Во второй половине дня там должно было состояться какое-то спортивное мероприятие. Однако в четыре часа утра разбудили взрывы бомб. Они не знали, что происходит. Пограничники получили сообщение, что немецкие бомбардировщики атаковали также Фастов и Киев. Было ясно, что началась война. На юго-западной границе СССР завязались ожесточенные бои. Особенно сильным натиск немцев был в направлении Луцка, Львова и Ровно. Майор Паты ударился в панику, но Ломский с Ярошем сохраняли спокойствие. Они видели, что и советские пограничники спокойны, — именно это вселяло в них уверенность, что нападение врага будет отражено.

Однако немцы прорвали фронт во многих местах. На третий день и в районе Станислава началась эвакуация. Чехословацкая группа направляется через Фастов в Киев. В Фастове произошла вынужденная остановка из-за сильного налета на Киев. Стоял жаркий день, на перроне образовалась толчея. Поручик Ломский вышел из вагона, протиснулся к киоску:

— Можно ча́йку попить?

Вместо ответа продавщица показала на него пальцем и закричала:

— Шпион! Шпион! Задержите его! Он сказал ча́йку, а у нас ведь все говорят чайку́!

Подбежали два милиционера. Поручик показал свой документ.

— Простите, товарищ. Все в порядке.

Женщина за прилавком недоверчиво покачивает головой.

Станция Петровцы, и снова инцидент. Они подлезали под вагоном. Ломский в одолженном плаще был так заметен, что тут же всю их группу окружила большая толпа. Возбужденные люди угрожали им кулаками.

Все объяснения были напрасными. Советский командир, сопровождавший группу, вытащил свое удостоверение личности и показывал его всем.

— Удостоверение может достать кто угодно, этим нас не проведешь! Ты, если хочешь знать, голубчик, самый подозрительный!..

Вскоре, конечно, все стало на свои места, и группа благополучно прибыла в Киев. Члены группы получили соответствующий продовольственный паек и стали ждать на киевском вокзале поезда в Москву. Ярош, стоявший в стороне, закурил сигарету. К нему подошел мужчина преклонных лет:

— Можно прикурить, товарищ?

— Ну да, конечно. — Ярош охотно протягивает горящую сигарету, но старик сразу уловил в его голосе чужой, нерусский акцент и тут последовала неприятность. Ломский и глазом не успел моргнуть, как несколько человек подступили к Ярошу и, взяв его под руки, повели на допрос в милицию.

Наконец их долгие скитания закончились в дачном поселке. Усталые, они красноречиво описывают подполковнику Свободе свои приключения. Им дают отдохнуть несколько дней. Они разобрали чемоданы, отмыли дорожную грязь, побрились, переоделись в чистое.

— Ота, погода отличная, пойдем пройдемся, — предлагает Ломский.

Они вышли из дома и не спеша направились по дорожке. Навстречу им шли две девушки. Одна из них вела на поводке таксу.

— Посмотри, — толкает Ота Богоуша локтем. — Вот это женщина. Какая фигура. — И он тут же пошел в атаку. — Здравствуйте, девушки! Какая у вас красивая собака. — Его произношение сразу выдает, что русский язык не является его родным, что, конечно, весьма подозрительно. Только вчера было собрание, на котором говорилось о повышении бдительности. Девушки улыбнулись и пошли быстрее. Ярош пожал плечами: нет так нет, навязываться не будем.

Прогулка их закончилась объяснением в милиции.

Если бы Отакар Ярош был жив и мог бы сейчас вспоминать, он бы, наверное, сказал следующее: «На вилле мы подготовили отчет о своей деятельности на границе. К тому же я обслуживал радиостанцию. Мы пробыли там семь дней. Ломский с Пикой и Свободой ездили в Москву для переговоров с генералом Панфиловым об организации чехословацкой части. Потом мы отбыли в Суздаль. В наше отсутствие остатки чехословацкой группы перебрались из Спасско-Ефимовского монастыря в Покровский».

Все как будто помолодели. Наконец-то и в них могла возникнуть потребность.

Незамедлительно был создан штаб батальона и роты, назначены командиры. Первой ротой стал командовать поручик Ярош, второй — поручик Кудлич, третьей — поручик Янко, пулеметной ротой — поручик Дочкал, противотанковой — поручик Рытирж, технической — поручик Згор, резервной — штабс-капитан Коутны.

Пока что роты были маленькими — всего по семьдесят человек, но все видели в них зародыши будущей чехословацкой армии.

Во время уборки урожая солдаты и офицеры батальона изъявили желание поработать в колхозах и совхозах, чтобы хоть таким образом пока помочь советским людям.

А потом снова обучение и подготовка. Все бойцы попеременно становились командирами взводов, отделений, чтобы усвоить навыки командования. Командиры рот делали у себя специальные пометки о том, кто на что способен из их подчиненных. Все учились работать на телеграфе, осуществляли длительные марши на местности с применением буссоли, а офицеры забивали себе головы решением всевозможных тактических задач.

Оставались минуты свободного времени и на знакомства с девчатами из трудового батальона, расположенного в восьми километрах от Оранок. Девушки рыли окопы, чехословацкие военные называли этот батальон трудовичком. Что такое восемь километров для молодых ног?

Но и девчата не отказывались от приглашений чехословацких ребят посещать организованные ими вечера танцев, на которых в сопровождении офицерского оркестра приятным баритоном пел красавец Рихард Тесаржик. В очередную годовщину Великой Октябрьской социалистической революции они устроили в школе концерт, который прошел при полном аншлаге. В школе собрались люди со всей округи. Устроители концерта получили много денег, которые были переданы в фонд обороны.

Когда в день начала войны советский командир связи приехал на подмосковную виллу, он никак не мог понять, почему на лицах чехословацких офицеров играет улыбка. Как это можно радоваться войне!

Как же им было не радоваться, если для Чехословакии эта война была единственным путем освобождения. Только теперь чехословацкие воины знали точно, что Гитлер будет разбит.

Вечером по английскому радио выступил Черчилль. Этот самый последовательный противник коммунизма, как он сам себя часто называл, неожиданно в горячих выражениях высказал свою восторженность русскими солдатами, насмерть стоящими на пороге свей Родины и защищающими свои дома, в которых молятся их жены и матери. Он заявил, что Англия никогда не будет вести с Гитлером никаких переговоров и что она стоит на стороне Советского Союза. Наконец-то стало вырисовываться то, что еще в августе 1934 года предлагал Советский Союз. Начала складываться коалиция демократических стран. Как же было не радоваться чехословацким военнослужащим на тихой вилле под Москвой, так же, как и в суздальском лагере, на Среднем Востоке, в Англии вместе со всеми, кто остался дома, на покоренной родине!

Началась справедливая война против фашизма за освобождение порабощенных народов.

Гитлеровские войска наступали. Но при этом каждый день они теряли четыре тысячи человек. Позже эта средняя численность ежедневных потерь возрастет до пяти тысяч человек. Потоки крови. Ради чего? Ради великой Германии? Ради Гитлера и его своры!

Но и на советской стороне были потери. Погибали мужественные воины. Потери первых дней вызывали боль и огорчения. Но ни в коем случае не безнадежность. 3 июля вся страна слушала голос Сталина:

Вся страна слушала эти слова не только с волнением, но и с сознанием собственной силы. В толще масс созрела непреодолимая решимость: «Все для фронта, все для победы».

Несмотря на то что все усилия Советского правительства были направлены теперь на то, чтобы остановить фашистское наступление и разгромить агрессора, подготовка к созданию чехословацкой части вступила в решающую фазу.

С начала войны не прошло и месяца, а уже 18 июля 1941 года было подписано советско-чехословацкое соглашение о совместных действиях в войне против фашистской Германии.

Чехословацкие бойцы, находившиеся в Суздале, твердо верили в победу советского оружия. Они добровольно вызвались работать в колхозах, чтобы, не имея пока возможности надеть военную форму и уйти на фронт, заменить на время в ряде хозяйств призванных в армию мужчин.

Обстановка на фронте складывалась тяжелой. В управлениях Генерального штаба Красной Армии работа шла днем и ночью. Вскоре был разработан проект соглашения. Оно было подписано 27 сентября 1941 года.

Военнослужащие, члены Восточной группы чехословацкой армии, в которой осталось около ста человек личного состава, уже знают, что они останутся в Советском Союзе и выступят в качестве ядра будущей воинской части. С нетерпением проходят они необходимый курс обучения. Их переполняют энтузиазм и желание побыстрее попасть на фронт.

Из Покровского монастыря, стоявшего на берегу реки Каменки, в середине октября 1941 года их вновь переселили в Оранки. На этот раз их разместили в двухэтажном строении, где весной прошлого года, когда они сюда прибыли, жили сотрудники советского лагерного управления. Рядом за колючей проволокой находились сотни немецких военнопленных. Небритые, угрюмые, они трусливо подходили к колючей проволоке и клянчили сигареты. С некоторых из них, однако, еще не слетела спесь. Каждым своим движением эти вояки показывали, что они принадлежат к непобедимой армии, которая через месяц, самое большое через два, повергнет Россию, как сгнившее дерево. Такое соседство было не по нутру нашим ребятам, но они успокаивали себя мыслью, что через пару месяцев их уже здесь не будет.

Рождество в тот раз было уже веселее, чем в прошлом или позапрошлом году. Хотя… надо еще подождать, как все сложится.

Сержанты располагались на втором этаже, офицеры на первом. Это, конечно, было не совсем правильно. Разумеется, в армии должно быть различие между теми, кто отдает приказы, и теми, кто эти приказы должен выполнять, но все должно иметь свои пределы. Это же были не простые солдаты мирного времени, у которых на уме одно — оттрубить побыстрее положенный срок, да домой.

Рождественский ужин прошел. На него подали жареную рыбу с картофельным пюре. А что дальше? Сержанты сидели в комнате и пили спирт, разведенный водой. «На здоровье, друзья! Сегодня можно пить и лить слезы, — что кому заблагорассудится. Ничего другого в нашей программе нет. Я лично буду хлестать спирт!» Свободник Иржи Ветвичка, крепкий, приземистый парень, уже изрядно выпивши. Сегодня он быстро набрался, загрустив в этот праздничный вечер о родном доме. Хоть бы на минутку там оказаться! Съесть бы тарелку рыбного супа с икрой и булочкой. Такой суп умеет варить только мама. И хороший кусок запеченного в духовке карпа, а потом выпить чай с ромом, закусывая пирожным. Раздали бы у елки подарки друг другу. Маме передник, сестре кофту, папе вирджинскую сигару. А ему достался бы, скорее всего, галстук или рубашка, а может, теплые кальсоны, одним словом, непременно какая-нибудь нужная вещь…

— Проклятие, ребята, налейте мне еще!

Немцы за колючей проволокой пели… «Спокойной ночи, счастливой ночи…» Иржи это действовало на нервы. Ужасно. Как они смеют сейчас петь? Воспоминания о доме обострили его нервы, превратили все его тело в больной нарыв. Чуть дотронься — и он заревет от боли и злости.

Эвакуация из Москвы государственных органов и зарубежных представительств, в том числе посольств и военных миссий, в Куйбышев хотя и задержала выполнение соглашения, но уже в начале декабря 1941 года представитель Генерального штаба Советской Армии генерал-майор Панфилов привез в Куйбышев одобренное решение. Советское правительство дало согласие на организацию чехословацкой мотомеханизированной бригады в СССР. Без всякого промедления можно приступать к формированию ее первого батальона. В качестве гарнизона для будущей чехословацкой части выбран город Бузулук.

То, что два года назад показалось бы благим пожеланием, теперь становилось реальным фактом.

Конечно, два года для людей, не имевших определенных перспектив на будущее — долгое время. Но ничего так хорошо не испытывает глубину и силу характера, как длительное ожидание в тяжелых условиях. И ничто так не закаляет душу человека, если он, конечно, не сдается и не покидает рядов единоверцев.

Действительно, человек не должен бессильно покоряться судьбе. Люди никогда бы не достигли больших высот, если бы они не стремились неутомимо к тому, что на первый взгляд казалось недостижимым.

Так было и будет всегда. Вера чехов и словаков, что именно отсюда, из России, ведет ближайший путь домой, укрепилась еще больше после того, как гитлеровские войска потерпели первое тяжелое поражение под Москвой.

В далеком башкирском городе Уфе в здании Коминтерна Клемент Готвальд набрасывал директивы, которыми будут руководствоваться коммунисты в чехословацких воинских частях.