Его звали Отакар

ЧЕРЕЗ ПОЖАРИЩА

Прошло две недели с того времени, как транспорт 1-го чехословацкого отдельного батальона выехал из Бузулука. 19 февраля 1943 года в 16 часов он прибыл на станцию Валуйки. Обычная картина: разрушенный вокзал и станционные постройки, отремонтированные на скорую руку железнодорожные пути, чернеющие в снегу воронки от разрывов бомб.

Первый этап пути на фронт кончился. Дальше придется идти пешком и только ночью, потому что немецкие самолеты, часто появляющиеся в небе, точно стервятники набрасываются на земле на все, что движется. Отступая, немцы уничтожали все, что могли: железнодорожное полотно, мосты, сжигали деревни, разрушали города.

Между тем фронт отодвинулся к западу от Валуек без малого на 350 километров. Бойцов ожидал трудный экзамен на выносливость и мужество.

Предстояло совершить ночные марши протяженностью от двадцати до тридцати километров. По бездорожью, снежным равнинам, где метут слепящие, колющие лицо острыми снежинками метели и свирепствует двадцатиградусный мороз. Когда мерзнут руки и ноги, а уставшее тело едва держится на ногах, когда лямки вещмешков и ремни оружия впиваются в плечи. Перед рассветом бойцы будут добредать до очередной деревни, указанной в маршруте, уставшие, с растертыми в кровь ногами. В шубах они повалятся прямо на пол и уснут как убитые. А те, кто послабее и возрастом постарше, будут еще идти, с трудом передвигая ноги, будто наполнившиеся свинцом.

Командиры будут покрикивать: «Прибавить шаг! Прибавить шаг! Не останавливаться!» Человек, который упадет и уснет в такой мороз, может замерзнуть. Самые тяжелые тренировочные марши в Бузулуке, которые вызывали недовольство и ругань, теперь будут казаться кое-кому детской забавой…

В 21 час началась разгрузка транспорта. Она продолжалась до половины пятого утра. Между тем пехотные роты батальона начали марш. На следующий день около двенадцати часов голова колонны подошла к деревне Борки. Уставшие люди расположились в домах на отдых. Многокилометровый бросок по заснеженным дорогам в мороз был крайне утомительным. Бойцам было нелегко. Оперативно изданный номер полевого вестника «Наше войско» обращался к ним:

Иногда некоторые подразделения сворачивали с главного пути и шли по местности, пересеченной оврагами, речками. Неожиданно завязли подводы с полевыми кухнями. Все должны были помогать им выбраться из снежного плена. Хуже всего на чехословацких бойцов действовали метели. Временами мело так сильно, что не было видно соломенных вех, обозначавших путь к деревням. Приходилось идти по компасу, утопая по колено в снегу.

К утру солдаты и офицеры начинали засыпать на ходу. Сверхчеловеческое напряжение, монотонный ритм шагов притуплял чувствительность людей, мозг их погружался в состояние полусна. Бодрствовал только один центр, который руководил послушно работающими ногами. Бойцы молчали, разговаривать было не о чем. Сознание их сейчас подчиняло все одному — нужно идти вперед, спотыкаться, падать, но идти.

Первую, вторую, третью ночь идти еще было можно. Ноги кое-как слушались их. День отводился для отдыха. Когда свирепствовала вьюга, яростно бросавшая в лица чехословацких воинов кристаллики снега, то усталость чувствовалась сильнее. В такую погоду, когда хороший хозяин и собаку на улицу не выгоняет, все снаряжение сразу увеличивало свой вес — и валенки, и винтовка, и вещмешок за спиной.

Всякий раз, когда рота перед рассветом прибывала в указанный пункт размещения, бойцы разбегались по домам, сараям, чердакам, где квартирмейстеры нашли теплое место для отдыха. Кроме командиров, охранения и санитарок. Те обходили дома, обрабатывали потертые ноги, лечили простуженных.

Ярош никогда не ложится спать до тех пор, пока не убедится, что все его люди накормлены, здоровы и имеют место для отдыха. Потом еще проверит, как несет службу охранение, зайдет в штаб для получения дальнейших приказов. И только после этого он идет немного подремать. Так было позавчера, вчера, сегодня, так будет завтра и послезавтра.

Не успеешь и глазом моргнуть, как на местность опускаются ранние вечерние сумерки и снова надо собираться в путь. Марш проходит по местам январских боев. Чехословаки идут по пятам отступающего врага. Они видели уже много следов их варварства и дикости. Сожженный и разрушенный Воронеж, опустошенную местность вокруг Острогожска, деревни, от которой остались только печи да каменные фундаменты. Люди ютятся в землянках. Посмотришь один раз на такое и всю жизнь не забудешь, будешь содрогаться при одном только воспоминании: колодец, полный трупов стариков, женщин, детей, некоторые трупы обезображены. Нет, никак не хочется верить, что такое могли совершить люди.

— Это похуже, чем во времена средневековья, — проронил кто-то со злостью в голосе.

Одно дело слушать или читать о варварстве фашистов, а совсем другое — видеть его своими собственными глазами. В сердцах и мыслях бойцов и командиров батальона ширится ненависть к фашистским убийцам.

Как это говорил в Острогожске командующий Воронежским фронтом? Пусть ваши сердца никогда не задрожат от жалости, пусть ваши руки будут твердыми и беспощадными, когда вы будете громить жестоких насильников, врагов своего народа. Гоните их, не переставая, прочь вплоть до нашей общей победы.

«Так и будет», — мысленно давали многие из них в ту минуту клятву у колодца. Нам есть за что их убивать.

Аничка Птачкова держится мужественно. У нее еще болит рана на голове, но она никому не жалуется. Недостаток физических сил девушка возмещает напряжением воли. Не только дойти до очередного населенного пункта, но и добросовестно выполнить свои обязанности санитарки — вот ее девиз.

Пятнадцать минут отдыха, облегчения.

Но для всех ли это отдых?

Один солдат сел на сугроб и громко ругается:

— Сползла проклятущая! Что ни шаг, то мучение. — Он снимает сапог и поправляет сбившуюся портянку.

Волдырь-то какой! Кровавый. Санитарка снимает сумку, ловкими пальцами обрабатывает больное место.

И снова вперед.

Совершенно случайно она заметила, как кто-то из бойцов опустился под деревом, устроился в затишье. Винтовка на коленях, руки глубоко засунуты в карманы шинели. Аничка треплет уснувшего за плечо. Тот заругался, поднял голову, пробормотал что-то и снова втянул голову в плечи.

— Вставай! Надо идти! — не отступает от бойца санитарка.

Тот никак не реагирует на ее слова. На него не действуют даже хорошая трепка и удары по щекам.

— Ну и замерзай здесь! Замерзай! — зло выкрикивает она и делает несколько шагов. Потом оборачивается, — встает! Девушка облегченно вздохнула. Конечно, она бы его здесь не оставила, это был последний способ вывести его из сонного состояния.

— Давай сюда винтовку, все полегче будет, — предлагает она солдату, хотя сама устала дальше некуда.

Аничка забросила за спину винтовку и пошла, покачиваясь. Временами девушка покусывала себе губы и шептала: «Я должна выдержать, должна!»

Бессонные ночи, дьявольская усталость оковами висят на ногах, опускают веки.

Все помогают друг другу, несмотря на звания и должности.

При необходимости один берет другого под руку, второй перебросит на свое плечо винтовку друга, хотя бы на несколько минут. Ярош такой же, как и всегда. И откуда только у него берутся силы? Вот он тянет волокушу с боеприпасами, а через минуту уже подсобляет пулеметчикам, потом несет винтовку того, кто совсем ослаб, кого окончательно вымотали многие километры марша по снежной целине. Он регулярно обходит роту, помогает, советует, распределяет солдат так, чтобы рядом со слабым шел кто-нибудь посильнее, напоминает, когда видит какой-нибудь непорядок, хвалит ловких бойцов, которые из досок быстро сколотили сани.

В одной из деревень в тот момент, когда он опытным взглядом бывалого фотографа наводил свой фотоаппарат на санитарку, которая умело расправлялась с кровавым волдырем на ноге бойца, к нему подошел бледный, худой старичок с очками на носу и редкой седой бороденкой. На ватной телогрейке поблескивала медаль.

— Где ваш командир? Отведите меня к нему! — настаивал он. — Дело требует спешки.

— Что вы хотите? — спрашивает Ярош.

— Я буду говорить только с командиром.

— Я командир.

Бородатый старичок смерил Яроша испытующим взглядом с ног до головы.

— У меня есть предложение.

— Какое?

— Ваши ребята очень устали. И вот я и несколько моих соседей решили постоять вместо них в охранении. Мы все партизаны и чуем фрицев на километр. Это я вам говорю серьезно.

Ярош раздумывает, желая дать такой ответ, который бы не обидел старика.

— Почему вы молчите, товарищ командир? Мы действительно думаем серьезно.

Предложение заманчивое.

— А как бы вы поступили на моем месте? — попытался командир роты отсрочить ответ.

— Как? Я бы ничуть не раздумывал, — не задумываясь, сказал старик. — Так вы согласны?

— Я не могу сказать, что мои бойцы очень уж устали. Они должны привыкать к тяготам военной службы. В бою им будет несравненно тяжелее, — приветливо и в то же время довольно решительно произнес Ярош.

Но старичок не хотел просто так сдаваться. Он продолжал настаивать, уверяя, что на них, старых партизан, можно всецело положиться.

Командир роты хорошо знал, что его солдаты были бы очень довольны, если бы их освободили от утомительной службы после тяжелейшего марша, но он был непреклонен. Его командирское сознание не могло согласиться на какие-то компромиссы.

— Большое вам спасибо за заботу. Но не обижайтесь — предложение ваше я принять не могу.

Партизан пожал плечами и помрачнел.

— Как хотите, товарищ командир. Я только хотел помочь вашим ребятам, чтобы они хорошенько отдохнули, — объяснял он растерянно.

Дорога, по которой тянулись колонны батальона, проходила по местам, сплошь усеянным вещественными доказательствами недавнего разгрома гитлеровцев: исковерканными орудиями, подбитыми танками, остовами сожженных машин и даже еще не убранными застывшими на морозе трупами фашистов…

Иногда уставшие чехословацкие солдаты проходили по деревням, которым удалось избежать разрушений, тем длинным украинским деревням с разрисованными глиняными домиками. Квартирьеры заранее определяли места размещения рот на отдых, и колхозники с нетерпением ждали прихода бойцов.

— Чехословаки идут!

Двери домов гостеприимно раскрываются.

В печке весело полыхает огонь, хозяйка наливает в ушат горячей воды для мытья, по избенке гуляет запах украинского борща. Откуда-то доносятся приятные звуки гармошки…

Валенки будто становятся тяжелее после каждого пройденного километра. Морозы ослабевают, днем снег начинает подтаивать. Из тыловых складов интенданты привезли сапоги, и бойцы с радостью обменяли на них свои валенки.

Недалеко от Волчанска в снегу застряла машина с провиантом. В тот день солдаты и офицеры батальона получили только по четыреста граммов хлеба. Помогли местные органы Волчанска и жители села. Они предложили чехословацким союзникам все, что имели. Вареную картошку, молоко, хлеб.

Кое-где на месте бывших деревень торчат одни лишь печные трубы. Люди живут в землянках. С плачем рассказывают они о гитлеровских злодеяниях. Впрочем, им можно и не рассказывать об этом, бойцам самим все хорошо видно, и горло их сжимается от горечи и жалости. Незабываемы впечатления: «Вокруг бледнеющего месяца образовался большой белый круг, местность погружалась в темноту. Видимость сократилась до нескольких десятков метров. Где-то здесь должно начинаться местечко, древний и славный Муром. Мы уже прошли возвышенность, которая на нашей карте была зарисована квадратиками домов, но никаких строений еще не увидели. По обе стороны дороги возвышаются небольшие холмы. Неужели этот проклятый туман так густ, что мы не заметили из-за него город? Куда по крайней мере подевались дома, которые должны стоять у дороги? Или карта не верна? Командир передового отряда несколько раз измеряет азимут. Все в порядке. Мы идем правильно.

И вдруг кто-то крикнул: «Да ведь это же не холмы, а то, что осталось от домов!» Кровь застыла у солдат в жилах. Никто не произнес ни слова… Все только до боли сжали кулаки. Холмики пожарищ на краю городка, засыпанные снегом и слившись таким образом с местностью, сменились еще более жуткой картиной разрушенных кирпичных стен и сожженных деревянных домов, и торчащими обгорелыми бревнами внутри городка. Бойцы не нашли ни одного целого дома… У одной из кучек пепла и битого кирпича жалобно завыла собака…»

Едва батальон дошел до ближайшего места отдыха, как редактор газеты «Наше войско» сел за стол в хорошо обогретой горнице, вытащил из планшета блокнот и начал писать:

Полковник Свобода периодически обгоняет на санях колонны батальона. Он должен устанавливать контакт с местными советскими органами, воинскими гарнизонами. Иногда он идет с солдатами, подбадривает их.

— Послушай, — сказал он в один из таких моментов ротмистру Квапилу, — многие твои ребята отстали. Иди поучись у Яроша, у него никто не тащится сзади.

Квапил послушался и побежал раскрывать секрет Яроша. Все оказалось гораздо проще, чем он думал. Командир 1-й роты шел не впереди роты, как остальные командиры, а сзади. Он видел все свое подразделение, подгонял отстающих:

— Вперед, вперед! Быстрее! Никаких расслаблений!

Если Ярош видел, что боец действительно выбился из сил и может упасть, он брал его под руку:

— Давай сюда винтовку! — Он снимал с плеча бойца оружие, — Понесу немного. Потерпи. Скоро придем.

Конец февраля, последний день изнурительного перехода. Бойцы преодолевали десятый и последний этап трехсоткилометрового марша. Началась распутица. Снег превратился в слякоть, глина в грязь, обувь намокла, стала тяжелой. Солдатам кажется, что скоро они вообще перестанут поднимать ноги.

К утру, когда горизонт на востоке окрасился в серый цвет, до чехословацких бойцов донесся отдаленный грохот канонады. О близости фронта свидетельствовал и гул самолета. Чей? Наш? Никто не знал. Его не было видно. Скоро они вплотную ощутят дыхание фронта.

В самом хвосте роты идут, собственно не идут, а бредут братья Томановы. Старшего зовут Вилем, младшего Йозеф. Последний день марша, эти последние девяносто километров окончательно их вымотали. Они выбиваются из последних сил. Отстают.

— Да когда же конец-то наступит? — со стоном говорит Йозеф. — Я уже не могу.

— Потерпи! — подбадривает его Вилем. — Скоро мы придем, осталось немного. — Он сам мобилизовал всю свою волю, чтобы, превозмогая невероятную усталость, продолжать тащиться вперед.

Вдалеке вырастали очертания высоких домов. Если бы Томановы хорошенько вгляделись, они бы увидели город. Это был Харьков. Цель их марша. Но они идут с наклоненными головами и потому ничего не видят.

— Давай отдохнем, — предлагает младший.

— Нет!

— Ну хоть минутку, — клянчит Йозеф. — Одну коротенькую минутку.

— Идем! — подталкивает своего брата Вилем. Он знает, что если они сейчас сядут, то встать уже, наверное, не смогут.

— Боже мой, когда же это кончится?

— Через час завалимся где-нибудь в теплой комнате, — утешает Вилем вконец уставшего братишку. — Может быть, удастся поспать и на мягкой постели.

— Не болтай, — процедил сквозь зубы Йозеф. — Чего плетешь всякую ерунду?

Вилем приподнял голову и увидел знакомую фигуру надпоручика Яроша. Оба брата пришли в замешательство. Рота, наверное, уже бог знает где, и они ее задерживают.

— Сейчас нам попадет, — прогудел старший.

Ярош идет им навстречу. Он видит, что один из братьев едва держится на ногах, второй поддерживает его одной рукой, чтобы тот не свалился.

Они остановились перед командиром, опустив глаза. Ярош смерил отставших сердитым взглядом. Он был суров по отношению к солдатам на учениях в Бузулуке. Видимо, надо было с ними обращаться еще жестче, более тренировать.

В памяти командира моментально всплыл один из эпизодов тех бесчисленных двухдневных учений в Бузулуке. В течение обоих дней свирепствовал мороз. Воздух буквально звенел. До казармы оставалось пройти чуть менее двух километров. В нормальных условиях это, конечно, ерунда. Но в тот раз случилось следующее. Небо неожиданно потемнело, ветер усилился, превратился в ураган. И пошел снег. Началась вьюга, как на Урале называют метель. Ветер и снег били в колонну солдат, валили их наземь. Идти стало невыносимо тяжело, видимость совершенно пропала — не были видны впереди идущие товарищи. Морозный ветер швырял в лица колючий снег, залеплял глаза. Такой стихии никто из них еще не видел. Им казалось, что они вообще не дойдут до своей казармы.

В критический момент в голове ротной колонны появился Ярош. В руке он держал моток веревки, который предусмотрительно взял с собой в поле. Он привязал ее к своему ремню, а конец дал двум бойцам, которые шли за ним. Впереди шел конь, везший повозку, тот ни в какую метель не потеряет ориентации, за ним Ярош, а потом державшиеся за веревку два солдата. Они образовывали как бы своеобразный наконечник, который пробивал дорогу вперед. Бойцы добрались до казармы из последних сил. Некоторые не пошли даже ужинать, настолько были вымотаны. Почистив оружие, они сразу легли спать, полагая, что на следующий день после такого пережитого ими ужаса командир даст им отдохнуть.

Но они ошибались. К утру, раньше времени обычного подъема, в роте была объявлена тревога. Мороз на улице стоял трескучий, луна и звезды лили холодный жемчужный свет на заснеженную округу. Временами луну закрывали темные длинные тучи и тогда становилось совсем темно. Солдаты строились медленно, неохотно. На них, конечно, сказалось трудное двухдневное учение. У некоторых разошлись нервы, слышалась брань, недозволенные возгласы.

Надпоручик Ярош стоял во дворе, терпеливо ждал, когда в строй станет последний солдат. В нем поднималась волна злости, но он не давал ей выплеснуться наружу. Злость плохой советчик командиру в воспитательной работе. Он понимал, что бойцы устали, не выспались — но солдат должен научиться переносить тяготы и лишения.

Наконец рота построилась. Бойцы были злые как черти. По выражению лица Яроша они видели, как он зол на них. Ну и пусть злится! Что они, про́клятые, что ли? При этом все знали, что проволо́чки по тревоге или просто так не пройдут. Наверняка будет «индейский поход». Ярош любил его устраивать. Когда рота возвращалась в казарму с сухоречских холмов, частенько раздавалась его команда: «Бегом к казарме марш! Кто быстрее?!» Те, кто добегали первыми, имели право просить внеочередное увольнение. Ярош умел делать из своих солдат настоящих мужчин.

Теперь он стоял посреди двора, ноги слегка расставлены, губы плотно сжаты, руки за спиной, и думал, как наказать свою роту за медленные сборы по тревоге. Он не оставит такое отношение к службе без последствий. Что же такое придумать? И вдруг у него возникла идея.

— Солдаты, — заговорил он, стараясь сохранять спокойствие, — поведение некоторых из вас заслуживает сурового наказания. После моей команды «разойдись» сложить оружие и вновь построиться здесь.

Он подал команду разойтись, созвал командиров взводов и вкратце объяснил им свой замысел.

Еще до рассвета он решил сводить свою роту на экскурсию на завод, который был эвакуирован сюда откуда-то из-под Сталинграда. На заводе делали гильзы для снарядов, работа здесь шла в три смены, и днем и ночью Главный цех был без крыши, ее еще не успели сделать, так что работать приходилось под открытым небом. У станков стояли женщины, старики, дети. Здесь и там горели костры. Время от времени к ним подбегал кто-нибудь из рабочих, чтобы согреть руки и ноги, и вновь бежал на свое место. Стекол в окнах не было и по обширному помещению гулял ледяной ветер, станки были холодными, рукой голой дотронуться опасно, и вот за такими станками стояли молоденькие девчушки в платках и ребята в ушанках, худенькие, под ногами кирпичи, чтобы дотянуться до рычагов, многие без рукавиц, руки красные и распухшие от мороза. А в корзины регулярно падают со звоном только что сделанные блестящие гильзы.

— Смотрите на этих детей у станков, — приказал Ярош солдатам. — Лучше смотрите! И вспоминайте о них всякий раз, когда вам придет в голову заныть по поводу тяжелой жизни!

Бойцы собственными глазами увидели, как самоотверженно трудятся в тылу советские люди во имя победы. Им было о чем подумать. Именно этого и хотел их командир.

…Ярош уже был готов хорошенько всыпать Томановым, припомнить им гордость и честь бойцов 1-й роты, торжественное обещание, принятое ими. Но когда он рассмотрел их получше, то злость с него сразу слетела.

— Что случилось, ребята?

— Мы уже не можем идти, пан надпоручик. Это ужасно, — осмелился произнести Вилем.

— Если бы хоть волдыри на ногах так не жгли. Каждый шаг мучение. Не знаю, как такое можно… выдержать… — объясняет Йозеф. — Ноги как в огне.

— На жалобы сейчас нет времени. Есть приказ и его надо выполнить!

Голос командира звучал твердо, но в нем чувствовалась примесь сочувствия.

— Давай сюда винтовку! — взял он оружие Йозефа. — А ты вещмешок, — обратился Ярош к Вилему. Он забросил винтовку и вещмешок за плечо. — Идем!

Никто из братьев, конечно, не видел, что командир их сжал зубы и лицо его исказила гримаса. Ярош шел впереди, увлекал их за собой. Он никогда не позволил бы показать подчиненным, что он устал.

— Скоро придем. Держитесь, ребята!

Они тащились за ним, стараясь не отстать.

Шли молча. Пальцы их ног одеревенели, лопнувшие волдыри горели огнем. Они вдруг почувствовали, что могут идти быстрее. Вот что значит личный пример командира!

Майор Врбенский обладал способностью прямо смотреть людям в глаза и вести себя с ними без всякой чопорности, подозрительности или недоверия. Подполковнику Свободе понравилась откровенность, с которой он сообщил ему, что его посылает Коминтерн. Привлекала его и необыкновенная активность этого человека. Он принялся за работу без долгих приготовлений. Врбенский к тому же был представителем чехословацкого Красного Креста, осматривал и лечил больных, участвовал в работе призывной комиссии…

Жил он, как мы знаем, вместе с подполковником Свободой в бывшем купеческом доме. Они часто вели длинные открытые разговоры, которые помогали им лучше понять друг друга. Вот и содержание своего письма, в котором рекомендовалась организация в части культурно-воспитательной работы, Врбенский после возвращения из Куйбышева снова подробно обсудил с командиром батальона. В письме он намекнул и о возможности пригласить в часть группу коммунистов — депутатов парламента во главе с Клементом Готвальдом. Они могли бы объяснить бойцам политическую ситуацию и одновременно сами бы поближе познакомились с жизнью и заботами части.

Подполковник Людвик Свобода согласился с майором Врбенским, что солдат действительно нужно закалять не только военным обучением, им в первую очередь надо показать ясную цель их борьбы, сплотить идейно, чтобы они стали едиными частицами одного целого, в бойцов надо вдохнуть понимание того, что впереди их ожидают тяжелые бои. Свобода с восторгом принял мысль, содержащуюся в письме. Он приказывает организовать в части культурно-просветительную работу и, не колеблясь, решает пригласить в батальон чехословацких депутатов, живущих в СССР. Клемента Готвальда он уважает за его бесстрашное поведение в период мюнхенского кризиса, когда он отверг политику капитуляции и выступил за организацию отпора гитлеровскому фашизму. Он охотно познакомится с ним лично. Депутаты наверняка смогут проинформировать бойцов о ситуации дома, на оккупированной родине, о фашизме и его идеологии, о назначении и задачах национально-освободительной борьбы и других проблемах, интересующих их.

По рекомендации майора Врбенского 14 мая он назначил капитана Ярослава Прохазку заместителем начальника культурно-просветительной службы батальона и тут же приказал ему подготовить проект письма Клементу Готвальду с приглашением посетить чехословацкую воинскую часть. На второй день капитан Прохазка представил ему проект письма. Вот как он выглядел:

— Хорошо, — сказал подполковник, взял ручку и поставил внизу свою подпись. — Отправляйте письмо.

— Как мне его посылать, непосредственно адресату или через военную миссию в Куйбышеве?

Подполковник Свобода задумчиво посмотрел на капитана Прохазку:

— Пошлите непосредственно пану депутату. В миссии это письмо задержат и оно вряд ли дойдет до пана Готвальда.

— Есть!

Весть о приглашении депутатов-коммунистов быстро разнеслась по части.

Командир сидел в своем кабинете, когда в дверь кто-то постучал.

— Войдите!

Один за другим в помещение вошли молодые офицеры и застыли с фуражками в руках у двери.

— Что вы там застыли как вкопанные, проходите, садитесь. По какому делу пришли?

— Пан подполковник, — заговорил надпоручик Ярош. — Мы слышали, что вы пригласили к нам коммунистических депутатов…

— Да, пригласил. У вас есть какие-нибудь возражения?

Они заговорили, перебивая один другого. Им такой шаг никак не понятен. Ведь речь идет о представителях одной политической партии, а в армии никогда не допускалась агитация отдельных политических партий. Армия — надпартийный орган. Это приглашение противоречит чехословацким воинским уставам и предписаниям и, несомненно, вызовет в ротах нежелательные последствия. Ведь в части есть представители не только коммунистической партии. Что по этому поводу скажут социалисты, члены народной партии, социал-демократы? В таком случае придется приглашать депутатов всех партий. Это отразится на единстве части, возникнут споры. Надо отменить приглашение.

Командир провел растопыренными пальцами по коротко остриженным серебристым волосам.

— Вы правы, в наших уставах нет такого положения, которое позволило бы нам пригласить депутатов-коммунистов. Но в уставах и наставлениях нет и еще кое-чего многого. Найдите мне там, например, что женщины могут служить в армии связистками, санитарками, быть снайперами. А они у нас служат, и мы в них, откровенно говоря, нуждаемся. Кто скажет, что они не на своем месте? Я пригласил законно избранных народом депутатов чехословацкого парламента. Вас смущает то, что они представители одной партии — коммунистической. Но разве в Польше к вам не обращались представители других политических партий? С вами разговаривали депутаты Гала, Бехине, Шрамек… Почему бы нам теперь не послушать депутатов коммунистов? Я хочу, чтобы они прочитали несколько лекций для офицеров и для всего личного состава…

— Это будет партийная агитация, — возразил кто-то.

Щеки подполковника потемнели.

— Вы хоть знаете, кто такой Клемент Готвальд? Это политик, который был и есть противник Мюнхена, который смело и мужественно требовал в парламенте, чтобы мы не складывали оружие без боя. Можно только сожалеть, что далеко не все наши политики вели в то время такую агитацию. Естественно, приглашение я не отменю, а вам советую хорошенько подумать о том, что я сейчас сказал. Идите!

Они вскочили со стульев как ошпаренные и молча, щелкнув каблуками, вышли.

Предстоящий визит депутатов-коммунистов отчетливо разделил общественное мнение в части. Небольшая группа коммунистов, которые до сих пор скрывали свою организованную деятельность, с радостью ожидали, что вскоре публично будет подтвержден их курс, которого они придерживались в своей агитационной работе. Те, кто были против коммунистов, наоборот, боялись, что коммунисты могут оказаться на коне и завоюют решающее влияние. Большинство же других солдат и офицеров просто интересовало, что нового может принести в жизнь их части этот визит, — они хотели узнать, какие существуют планы относительно дальнейшей судьбы части? Останется ли она в Советском Союзе или уйдет в Иран, как о том ходят слухи?

Клемент Готвальд вместе с Вацлавом Копецким, Йозефом Кроснаржем и Властимилом Бореком приехал в Бузулук поездом 26 мая 1942 года. Они поселились в старенькой гостинице, которая находилась под наблюдением людей из военной миссии. Представители лондонского эмигрантского правительства непременно хотели знать, с кем из части будут встречаться депутаты.

Сразу по приезде в Бузулук Клемент Готвальд договорился с капитаном Прохазкой, что придет к нему в его квартиру. Они сели в палисаднике у неказистого домика, стоявшего вдалеке от центра города. С улицы палисадник был отгорожен высоким деревянным забором, так что мешать им никто не мог. Воздух был напоен запахами начинающегося лета. Клемент Готвальд подробно расспрашивал об обстановке в части, чтобы дополнить свой доклад. Разговор шел о настроении солдат, о стремлении некоторых дискриминировать коммунистов, о взаимном недоверии и разногласиях, о вредных речах, которые подрывают мораль и дисциплину… Затем Клемент Готвальд поговорил и с другими членами батальонного комитета.

Он уже давно регистрировал разницу между мрачными характеристиками ситуации в полку и людей, которые давал в своих письмах радикально настроенный и подозрительный «Фрицек» Рейцин и сведениями, присылаемыми мягким и чувствительным Врбенским. Теперь он хотел на месте разобраться, кто из них прав.

27 мая 1942 года роты батальона направляются к городскому кинотеатру. Организованно подразделение за подразделением входят солдаты и офицеры в зал и занимают места в длинных рядах. Над экраном красный транспарант, провозглашающий здравицу дружбе между советским и чехословацким народами. Постепенно шум в заполненном до отказа зале затихает. Через боковые двери входят гости, сопровождаемые подполковником Свободой и несколькими офицерами. Раздаются аплодисменты. Бойцы переговариваются: «Тот с длинными волосами и высоким лбом Готвальд… А кто же тот, лысый? Копецкий?»

Депутаты и офицеры садятся на сцене за стол президиума, покрытый красной скатертью.

Зал затих в напряженном ожидании. Здесь собрались все офицеры и сержанты и большая часть рядовых бойцов. Подполковник Свобода встает, приветствует гостей и просит пана депутата Клемента Готвальда выступить.

Они уже успели поговорить. Они, правда, знают друг о друге уже давно, но непосредственно познакомились только здесь, в Бузулуке. И сразу нашли общий язык. Их сближает прежде всего единая точка зрения на мюнхенские события. Подполковник Свобода никогда не простит тем, кто руководил тогда государством, кто отдал армии приказ отступить от границ. Клемент Готвальд, хорошо знавший политическую подоплеку сентябрьской капитуляции, ее глубинные причины, роль тогдашних иностранных союзников Чехословакии и коррумпированных буржуазных политических партий, своей бескомпромиссной критикой правительственных чиновников завоевал симпатию подполковника Свободы. Кроме того, оба они мораване, за разговором вспомнили родные места, которые хорошо знали, обычаи, достопримечательности.

Клемент Готвальд подошел к трибуне, тоже обтянутой красной материей.

— Приветствую вас, солдаты и офицеры чехословацкой воинской части в Советском Союзе… — зазвучал в зале выразительный, с хрипотцой голос. — Не только мы, но и весь мир обсуждает и оценивает каждое явление, каждое событие, каждое действие как отдельного лица, так и народов в зависимости от того, приближает оно или отдаляет поражение Гитлера. Разрешите поэтому и мне в своем выступлении воспользоваться этим главным и решающим критерием.

Он говорит о том главном, что произошло в мире после нападения на Советский Союз. Обращает внимание на кардинальное изменение международной обстановки. Особенно это ощущают чехи и словаки, которые после более чем трехлетнего периода немецко-фашистского господства наконец почувствовали дыхание приближающейся свободы. Что же это за сила, которая сбросила Гитлера с головокружительной высоты его грез о мировом господстве? Эта сила — Советский Союз, советский народ и Советская Армия…

Надпоручик Ярош сидит рядом с Антонином Сохором, внимательно слушает. Ему хорошо видно Готвальда, можно даже рассмотреть детали его лица. Ямка на подбородке, тонкие строгие губы, умные смеющиеся глаза, слегка затененные нахмуренными бровями. Это, несомненно, опытный оратор, привыкший выступать и перед толпой под открытым небом и перед депутатами в парламенте. Он говорит не спеша, спокойно, прежде чем произнести фразу, думает, будто взвешивает ее на руке, при этом он не употребляет навязчивых избитых фраз и дешевых жестов лагерных ораторов. Он говорит убедительным, отцовским тоном:

— Понятно, что борьба советского народа и Красной Армии против гитлеровской Германии самым тесным образом связана с национально-освободительной борьбой чехов и словаков. Это должен видеть и понимать каждый, для кого важна судьба нашего народа… Когда 15 марта 1939 года гитлеровские орды наводнили нашу прекрасную страну, наш народ инстинктивно понял, что речь идет не об оккупации в обычном смысле слова, а о попытке германского империализма одним решающим ударом разрешить тысячелетний спор между самой западной ветвью славянства, которая не хотела ничего иного, как спокойно жить на земле своих предков, и между хищным пангерманизмом, который в своем извечном «Дранг нах Остен» и в своем безумном высокомерии отрицал и отрицает право на существование, право на жизнь всех славянских народов. Сознание этого также определяло и определяет отношение нашего народа к немецким оккупантам в стране. Это отношение непримиримой борьбы, борьбы не на жизнь, а на смерть…

Ярош напряг внимание, даже выпрямился на стуле. То, что он слышит, совсем не похоже на коммунистическую пропаганду. Это самая настоящая правда, которую признает каждый честный чех и словак.

— Не один раз за последние столетия проносился военный вихрь через чешские земли: тридцатилетняя война, шведы, бранденбуржцы, наполеоновские войны, пруссаки. Но все это бледнеет перед тем, что нам принесли гитлеровцы…

Поэтому наш народ с первого момента гитлеровского вторжения вел непримиримую борьбу против оккупантов. Когда наши солдаты в сентябре 1938 года отправились на границу и занимали пограничные укрепления, их лозунгом было «Не сдадимся!». И как солдаты, так и народ были полны решимости выполнить этот призыв. Они готовы были пожертвовать самым дорогим своим имуществом, жизнью, но не отступить. К сожалению, случилось иначе: в сентябре 1938 года мы потеряли пограничные районы и укрепления. В марте 1939 года мы потеряли всю страну и все оружие… Главное в том, что наш народ даже после этих потрясений не потерял голову и лозунг: «Не сдадимся!» остался его девизом и при изменившихся после немецкой оккупации условиях…

Раздались аплодисменты, выражавшие согласие бойцов батальона со словами Готвальда. Ярош тоже захлопал. Аплодировали все: и в зрительном зале, и за столом президиума. Да, они согласны. Он вспомнил экземпляр «Руде право», который кто-то сунул ему под покрывало… Нет, мы не сдадимся. Их домюнхенский лозунг продолжает жить. Поручик огляделся. Вокруг просветлевшие лица, страстно устремленные вперед глаза. Он уселся поудобней. Этот Готвальд говорит интересно, такой речи он не ожидал.

— Напуганный Гитлер послал в Прагу одного из своих самых кровавых палачей — пресловутого Гейдриха. Гейдрих начал массовые публичные казни: он приказал публично казнить пятьсот чешских патриотов из всех социальных слоев и из политических лагерей чешского народа. На казнь пошел генерал и солдат, рабочий и крестьянин, ремесленник и интеллигент. Под топором палача пали головы коммунистов, социал-демократов, членов народной, аграрной, живностенской партий, национальных социалистов и национальных демократов. Так кровью мучеников было скреплено национальное единство чешского народа в борьбе против оккупантов. Над свежими могилами дорогих жертв наш народ поклялся, что он сохранит это национальное единство вплоть до окончательной победы.

Снова взрыв аплодисментов. Ярош воинственно выпятил подбородок. Ну конечно, национальное единство — главное условие победы.

— Что скажешь, Тонда? — обратился он к своему соседу. Тот удовлетворенно потер ладони и с улыбкой признал: — Правильно говорит!

Никто из сидящих в эту минуту в зале понятия не имеет, что в данный момент происходит в Праге. А происходило следующее.

Стрелка уличных часов показала 10 часов 31 минуту. Сверху, со стороны Кобылиси мелькнул световой сигнал. Едет.

Словак Йозеф Гобчик ждет у поворота. Плащ, перекинутый через руку, прикрывает снятый с предохранителя автомат. Чуть дальше стоит мораванец Ян Кубиш. В его руке портфель с двумя тяжелыми гранатами. Блестящий черный «мерседес» с белым полотняным верхом и флажками на крыльях, мягко шелестя шинами, спускается сверху к повороту.

Гобчик сбрасывает плащ и выходит навстречу машине. Ошеломленный водитель вытаращил глаза. Парашютист яростно нажимает на спусковой крючок. Оружие молчит. В глазах Гобчика отражается обуявший его ужас, в течение нескольких секунд он стоит как вкопанный, не в силах сделать ни шагу.

Кубиш, поняв, что произошло, судорожно вытащил из портфеля гранату, выдернул чеку и метнул ее под машину. Взрыв. Под «мерседесом» полыхнул огонь, потом повалил дым. Из рядом проходившего трамвая посыпались стекла. В воздух взлетело кожаное эсэсовское пальто. Парашютисты бросились бежать. Крики. Выстрелы из пистолета.

Только что было совершено покушение на имперского протектора обергруппенфюрера СС Рейнгарда Гейдриха. Через неделю он скончается.

Клемент Готвальд, продолжая свой доклад в переполненном зале бузулукского кинотеатра, перешел к роли заграничного Сопротивления и чехословацкой армии:

— Все деятели Сопротивления за границей снова заявили, что главным и решающим течением в нашем национально-освободительном движении является сопротивление внутри страны, борьба нашего народа на родине, в то время, как движение Сопротивления за границей является вспомогательным течением, подчиненным движению на родине… сопротивление за границей только в том случае полностью выполнит свою роль в национально-освободительной борьбе своего народа, если оно будет находиться в полном идеологическом, политическом и тактическом соответствии с движением на родине.

Объяснением тактических и политических принципов борьбы нашего народа дома он сразу задевает за живое: каждое слово ложится словно кирпич в стену:

— Широчайшее национальное единство, то есть объединение всех… без различия их социального происхождения, политических убеждений и религиозного вероисповедания в борьбе против гитлеровского ига, за национальную свободу. А теперь представьте себе, что кому-либо пришло в голову в рамках нашей национально-освободительной борьбы клеветать на коммунистов, социалистов и на другие честные антигитлеровские элементы, которые часто приносили самые тяжелые жертвы в борьбе за свободу народа. Я не сомневаюсь, что такого человека без колебания наш народ объявил бы агентом Гитлера и с ним поступили бы соответственно этому. И безумцем был бы тот, кто бы думал, что именно здесь, на земле Советского Союза, можно дискриминировать в национально-освободительном движении коммунистов, социалистов и другие прогрессивные элементы, которые отдали все свои силы борьбе за освобождение своей родины.

Ярош кивает головой. Он ничего не имеет против коммунистов и никогда никого не притеснял из-за политических убеждений. Нет, если он кого-то и гоняет, то только за лень и разгильдяйство. Иногда слышны разговоры, что коммунисты настроены против офицеров, что они хотят в конечном итоге выгнать их из части. Они-де не верят нам, а мы, в свою очередь, не верим им. Но это, конечно, недоразумение. Готвальд ведь ясно говорит: самое широкое народное единство! Союз всех чехов и словаков, невзирая на их социальное происхождение и политическое убеждение… в борьбе за свободу. Но ведь я хочу того же самого. И все мои товарищи: Шмольдас, Рытирж, Ломский… Да и подполковник Свобода не желает чего-либо другого. И то правда, коммунист, не коммунист, какая разница в нашей священной борьбе. Все, конец всякой клевете и подстрекательствам! Пусть лучше каждый учится воевать как следует, чтобы показать на фронте фашистам, что мы умеем драться… Ярош чувствовал, как в нем закипает кровь, рука поручика тянется к вороту рубашки, который стал вдруг ему тесен. Он восторженно смотрит на оратора на трибуне, жадно глотая каждое его слово:

— Каждый настоящий чех сегодня яснее ясного видит, что, не будь сильного и могучего Советского Союза, который разбил гитлеровские планы мирового господства, надежды нашего народа на свободу превратились бы в ничто. Каждый чех понимает, что будущее нашей нации и нашего государства может быть обеспечено только в том случае, если наш народ будет опираться на могучую силу и мощь Советского Союза и на братскую помощь советского народа. И каждый настоящий чех с уважением склоняется перед теми великими жертвами, которые принесли, приносят и еще будут приносить народы Советского Союза, чтобы одолеть гитлеризм и тем самым освободить наш народ.

Снова бурные аплодисменты.

Ярош еще больше напряг внимание. Готвальд начал говорить о третьем принципе, об устройстве политических отношений дома после освобождения. Наверное, все-таки не обойдется без агитации.

— Будущее разрешение всех социальных, политических и национальных проблем в освобожденной стране, как и урегулирование ее международных отношений, народ возьмет на себя. Поэтому если, может быть, еще и найдутся такие люди, которые, скажем мягко, по своей наивности или глупости болтают о том, что после победы над Гитлером народ нужно «держать в узде», или, может быть, даже нужно приехать из-за границы наводить дома «порядок», то опять, мягко выражаясь, таких людей нужно призывать к порядку.

Ярош на секунду отвлекся и осознал, что он, не отрываясь, смотрит на губы Готвальда и машинально в знак согласия кивает головой. Он повернул голову в сторону, заметил, что и бойцы обмениваются взглядами: «Отлично! Он прав!»

— Вы призваны, — звучит в зале твердый, сильный голос оратора, — в рядах Красной Армии бороться против общего врага. Пусть же будет делом вашей чести стать достойными этого. И вы должны стать мастерами военного дела. Станьте хорошими первоклассными солдатами… Держите голову высоко и наполните свои сердца боевой решимостью, ибо день расплаты с нашим врагом приближается…

Ярош улыбается и гордо выставляет грудь. Если он сядет с этим человеком за один стол, то они хорошо поймут друг друга.

Зал взрывается бурей аплодисментов. Ярош хлопает так, что у него горят ладони. Ему хочется встать и крикнуть: «Я согласен! И бойцы моей роты тоже с вами согласны и обещают…»

Командир части встал из-за стола, подождал, глядя в зал, пока стихнут аплодисменты, и обратился к Клементу Готвальду:

— Спасибо, пан депутат, за доклад. Офицеры и бойцы чехословацкой части запомнят ваши слова о единстве. Как командир чехословацкой части я обещаю вам, что мы не допустим, чтобы это единство было нарушено. Каждого, кто будет его каким-либо образом нарушать, мы обезвредим и поступим с ним как с преступником… Наше отношение к Советскому государству и его народу не только дружеское. Этого для его определения мало. Это не только дружба, но и братство, которое будет скреплено кровью и которое должно будет продолжаться вечно. И то, что это не пустые слова, мы убедительно докажем действиями в будущем. Заверяю вас, что чехословацкая часть свою задачу выполнит.

Все восторженно аплодируют, встают, в зале звучит чехословацкий гимн.

Бойцы и командиры покидают кинотеатр. Ярош обращается к Сохору:

— Силен этот Готвальд.

Ротмистр восхищенно поддакивает:

— Это верно, пан надпоручик…

Офицеры отправили свои подразделения в казармы, а сами остались у кинотеатра, обсуждая речь Клемента Готвальда. Лишь через продолжительное время, переполненные впечатлениями, они начинают расходиться по домам.

— Ну, что скажешь о докладе? — спросил Яроша Лом.

— Очень хороший, — удовлетворенно кивнул головой Ярош. — Этот Готвальд меня прямо удивил. Я ожидал, что он будет агитировать… понимаешь, хвалить коммунистов…

— Я тоже ожидал агитацию, — признался остраванец Лом, — а это я подпишу немедленно без всяких оговорок.

— С этим согласится каждый честный чех, — решительно заявил Ярош. — Так надо было говорить в 1938 году!

— А ты слышал о речи, которую депутат Готвальд произнес двадцать второго сентября с балкона парламента во время той огромной демонстрации? Когда люди требовали отставки правительства, которое хотело капитулировать? — Это в разговор вмешался подпоручик Франк, о котором было известно, что он коммунист.

— Нет, не слышал. А что? — Ярош вопросительно посмотрел на надпоручика Лома.

— О некоторых вещах, которые мы сегодня с вами слышали, он сказал уже тогда. Чтобы все сплотились для обороны республики.

Ярош удивленно замахал головой. Он не сказал ничего, но мыслей в его голове было предостаточно. И действительно, размышлять было о чем.

Клемент Готвальд, очевидно, принял во внимание то, что сообщала ему партийная организация о внутренних противоречиях в батальоне, и то, что знал о военно-политических замыслах чехословацких политиков в Лондоне. Но дух его выступления был велик.

Готвальд тверд, как камень, и в то же время необыкновенно человечен. Он убеждает и в то же время воспитывает. Он знает, что бойцы и командиры части ранее жили в разных условиях, на них оказывали влияние неодинаковые социально-экономические и политические факторы. Одним словом, люди здесь такие, какими их сделали жизнь, семья, школа, та среда, в которой они действовали. Но взгляды человека — это не есть что-то постоянное, как клеймо на лбу. Если люди сами по себе честные, то они с естественной необходимостью воспринимают все честное, справедливое. Имея небольшое терпение, можно легко поставить их на правильный путь. Даже с маленькими и несовершенными людьми можно делать большие дела.

Клемент Готвальд, выступив перед личным составом батальона, буквально открыл ледоход. Он указал путь. На вздувшейся поверхности взглядов и настроений все еще переворачивались и трещали льдины, но одно было ясно — они сдвинулись с места, поплыли в нужном направлении. Программа, которую он огласил, была понятна, убедительна и приемлема для всех. Те, кто ожидал политической атаки, были удивлены корректностью доклада. Те, кто не ожидал ничего особенного, нашли в нем ответы на все злободневные вопросы, которые были предметом горячих обсуждений в казармах: есть ли вообще какой-то смысл в формировании их части? Как будут развиваться события дальше? Что нужно для освобождения родины и так далее.

На ужине у советского офицера связи Камбулова Готвальд был в отличном настроении. Попыхивая своей неразлучной трубкой, он сказал подполковнику Свободе:

— Я убедился, что это хорошая и боеспособная часть. Ты правильно видишь свои главные задачи, и мы будем тебя поддерживать.

А до этого в дверь кабинета Свободы раздался стук и, получив разрешение войти, перед ним предстала группа офицеров батальона. Те, что несколько дней назад пришли к командиру выразить свои опасения в связи с предстоящим приездом депутатов-коммунистов. Среди них был и надпоручик Отакар Ярош.

— Мы идем просить у вас прощения, пан подполковник. Ваше решение было правильным. Лекция пана депутата Готвальда выразила наши общие чувства. Мы хотим вам сказать, что мы согласны с вашим обещанием, которое вы дали депутату после его выступления. Мы всецело поддерживаем вас.

Улыбнувшись, подполковник крепко пожал им руки.

Летом 1942 года, когда Бузулук изнывал от жары, развитие событий на советско-германском фронте после успешного зимнего наступления и короткой весенней стабилизации вновь получило неблагоприятный оборот.

Гитлеровская Германия, настраиваемая своими главарями на тотальную войну, собирала силы для наступления, которое бы воскресило погасшую славу нацистской военной машины. Для решающего наступления гитлеровское командование сосредоточило на советско-германском фронте более 6 миллионов солдат и офицеров.

Несмотря на то, что потери, понесенные немецко-фашистскими войсками, уже превысили миллион человек, военная сила, которую Гитлер бросал на восток, была огромной. Колеса заводов и фабрик всей оккупированной Европы крутились для вермахта. Открытие союзниками второго фронта, который бы облегчил положение Красной Армии, фактически сражавшейся один на один с Германией и ее сателлитами, оставалось пустым обещанием. Гитлеровские солдаты спокойно загорали на пляжах французского побережья.

Главную задачу стратегического плана летнего наступления Гитлер видел в захвате кавказских нефтяных источников и отсечении Москвы и всей европейской части России от ее азиатской части. Прежде всего фашисты рассчитывали на быстрый прорыв к Волге.

Советские войска попытались 12 мая перейти в наступление у Харькова, но наступление окончилось неудачно. Гитлеровцы, пополнившие войска свежими силами, сами перешли в наступление. На юге, куда они перебросили 25 дивизий из резерва, им удалось создать значительное превосходство в силах. Немецко-фашистские войска заняли Керчь, окружили героически сопротивлявшийся Севастополь.

28 июня войска группы фашистских армий A прорвали советскую оборону и продвинулись к Воронежу. Форсировав Дон, они захватили плацдарм на левом его берегу.

Спустя два дня начала наступательные операции 6-я армия группы армий B. Заняв Острогожск, ее войска во взаимодействии с 4-й танковой армией начали прокладывать дорогу в направлении на Сталинград. 17 июля 1942 года завязались бои на дальних подступах к городу.

Чехословацкие бойцы усиленно продолжали подготовку к боям на фронте. У них появились свои собственные опытные инструкторы для обучения боевым действиям отделений. Завершили свою работу сержантская и офицерская школы. Были организованы самые разнообразные курсы: для медработников, связистов, автоматчиков, снайперов, наблюдателей за самолетами противника. С 1 июня в программу обучения были включены тактические учения. Некоторые из них проводились ночью. Нередко они начинались учебно-боевой тревогой и продолжались несколько дней. Мужчины и женщины возвращались в казармы в пропотевшем обмундировании, запыленные и уставшие, с натертыми в многокилометровых маршах ногами.

Командование советского гарнизона предоставило подразделениям батальона оружие для стрелковой подготовки. Винтовки, пулеметы, а также минометы и 45-миллиметровые пушки. Бойцы изучали их устройство, принцип действия и учились стрелять из них по целям…

Военное обучение близилось к концу. Что будет с батальоном дальше? Клемент Готвальд и Вацлав Копецкий писали Георгию Димитрову:

В это время эмигрантское правительство Чехословацкой республики в Лондоне решило послать в Советский Союз «авторитетную личность» для дипломатического зондажа и улаживания отношений между военной миссией, посольством и командованием части, конечно, на основе рекомендаций Лондона. В качестве такой личности был избран министр национальной обороны генерал Ингр.

Он прилетел в Бузулук в первой половине дня 30 июня 1942 года. Генерал был облачен в элегантную форму бежевого цвета, не менее элегантно выглядел военный атташе подполковник Калли.

Надпоручик Ярош, возглавивший роту почетного караула, скомандовал: «Оружие на кра-ул!», и начищенные и наглаженные бойцы в касках четко выполнили команду. Генерал похвалил: «Такой почетный караул я еще не видел».

Реакционные элементы, которые после выступления Готвальда немного притихли, снова оживились. Приезд генерала был для них как нельзя кстати. Поползли слухи, что часть будет переброшена на Средний Восток. Больше того, готовилась даже депутация, которая должна была попросить министра отослать чехословацкую часть в Палестину или прямо в Англию.

Надпоручик Ярош и другие командиры, узнав об этом, сразу приняли соответствующие меры. В результате вместо представительной депутации к Ингру на свой страх и риск направились три или четыре сержанта, которые, конечно, кроме себя, никого не могли представлять. К их огромному удивлению, генерал не стал с ними разговаривать. Разумеется, не потому, что питал любовь к пролетарскому государству. Просто престиж Советского Союза после победного контрнаступления под Москвой настолько возрос, что ни одна политическая группировка в рамках антигитлеровской коалиции, желавшая занимать в нем достаточно видное место, не могла пренебрегать контактами со страной, которая стала мировым центром антифашистской борьбы. Меньше всех это могло себе позволить чехословацкое правительство в Лондоне.

Поэтому, а лучше сказать, только именно поэтому генерал Ингр нехотя разочаровал этих одиночек, которым не нравилась обстановка в части и которые ожидали от него заступничества. И не потому ли у генерала была кислая физиономия, когда он 2 июля держал речь в парке имени Пушкина перед личным составом батальона:

— Вам, солдатам и офицерам чехословацкой военной части в СССР, выпала на долю весьма непростая и в то же время весьма почетная задача. Вы будете делать то, чего страстно желают все честные чехословаки, — сражаться бок о бок с богатырской Красной Армией…

В письме Димитрову капитан Прохазка писал:

Отакар Ярош был назначен командиром 1-й роты сразу после ее сформирования. Но фактически он стал ею командовать только летом, когда сержантская школа, начальником которой он также был, произвела выпуск младших командиров и прекратила свое существование. Будучи начальником школы, он показал, на что способен. Из радиотелеграфиста волею судьбы он быстро стал пехотинцем. Впрочем, характер его не годился для штабной работы, это Отакар сам хорошо знал. Он хотел командовать, воспитывать.

Рота готовилась к встрече со своим командиром так, будто он был не иначе как в звании генерала. Солдаты и офицеры стояли в строю прямо, грудь колесом, чисто выбритые, в отутюженном и почищенном обмундировании. Они знали, что Ярош обращает на это особое внимание.

Вот он подходит к выстроившейся роте, прекрасно подогнанная форма подчеркивает его атлетическую фигуру, ботинки блестят, как зеркало. Уж за этим он следил как никто другой. Солдат до мозга костей. Прищурив глаза, он обвел роту пристальным взглядом:

— Здравствуйте, бойцы первой роты!

— Здравия желаем!

Бойцы, как говорится, ели глазами своего командира, гадая, с чего же он начнет. Они знали, что он не словоохотлив, говорит короткими четкими фразами, причем никогда не кричит, как некоторые другие, а говорит негромко, даже тихо, что никак не сочеталось с его мощной фигурой.

— Солдаты, — обратился он к роте, — так же как куча кирпичей не представляет собой здание, так и группа солдат еще не является боеспособным подразделением. Я ваш командир, и мне придется вести вас в бой. Прошу хорошо осознать, с кем нам придется сражаться. Это вам не какие-нибудь перепуганные юнцы, а фашисты, которые в совершенстве овладели искусством убивать. Если мы хотим успешно противостоять им, более того, победить их, то мы должны много знать, много уметь. Мы должны знать и уметь больше и лучше, чем они. Я верю, что вы понимаете меня, и никакая задача, даже самая трудная, не выбьет вас из седла. К этому я вас и поведу с сегодняшнего дня. Не ожидайте от меня никаких послаблений. Я буду требовать от вас много. Разумеется, прихоть тут моя ни при чем, прошу это запомнить. Это в ваших же собственных интересах. Хорошо усвойте то, что я вам сказал.

Ярош снова обвел своим пытливым взглядом ряды бойцов и через минуту продолжил:

— Пока я вами командую, я буду требовать от вас беспрекословного выполнения уставов. Армия без железного порядка существовать и выполнять свои функции не может.

Солдаты напрягали слух, чтобы не пропустить ни одного его слова. Ярош чувствовал, как за ним следят десятки пар глаз. Он знал, что то, о чем он еще должен сказать, будет, вероятно, принято со смешанными чувствами. Ну и пусть! Зато рота будет знать, чего он от нее хочет.

— А теперь, пожалуй, самое главное на сегодня: мой приказ будет для всех вас без исключения законом!

Он немного помолчал, давая им переварить услышанное, и добавил:

— И еще одно запомните: быть в первой роте — это почетно и в то же время ответственно. Мы должны всегда и всюду быть первыми!

Командир роты посмотрел на часы. Ему было еще что сказать, но он не хотел нарушать распорядок дня.

— Рота, смирно! Всем взводам приступить к занятиям согласно распорядку дня. Разойдись!

Армия стала смыслом жизни Отакара Яроша. Основной чертой его отношения к военной жизни был патриотизм. Ненависть к оккупантам заставила его бежать за границу. Он вел себя как солдат, стремившийся с оружием в руках сражаться за свободу своего народа. Если учесть, что в то время основной политической проблемой было разрешение антагонистических противоречий между народом и фашистскими оккупантами, то действия Яроша, несомненно, носили политический характер, хотя сам он этого и не осознавал.

Одним из главных принципов Яроша как командира было: доверие к командиру создается не его званием и должностью, а прежде всего его знанием военного дела, его личными качествами и умением сплотить вверенных ему людей и повести их за собой. И за такое доверие командир должен бороться. Постоянно. Бойцы должны добиваться доверия у командира, а командир у бойцов.

В первой роте командиры никогда не стреляли отдельно от рядового и сержантского состава. Первым ложился на огневом рубеже сам Ярош и лично подавал всем пример меткой стрельбой. Потом на глазах у рядового состава стреляли командиры взводов, отделений и остальные сержанты. И только потом начинали выполнять упражнение рядовые бойцы, вдохновленные примером своих командиров.

Он не терпел лень и желание некоторых создать себе удобства. Одной из главных черт его характера была точность. Любовь и уважение к подчиненным он проявлял без какой-либо показухи, по-мужски. Каждую деталь, особенность, подмеченную в подчиненном, он старался сохранить в памяти. Ярош никогда не допускал, чтобы на занятиях царила скука, ибо скука, как он любил говорить, порождает поверхностность. А ее он не переносил.

У бойцов он пользовался большим уважением. И уважение это основывалось не на чинопочитании, а на воинской доблести, живом уме. Его авторитет возник не сам по себе, по чьему-то приказу. Нет, доверие и уважение подчиненных он завоевал прежде всего своими способностями, своими действиями.

— Порядок не делается, он поддерживается, — частенько припоминал Ярош своим подчиненным командирам и солдатам. Он не мог понять, как это солдат может допустить неряшливость в обмундировании, ведь внешний вид это, можно сказать, основа порядка, а без порядка не может обойтись ни одна боеспособная армия. Сам он был точен и последователен. Всегда чисто выбрит, в заботливо вычищенной и выглаженной форме, все карманы кителя застегнуты. На рубашке и галстуке ни единого пятнышка. Он знал, что должен во всем быть примером. Чувство порядка можно воспитать и в тех, кто не получил его с детства. Для этого нужна только последовательность. Он не переносил лодырей и хитрецов, которые всячески пытались сделать свою жизнь полегче, за счет других, конечно. Таким у него было несладко. Ярош не гонял людей просто так, ни за что ни про что, он только последовательно добивался того, чтобы они делали то, что он хочет, то, что им необходимо будет уметь делать на фронте. Он был против напрасного, неоправданного риска, но никогда не боялся браться за выполнение ответственных и сложных задач. Без исключительных ситуаций и чрезвычайных действий, говорил он иногда, история была бы неинтересной.

— В бою, — слышали от него не однажды солдаты, — иногда бывает недостаточным делать только то, что предписывают уставы. Там сплошь и рядом возникают ситуации, когда нужно решительно действовать, невзирая на то, входит это в твои обязанности по званию или по должности или нет. Тот, кто заколеблется, смалодушничает, не сделает все, что можно было сделать, — тот презренный трус. В такие минуты человек должен думать только об ответственности, отгоняя прочь чувство страха.

Право вести бойцов в атаку возникает иногда совсем неожиданно. Например, в тот момент, когда на минуту стихнет огонь противника, бойцы лежат, уткнувшись в землю. И тут кто-то встает первым и поднимает всех. Такое право он сам чувствует, чувствуют его и окружающие товарищи, потому как видят, что именно он не испугался, сохранил спокойствие и отдал простой, ясный и понятный приказ. Так человек сразу получит признание. Это дано не каждому. Многие хотели бы поступить именно так, но в ответственный момент, когда очень страшно и в любую секунду могут убить, они не находят в себе достаточно воли и отваги.

Несмотря на то, что сам Ярош на фронте не был, все, чему он учил своих бойцов, оказалось в высшей степени верным.

Занятия в роте проходили в любую погоду: в дождь, туман, в летнюю жару и трескучий мороз. Здесь властвовал испытанный практикой суворовский принцип: «Тяжело в ученье — легко в бою!» И Ярош всегда и во всем был примером.

Однажды он отдал приказ перейти вброд реку. Погода, как назло, была отвратительной. Похолодало. Уровень воды в Самаре после дождей повысился, течение убыстрилось. Первым вошел в воду Ярош. Подняв автомат над головой, он без особого труда перебрался на другой берег. Не мудрено, он был сильным, закаленным человеком, спортсменом. За ним пошел первый взвод, потом второй. А вот из-за третьего взвода ему пришлось возвращаться назад. Дело в том, что в третьем взводе был боец по имени Васил Дуб, которому из-за его маленького роста не очень хотелось форсировать реку. Он сразу определил, куда ему достанет вода. До самого подбородка, а то и выше. Конечно, ему было страшно, но Ярош шел невдалеке от него и в любой момент пришел бы на помощь. Разве не будут бойцы любить своего командира!

Такую атмосферу, когда нужно побороть страх, Ярош создавал постоянно. Иногда он делал это намеренно, но чаще она создавалась сама собой под влиянием обстоятельств.

Под командованием Яроша рота постепенно становилась боеспособным, сплоченным коллективом. Несмотря на то, что ее командир был строгим и требовательным и никому не давал спуску, солдаты любили и уважали его. Добиться любви командира было трудно, и все бойцы знали, кто из них достоин ее, а кто нет. О Яроше в батальоне ходили разные истории.

Когда стрелковые занятия закончились, надпоручик Ярош построил роту, которой очень гордился, потому что она была первой в батальоне, и обратился к бойцам:

— Среди нас есть прекрасные стрелки. Это хорошо. Но стрелять на фронте придется в совершенно иных условиях, нежели на стрельбище. Здесь вам стрелять никто не мешает. А там над вашей головой, а может, и в вашу голову будут лететь пули. И при этом все равно у вас не должны будут дрожать руки. Одним словом, у вас должны быть крепкие нервы. И их надо закалять здесь.

Сказав это, Ярош взял грудную мишень и пошел к тому месту, где стояли остальные мишени. Там он вытянул правую руку с мишенью в сторону и крикнул, чтобы первый из названных лучших стрелков, открыл огонь из положения лежа по этой мишени. Солдата аж покоробило. Но он все-таки лег на огневой рубеж, долго и тщательно целился.

Когда раздался выстрел, Ярош даже не вздрогнул. Он продолжал стоять, прямой и спокойный. Пуля попала в мишень; стрелок и все бойцы роты, затаившие дыхание от напряжения, с облегчением вздохнули.

Ярош был человек твердый и некоторым, может быть, казался даже суровым, но как тогда объяснить его частые уединенные прогулки с фотоаппаратом.

Однажды, возвратившись из одной такой прогулки, он сказал: — Их было шесть. — Он имел в виду волков. Он любил за ними наблюдать, даже, возможно, специально выслеживал их.

Не совсем безопасное увлечение. Может, он хотел испытать свое бесстрашие, решительность, умение метко стрелять? Очевидно, так. В душе он был и оставался романтиком, что влекло его к приключениям и даже опасным.

Июнь 1942 года. Жаркое бузулукское лето. Солнце палило как раскаленная печь. Сержантская школа ликвидирована. Курсанты, сдавшие выпускные экзамены, радовались присвоенным званиям. И вдруг произошло такое, чего никто никак не мог ожидать. Выпускники школы не любят об этом вспоминать, но событие это врезалось в их память.

Вот что рассказала Вера Тиха:

«Окончившие школу вели себя как маленькие дети. Эда в шутку стал наскакивать на Тонду. Сначала они толкались плечами как два петуха. А потом стали бороться. Образовался круг, выпускники, смеясь, подзадоривали боровшихся, подсказывали им:

— Обхватывай его покрепче, да от земли отрывай!

— Ножку, ножку ему подставь.

Тонда сильно зажал в локте правой руки шею Эды и поднял его на бедро. Смеясь, он проговорил: — Ну что, хватит?

Эда не отвечает. Не сопротивляется. Его тело как-то странно обмякло, потяжелело, руки повисли как плети. Тонда ослабил захват. Его соперник безжизненно свалился на землю.

— Что с ним?

— Потерял сознание.

Смеха как не бывало. Тонда стоит сам не свой. Кто-то пытается привести Эду в чувство при помощи искусственного дыхания.

— Доктора! Быстрее доктора! Бегите за доктором!

Нетерпеливое ожидание. Наконец прибегает доктор. Объяснять ему нет времени. Он нагибается к лежащему телу, щупает пульс, кладет ухо на грудь, слушает, потом приоткрывает солдату веки и, беспомощно пожав плечами, встает:

— Он мертв!

Его слова звучат словно гром. Все стоят, как пришибленные. Ребят жжет сожаление о случившемся, мучает беспомощность.

Произошедший трагический случай, естественно, расследуется. Один за другим очевидцы рассказывают, как было дело. Все заявляют, что Тонда не виноват в смерти товарища. Произошел несчастный случай.

Однако Тонда ходит как в воду опущенный, его постоянно гложет мысль, что он убил приятеля. Ему не хочется ни есть, ни пить, бедняга лишился сна, стал сторониться товарищей.

Расследование, которое длилось несколько дней, закончено.

Звучит команда к утреннему построению. Тонда стоит в строю отупелый, равнодушный. Ему уже все равно. Он виноват и хочет одного, чтобы его наказали.

Ярош выходит на середину плаца. Дежурный докладывает ему о построении выпускников школы. Ярош читает список новоиспеченных сержантов. Это длится бесконечно долго. И вот звучат слова:

— Воин Эдуард… выпускник сержантской школы, погиб 11 июня 1942 года в результате несчастного случая. Похороны состоятся сегодня. В похоронах примут участие… В роту почетного караула включены…

Тонда стоит со склоненной головой, ожидая, когда же будет произнесено его имя, но оно так и не прозвучало. Развод на занятия закончен.

Надпоручик Ярош приподнял голову от папки.

— Воин Тонда…

«Вот и моя очередь пришла», — сжалось сердце у бедняги.

Он вышел из строя и тяжелым шагом подошел к командиру. Опасливо поднял голову.

У Отакара Яроша потемнело лицо.

— Послушайте, нельзя же так… — слышит Тонда его строгий голос. — Друзья вас любят, я тоже вами доволен. Соберитесь! Вы же, черт побери, солдат! Выше голову!

Тонда всхлипнул, из глаз его покатились слезы.

— Хватит, — произнес уже сурово Ярош. — Это был просто несчастный случай, вам же сказали. Воин Тонда… марш в казарму и приведите себя в порядок!

— Есть, — сквозь плач проговорил сержант».