Его звали Отакар

ПРОЩАНИЕ

Телеграмма, которую командир батальона полковник Людвик Свобода получил на следующий день после присяги, была сухой и короткой. Военный язык не любит многословия.

Уже давно без малого тысяча хорошо обученных чехословацких бойцов хотела иметь свой участок на огромном советско-германском фронте. Небольшой участок, но свой. Участок, на котором она померится силами с фашистами. Чехословацкие бойцы готовились к этому целый год. Готовились напряженно и осознанно. К этому времени каждый воин уже чувствовал себя одной ногой стоящим на фронте. И вот этот долгожданный час наступил. Определен и точный срок отъезда на фронт.

29 января бойцы и командиры 1-го чехословацкого отдельного пехотного батальона с раннего утра были на ногах. Всюду спешка, нервозность, без которых, наверное, не начинается ни одно большое дело.

Бойцы готовятся в путь на фронт. Во двор выносятся ящики и все, что принадлежит к имуществу батальона. Запасы продовольствия, обмундирование, а главное — оружие, боеприпасы, другие военные материалы. Машины и сани курсируют по Бузулуку от казармы к вокзалу и назад. Все последовательно загружается в приготовленные вагоны. Дорожной горячкой захвачен весь батальон.

Командир 1-й роты надпоручик Ярош прошел по расположению своего подразделения, чтобы убедиться, готовится ли рота к отъезду так, как было приказано.

Во второй половине дня было созвано собрание офицеров и ротмистров 1-го батальона и запасного полка. Полковник Свобода произнес речь на прощание:

Кончается предпоследний январский день, а вместе с ним кончается и пребывание воинов 1-го батальона в Бузулуке. В столовой играет батальонный оркестр. Слышится полька, вальс, танго. Бойцы хотят проститься с городом шумно и весело.

Чехословацкие девушки, служащие батальона, в отутюженных брюках и рубашках веселятся вместе с бузулучанками, разодетыми в шелковые кофточки и платья с кружевами. Немного выпили, разговорились. Ярош сидит за столом с остальными офицерами, думает о доме.

Около одиннадцати часов он незаметно ушел. Надпоручику захотелось несколько минут побыть одному. Зашел в ротную канцелярию. Зажег свет. Присел в последний раз к своему столу. Спать ему не хотелось. Голова трещала от мыслей. Он вытащил из ящика лист бумаги, окунул перо в чернильницу и начал писать письмо, не зная, будет ли оно когда-либо вручено адресату. Он пишет его на всякий случай, вдруг с ним что-нибудь…

Ярош оторвал глаза от письма и невидящим взглядом уставился в стену перед собой. В памяти всплыл образ матери. Ласковое, морщинистое лицо. Она говорила: «Береги себя, Отоушек! Береги себя!» Родное лицо исчезает, рассеивается, словно дым, затихают слова. Ярош тяжело вздохнул, снова опустил глаза на бумагу и, обмакнув перо, приписал внизу: «Крепко целую тебя, мама».

Он положил ручку и снова задумался…

15 марта 1939 года по республике отзвонил похоронный колокол. Словакия, захваченная клерикально-фашистскими элементами, по распоряжению из Берлина отделилась от чешских земель, которые были заняты частями германского вермахта. Газеты и радио сообщили о создании протектората «Богемия и Моравия».

Поручик Ярош возвратился из Прешова. Злой, готовый драться с нацистами каждую минуту. Но как? Голыми руками?

Он не один. Да и руки у него не голые. Он вытащил из чемодана три пистолета. Где он их взял? Дали друзья-патриоты. А что, это тоже оружие. Ему предлагали и ручной пулемет, но он не отважился взять его с собой. Мать пришла в ужас: «А если их у нас найдут?». Отакар ее успокаивал: «А почему их у нас должны найти? И почему их будут искать именно у нас?».

Отец спрятал пистолеты на чердаке. Они пролежали там почти всю войну. И только в мае 1945 года, когда родители Яроша вернулись домой из святоборцкого концентрационного лагеря, пистолеты снова были вытащены на дневной свет, и брат Владимир забрал их в Прагу. Отакар был бы доволен: пистолеты, которые он в свое время привез, стали оружием повстанцев.

Но это произойдет в будущем, о котором сейчас, разумеется, никто не знает.

Друзья и знакомые спрашивают: «Что будешь делать, Ота?» Отакар пожимает плечами. Он не знает.

Городское управление предложило ему должность начальника местной полиции. Может быть, Ярош и подошел бы для такой работы, но он отказался.

— Нашу страну оккупировали немцы, и я в любом случае буду против них бороться, а это для вас всех может плохо кончиться.

Отакар Ярош был стойким человеком. Не в его характере было сдаваться без сопротивления, смиряться с поражением, сгибать спину и пассивно сидеть сложа руки.

Как-то однажды заботливая мать чистила его одежду. В кармане пиджака зашелестела бумага. Матери иногда бывают любопытными. Разве можно устоять перед соблазном узнать тайны своих сыновей, хотя они уже и стали взрослыми? Она вытащила сложенный лист бумаги и жадно стала читать то, что на нем было написано. После первых строк у нее от страха затрепетало сердце. Боже, сохрани нас! Стихи против немцев.

Что же этот парень носит в карманах? Такие вещи! Она без долгих размышлений открыла дверцу плиты и — готово! Лист в одно мгновение скрутился в пожиравшем его пламени.

Костюм мать повесила в комнату на спинку стула. Отакар пришел, увидел почищенный костюм.

— Мама, сразу видно, что ты мне его почистила. Спасибо…

Она наблюдала краем глаза, как сын обшаривает карманы.

— Ты что-нибудь ищешь, Отоуш?

— Да знаешь, тут где-то у меня был… Ты не видела?.. Такой листок бумаги?

— Да, видела, — твердо и размеренно произнесла она. — Я его сожгла. — И уже более миролюбиво добавила: — Если бы у тебя его кто-нибудь нашел… Ты знаешь, что бы со всеми нами случилось? Нас бы посадили.

Отакар поднял глаза к потолку и вздохнул. Но не сказал ничего. Он понял мать.

Наконец ему предложили работу на почте, но ездить приходилось далеко от дома, в Наход. Ярош согласился. Может, он не хотел все время торчать на глазах у людей, которые его знали. А может, просто не нашел поблизости подходящего места.

Наход произвел на Яроша большое впечатление. Фонтан на городской площади, костел с башенками и скульптурами Адама и Евы, фигура славного чешского короля Иржи из Подебрад на фронтоне ратуши, в углу площади старый ратхаус… На каждом шагу он видел здесь героев романа Ирасека, в которых именно теперь он искал помощь и душевную силу. С городской площади открывался вид на великолепный замок на горе. На одной из его стен в стиле сграфитто была изображена герцогиня Заланьская. Герцогиня глядела вниз, высунувшись из окна. А тогда ведь было еще более тяжелое время. Казалось, чешский народ весь погибнет. Но он не погиб! Не погибнет он и теперь. Топот фашистских сапог рассеется и исчезнет во времени точно так же, как тяжелые шаги герцога Петра Куронского или стук каблуков его красивых дочерей.

Это земля мудрых грамотеев, горячих патриотов, крестьянских бунтарей. Земля Скалаков.

Ярош постоял перед церквушкой в замке, на том самом месте, где Микулаш Скалак бросился с ножом в руке на ненавистного князя Йозефа Парилли Пикколомини. В памяти Отакара ожило действие книги, которую он любил. Наступило тяжелое и долгое «время тьмы», но Скалаки не согнули спины в рабском поклоне. Не сдались. А Иржик? Тот покинул свою родину, но не предал ее.

А как теперь поступишь ты, Отакар Ярош, бывший поручик чехословацкой армии? Будешь тихо служить на находской почте?

Он поселился в гостинице «Славия», откуда каждое утро его путь лежал к большому современному зданию почты, на котором спустя семь лет будет прикреплена бронзовая памятная доска:

— Обслуживать телеграфный аппарат, конечно, умеете? — убеждался в его способностях директор почты Котларж.

— Конечно, — уверенно ответил Ярош.

— Будете работать в телеграфном отделении. — Директор привел его в просторное помещение с обычной телефонной станцией и рабочим местом телеграфистов.

— Представляю вам ваших коллег. Петроушек, Фрид, а это…

— Мы уже знакомы, — улыбается Ярошу Йозеф Винтер.

— Ну, конечно, Пепик! — Оба мужчины чуть не задушили друг друга в крепких объятиях. Как все-таки мир тесен, везде можно встретить знакомых, Йозеф Винтер знаком с Ярошем еще по учебе в Высшей электротехнической школе. Правда, Винтер был на один курс старше, но это не мешало ему дружить с Отакаром. Теперь у них будет много времени и возможностей вспомнить дела давно минувших дней. — Помнишь наш поход в бар «Люцерна». Вот была потеха!

Как-то в конце учебного года Ота, два его товарища по курсу и Пепик Винтер отправились в ночное заведение, чтобы немного развлечься. Они купили входные билеты, но когда отдавали их швейцару, тот решительно преградил путь Отакару.

— Без галстука я не могу впустить вас в наш бар. Это запрещено правилами. — Он произнес это таким тоном, что возражать ему было делом совершенно безнадежным.

— Ребята, подождите меня, — сказал Ота. — Я быстро вернусь. Я ведь живу рядом, за углом.

Друзья застыли в изумлении. Они знали, что это неправда и теперь ждали, что же придумал Ота.

Не прошло и десяти минут, как Ярош вернулся. Его друзья глазам своим не могли поверить. На нем действительно был какой-то темный галстук. Швейцар с довольным видом оторвал кончики билетов.

— Прошу вас, панове, проходите!

— Где же ты достал галстук? — стали расспрашивать ребята Оту, едва усевшись за стол.

— А вот где, — со смехом произнес он и приподнял штанину. Носка на ноге не было. Из полуботинка торчала голая лодыжка.

Он подождал, пока официант, принесший им бутылку вина, отошел в сторону и под хохот друзей отшпилил от воротника длинный черный носок, которому он ловко придал форму галстука.

С Йозефом Винтером Ярош снова встретился в школе офицеров запаса в Трутнове, где он работал в качестве инструктора. А потом еще раз в военной академии в Границе.

Теперь в Находе они увиделись в четвертый раз. Ярош, конечно, был рад, что встретил здесь давнего друга. Несколько раз они ходили в Редуту. Пили пиво, танцевали. Однажды Ярош познакомился с элегантной барышней и Йозеф Винтер частенько гулял вместе с ними.

Работа на аппарате Морзе была для Яроша сущим пустяком. У него сложились отличные отношения с непосредственным начальником Шиллером, начальником почты и со всеми коллегами по работе, среди которых некоторые также были демобилизованными офицерами.

— То, что Ота готовится бежать из страны, — вспоминает спустя более чем сорок лет Йозеф Винтер, — было известно трем или четырем его товарищам. Среди них был и я. Но когда и где он собирается перейти границу, мы не знали. О своих планах он говорил обрывочно, явно не желая, чтобы об этом стало известно другим. Я помню, как мы просили его, чтобы он и нас взял с собой. Но он утверждал, что большой группой границу перейти не удастся. Кроме разговоров о нелегальной эмиграции, которые Ярош не любил и поэтому всегда стремился перейти на другую тему, например, как лучше всего вредить оккупантам, мы иногда рассуждали об использовании коротковолновой станции Маркони, которую я спрятал у родителей в Полеще. Мне удалось незаметно взять ее из склада радиооборудования в Бенешове, где я, тогда офицер связи, передавал военное имущество немецкому гарнизону. Перед бегством он послал письмо начальнику почты Котларжу…

Письмо? А может, оно сохранилось? Об этом нам кое-что рассказал Йозеф Резек:

— То, что он собирается бежать за границу, — вспоминала после войны мать, — я знала. За ним начало следить гестапо, так что он не мог здесь оставаться.

Он доверился ей:

— Мама, я должен отправиться за границу. Не могу здесь жить.

— Но как же ты, сынок, перейдешь границу? — с беспокойством спросила она.

— Ничего, мама, не волнуйся, ведь я же солдат.

— Очевидно, он был связан с какой-то офицерской организацией, которая обеспечивала переходы через границу, но никого конкретно он мне не назвал, — вступает в разговор брат Отакара Иржи. — Я только знаю, что он получил задание нелегально перебраться в Польшу вместе с еще несколькими людьми. К нему пришел какой-то человек и передал, что он должен приехать поездом в Остраву, сесть там на трамвай и прибыть в определенное место.

Он уже давно все решил. В протекторате он остаться не может. Ни за что на свете. Здесь его все равно быстро схватят. А этого он им не может позволить.

Ярош зашел к начальнику:

— Мне нужно несколько дней отдохнуть, что-то плохо себя чувствую. — Потом, как бы между прочим, дал ему понять, что, может быть, вообще не вернется и попросил в течение нескольких дней никому ничего не говорить. Начальник понял. Он совсем не возражал против намерения Яроша. И Ярош на почте больше никогда не появился. Вместо него пришло письмо.

Не только в Находе, но и в поезде было полно немецких солдат в серо-зеленой форме. Дома, в Мельнике, недалеко от горы Ржин, где с незапамятных времен Влтава впадает в Лабу, тоже было не лучше. Совсем недалеко от Мельника проходила граница, разделявшая протекторат и, собственно, германскую территорию.

Мать была рада, что он приехал. Она сразу налила ему чаю, поставила на стол тарелку с пирожками и присела рядом с сыном.

— Не нравишься ты мне, Отоушек! Не стряслось ли у тебя что? — спросила она заботливо. — Какой-то бледный, рассеянный. Что с тобой, скажи! — Она придвинула к нему чашку с чаем и пирожки. Пирожки он очень любил.

— Ничего у меня не стряслось, мамочка, правда, ничего!

Покрасневшие глаза свидетельствовали о том, что он мало спал. Ота набросился на мамино угощение.

Мать рассказала ему, кого уже из его знакомых в Мельнике арестовало гестапо, кто скрылся за границей.

— Ты знаешь, что Вашек Ружичка уже написал из Польши? Устроился там будто бы по специальности. Наверное, при ихней армии служит…

Сын смотрит на мать, внимательно вслушиваясь в ее слова, а на душе у него неспокойно. Он пришел проститься с ней, может быть, навсегда и уж наверняка надолго. Он колеблется, говорить ему об этом или нет. Ему не хочется ее огорчать. Он знает, как мать его любит. Он не спокоен и не хотел бы дома долге задерживаться. Кто знает, не ищут ли его уже.

— Представь себе, Отоушек, что есть люди, которые говорят: хорошо, что к нам пришли немцы. Хоть порядок здесь наведут.

— Это предатели! — взорвался он. — Мы еще с ними рассчитаемся.

Он резко встал и с минуту мерял кухню шагами. Потом остановился перед ней:

— Знаешь, мама, здесь для меня, наверное, уже нет места…

Она согласилась.

Может быть, в этом согласии выражалась ее материнская любовь, а может, желание… Она знала своего сына и понимала, что творится у него внутри, о чем он думает.

— Я, собственно, уже решился. Но ты никому ничего не говори.

— Тебе, наверное, виднее, что ты должен делать и где твое место. — Она грустно посмотрела на сына. — Не бойся, сынок, я не буду тебя уговаривать остаться.

Отакар обнял мать и прижался губами к ее волосам. Мать вытерла слезы, вздохнула.

— Ты будешь осторожен, правда?

— Не бойся.

Слезы продолжали бежать из ее глаз. Она наклонила голову и стала вытирать их углом полотенца.

— Не плачь, — утешал сын мать, — не плачь.

— Я знаю, Отоушек, что ты покидаешь нас не просто так, не ради забавы. — Горло ее сжалось. — И когда ты хочешь уехать?

Он задумался и с минуту молчал. Но это ее не удивило. Мать знала, что на такие вопросы трудно отвечать.

— Завтра.

— Так скоро?

— Так будет лучше — и для меня и для вас, мама.

— Я не буду тебя задерживать, Отоушек, — заверила она сына и по-матерински нежно погладила его по голове.

А потом начала, как, наверное, и все матери, снаряжать своего сына в путь, путь далекий и неизведанный.

Прощание было нелегким. Особенно тяжкими были последние часы, проведенные в родном городе. Последняя прогулка по Мельнику, подъем от площади на гору к замку, последние взоры, брошенные оттуда на милые до боли места. Оттуда Ярош спустился к речке, а потом побрел по узким улочкам, избегая встречи со знакомыми. Ему не хотелось отвечать на вопросы любопытных. Никому из повстречавших в тот день Отакара Яроша жителей города и в голову не пришло, что этому задумчивому и молчаливому молодому мужчине через несколько лет город поставит бронзовый памятник.

Он блуждал по улочкам, где провел незабываемые мальчишеские годы. Здесь, в предместье города, в районе На Подоли он провел детские годы, потом семья переехала на улицу Неруды, где отец построил домик. Мельник был все тем же тихим городком ремесленников, мелких предпринимателей и служащих. Оживление царило только в лабском перегрузочном порту, куда приходили пароходы даже из Гамбурга. В порту скрипели краны, перетаскивавшие на канатах тяжелые ящики, мускулистые грузчики сгибались под тяжестью тяжелых грузов. Здесь гудели грузовые машины, раздавались грубые голоса матросов, пахло рыбой, машинным маслом и еще чем-то таким, что навевало тоску по романтике, дальним странствиям.

Ребята проводили здесь каждую свободную минуту, едва только весеннее солнце вскрывало льды, и река свободно несла свои воды между берегами. Сколько раз в детстве он задумывался над тем, Влтава впадает в Лабу или, наоборот, Лаба во Влтаву? Кто, собственно, определил, что именно Влтава в Лабу? Ведь Влтава течет с самой Шумавы, и она наверняка длиннее Лабы.

Ярош направился к реке. Здесь под скалой между вербами они играли в индейцев, в сыщиков и преступников, в войну. Целились друг в друга деревянными винтовками и орали: «Бум, бум!» Он улыбнулся, вспомнив об этом.

Однако его самого больше привлекала здесь вода, нежели игра в войну. Когда какой-либо из владельцев лодок забывал замыкать цепь, которой она крепилась к берегу, ребята тут же отвязывали ее и катались в ней по реке, доплывая до самой плотины. Но самые счастливые часы мальчишки переживали, когда по Влтаве сплавляли плоты. Уже издалека над рекой неслись крики плотогонов. Широкие плоты, составленные из длинных, тяжелых стволов, привязанные один к другому, скользили по реке; ловкие, крепкие парни, балансируя на бревнах, направляли их движение длинными жердями.

При появлении плотов Ота командовал:

— Ребята! Всем на плоты!

Они быстро прятали в кусты рубашки и штаны, бросались в воду и плыли к плотам. Подплыв к ним, они взбирались на скользкие бревна и потом с невероятным гвалтом и радостными криками плыли до самого Либьеха. Сплавщики леса грозились:

— Если кто-нибудь из вас утонет, сорванцы, пусть матери тогда не бегают к нам со слезами на глазах и не ревут.

Но они не прогоняли их, пусть прокатятся.

Зато дома отважных плотогонов ждали увесистые подзатыльники и порки ремнем.

Ярош остановился на берегу Лабы. Он не мог не постоять здесь. Река, верфь, порт — все это когда-то занимало большое место в его жизни.

В мельницком спортивном клубе вырастали чемпионы страны, которые представляли Чехословакию на европейских чемпионатах по гребле. Он хотел быть одним из них.

Вот таким запомнил его один из друзей:

Они прошли обычную подготовку на лодках для новичков и юниорских с разными экипажами. Ребята узнали, что гребля — это не только красота, но и тяжелый груд, мозоли на руках, что лодка не летит сама, для этого нужны согласованные четкие действия всего экипажа. Ребята страшно уставали, но на душе у них было хорошо. Они стали настоящими гребцами, а это в Мельнике значило много. Только в клубе у реки, под руководством самоотверженного капитана клуба, преподавателя гимназии Йона можно было завоевать такие почести. Ота Ярош редко когда пропускал тренировки, даже после поступления в Высшую электротехническую школу. Всегда стремился на них успеть.

А потом пришли первые настоящие соревнования. Товарищ Отакара Яроша вспоминает:

Теперь, конечно, ему придется проститься и с водой, и с гимнастическим залом, брусьями, перекладиной… со всем, что он так любил…

И с девушкой Верой, которой суждено погибнуть в том же году, что и он.

Прощай, родной дом.

Прощай, любовь.

Так рассказывает брат Отакара Иржи.

О России Отакар слышал от своего дяди Франтишека, который всегда хвалил добродушность русских людей. Кое-что рассказал ему и другой дядя, Антонин Конопасек. Тот ушел в Россию еще перед первой мировой войной. Работал там где-то в Поволжье, женился, а после революции возглавлял даже одно время совхоз. Но сердце звало его домой. Дядя уговорил жену, и они приехали с двумя детьми в Чехию. После смерти родителей дядя унаследовал большое хозяйство в Лужне. В деревне он имел репутацию сочувствующего коммунистам. Да, Антонин Конопасек никому не позволял клеветать на Советский Союз.

Отакар, несомненно, хорошо продумал, куда ему следует идти. Туда, где он будет иметь возможность воевать против немецких фашистов. Пусть даже на краю света. Он был солдатом до мозга костей и надеялся теперь только на войну. На войну освободительную, которая бы вернула армии честь, а родине свободу.

В то время стали распространяться слухи, что в соседней Польше создается чехословацкий легион. Об этом даже будто бы сообщало радио из Катовице.

Почему бы и нет? Ведь Польша вынуждена теперь искать защиту от оскалившегося на нее хищного гитлеровского волка. Фашисты требовали выделения свободного коридора через польскую территорию до Восточной Пруссии с изъятием города Гданьска из-под суверенитета польского государства. Стоило полякам отвергнуть эти наглые требования, как нацисты тут же обратились к испытанным средствам, которые они перед этим успешно проверили на Чехословакии — к пропагандистским выпадам, акциям саботажа пятой колонной, которую они сформировали из немецких поселенцев на Балтийском побережье, угрозам оружием. Дело шло к войне. Те чехи и словаки, которые хотели воевать за республику, искали возможность перехода через границу на польскую территорию. Они ожидали, что там их встретят с распростертыми объятиями. В Польше они вступят в польский легион и вместе с польской армией выгонят немцев из Чехии. Однако действительность оказалась совершенно иной.

Польские правящие круги слишком долго не могли решить, нужны Польше чехословацкие солдаты или нет. Они ни в коем случае не желали возрождения Чехословакии в домюнхенских границах, потому что в таком случае им пришлось бы вернуть территорию Тешинской области, которую они захватили в период Мюнхена. Некоторые чехословацкие беженцы попали в польские тюрьмы, некоторых польские пограничные патрули вернули назад, и лучшим исходом для них в таком случае было — не попасть в лапы гестапо. Но потом польские официальные органы немного образумились. Чехословацким беженцам разрешили временное проживание. Эмигранты сосредоточивались в Катовице и Кракове, где до сих пор работало чехословацкое консульство. Здесь 30 апреля 1939 года была образована воинская группа. Она расширялась день ото дня, хотя и не было достаточно денег на ее расквартирование, обмундирование и питание. До сих пор еще никто не проявил интереса к чехословацким воинам.

Армия с самого возникновения государства является важнейшим инструментом власти. Но что представляет собой теперь их власть? Кучку политиков, группирующихся вокруг бывшего президента Бенеша? Или группу приверженцев чехословацкого посла в Париже Штефана Осуски? А может быть, их власть — это амбициозный генерал армии Лев Прхала, который приехал в Польшу в машине польского консула в Братиславе и хочет стать здесь главой Сопротивления?

Чехословацкие зарубежные политики, в круг которых усиленно рвется горстка честолюбивых профессиональных военных, будь то в Лондоне, Париже или в Варшаве, соперничают друг с другом в борьбе за главенствующее положение, в поте лица добиваются того, чтобы государства, на которые они опираются, признали их в качестве представителей Чехословакии и этим самым признали Чехословакию. Это было не просто, так как подобные действия вызывали гнев государств, подписавших Мюнхенское соглашение. А этого ни господину Чемберлену, ни господину Даладье не хотелось.

Довольно долго премьер-министры и дипломаты Англии и Франции просто-напросто приказывали не впускать чехословацких политиков, просивших у них аудиенции. Никому не были нужны и чехословацкие солдаты, пока они настаивали на освобождении своей родины. Капиталистическая Европа хотела обеспечить для себя мир. Ради этого она заплатила Гитлеру в Мюнхене звонкой монетой — частью территории Чехословакии. Полная ликвидация чехословацкого государства была, конечно, тоже полностью на ее совести. А беженцы, стучащие сегодня робко в двери кабинетов министров, вводили ее в неприятные размышления.

Что с ними делать?

Что делать с политиками и солдатами, которые в надежде на возрождение Чехословакии надеются на большую европейскую войну? Как будто судьба Чехословакии — достаточный повод для такой войны в Европе, до сих пор верящей в иллюзию своей независимости.

Как же быть с военными эмигрантами, которые заполнили гостиницу для туристов в Кракове?

Чехословацкие землячества в Польше собирают деньги. Кое-какие средства поступили из дипломатических фондов, но они весьма ограничены. Франция сделала чехословакам конкретное предложение — вступить в иностранный легион — пристанище авантюристов и отчаявшихся людей. Каждому, кто входит в расположение легиона в Марселе, бросается в глаза надпись:

Эти люди, однако, не искали возможность погибнуть просто так, ни за что ни про что. Они не раздумывая отдали бы жизни в борьбе за родную Чехословакию. Но такого предложения им пока никто не делает.

Что оставалось делать сотням чехословацких военнослужащих в Кракове, кроме как подписать обязательство служить в иностранном легионе?

Иллюзии улетучивались, энтузиазм затихал. Выматывающее ожидание, нищенское существование, завшивленная казарма в Марселе. Офицеры были зачислены в подразделения в званиях рангом ниже, нежели они имели в чехословацкой армии. Причем поручики получали погоны подпоручиков только при условии девятимесячный службы в звании четаржа. Офицеры запаса, ротмистры и четаржи становились вообще рядовыми солдатами.

Обо всем этом Отакар Ярош не знает. Он тоже собирается бежать в Польшу.

Мирек Гавлин, одноклассник Отакара по школе, в начале лета совершенно случайно встретился с ним на Вацлавской площади около Музея. Они радостно пожали друг другу руки. У них было много общего по совместной учебе в школе, а потом по службе в армии.

— Чем ты теперь занимаешься, Ота, дружище? Как твои дела? Где теперь обитаешь?

Отакар Ярош стоит перед ним в светлом костюме, как всегда элегантен, густые волнистые волосы разделены аккуратным пробором, на мужественном лице легкая улыбка.

— Работаю в Находе на почте, но придется драпать. Думаю, что скоро за мной придут.

— Кто?

— Гестапо, кто же еще. — Он огляделся по сторонам, взял друга за локоть. Так они идут некоторое время в потоке пешеходов. По площади проезжают автомобили, с грохотом катят трамваи. Ота делится с другом своими секретами. О том, что в Находе он познакомился с девушкой, впрочем, скорее она познакомилась с ним. Прекрасная девушка. Но недавно, проходя по улице, он увидел ее сидящей в кафе с одним парнем, о котором он точно знал, что тот работает в гестапо. Так что оставаться тут ему никак нельзя.

— Если ты хочешь бежать в Польшу, то я могу предложить тебе верный способ. Недалеко от Яблункова есть холм, который там зовут Стожек. Так вот, в районе этого холма можно легко перейти границу. Я дам тебе адрес одного мясника, который тебе поможет…

— Хорошо. Подожди, я его сейчас запишу. — Ярош вытащил из кармана записную книжку и маленькую ручку. — Давай, говори.

— Ну так слушай. Пойдешь по шоссе в сторону Тешина, это на самом краю… — Перо ручки скользит по бумаге. Мирек протягивает руку.

— Давай я тебе лучше начерчу план.

Потом они расстались. И больше уже никогда не виделись.

Немного погодя, он поездом приехал из Мельника в Прагу. Там, на вокзале, незадолго до отъезда остравского скорого поезда он в последний раз увидел своего младшего брата Владю. Он знал, что люди, подобные брату, переходят в Северной Моравии границу по подземным лабиринтам угольных шахт. И железнодорожники помогают патриотам перебираться на польскую территорию.

В то время путешествие в Остраву уже было связано с некоторыми трудностями. Немецкая полиция проявляла бдительность.

— Куда вы едете?

Ярош притворился спящим. Один из полицейских потряс его за плечи. Тот поднял голову, открыл глаза и снова втянул голову в плечи.

— Куда вы едете? — повторил вопрос начальник патруля. Его лицо с выступавшими скулами обезображивал длинный шрам.

— Не понимаю, — ответил Ярош и зевнул.

— Куда едете? — не отставал полицейский.

— В Остраву. — И Ярош спокойно рассказал свою легенду, приготовленную заранее специально для такого случая. — Перевели меня туда. А вот, господа полицейские, мои документы. — Он медленно полез в карман, напряженно размышляя, поверят они его истории или нет.

— Хорошо, все в порядке, — махнул рукой полицейский со шрамом.

Когда полицейский патруль вышел из купе, Ярош с облегчением вздохнул. Остаток пути до Остравы прошел без осложнений. Пока что счастье было на его стороне.

Но счастье изменчиво, и он убедился в этом при попытке перейти границу. Как при первой, так и при второй.

Кто знает, как бы все кончилось, если бы железнодорожники вовремя не узнали, что немцы получили приказ окружить поезд, отправляющийся в Польшу, чтобы из него и мышь не выскочила, тщательно проверить вагоны и всех подозрительных арестовать.

Он снова попытался добиться своего. Какая это уж была по счету попытка? Третья? Четвертая? Сегодня-то уже никто не знает. Переезд был подготовлен хорошо — только кто может исключить непредвиденные обстоятельства?

Он надел рабочую одежду поверх костюма, взял косу. Инструкция была простой: идти по лугам, время от времени останавливаясь, чтобы немного покосить для отвода глаз. Надо было дойти до одиноко стоящей яблони. А от яблони до польской границы рукой подать. Пятьдесят — шестьдесят метров. Не больше.

Стояла душная, жаркая погода, просто дышать было нечем. Небо не предвещало ничего хорошего. Каждую минуту могла разразиться гроза.

Так и случилось. Один сильнейший разряд следовал за другим. Оглушительно гремел гром.

«Погода в самый раз для моего дела», — подумал пропавший без вести почтовый служащий протектората. Ему очень хотелось побежать, ведь через несколько секунд он был бы уже в Польше. Но нет! Бежать не нужно, так можно все испортить.

Он медленно продолжал идти вперед. Опасность могла появиться отовсюду. Ярош опасливо посматривает по сторонам. Было бы обидно попасться почти у цели так хорошо складывающегося путешествия. Нет, в застенок гестапо ему не хочется.

Недалеко от яблони он остановился, вытер ладонью пот со лба, посмотрел на небо, затем окинул внимательным взглядом окружающую местность. Прислушался. Так он стоял долго. Нигде не было ни души. Ярош успокоился.

«Интересно, что будет, если они меня заметили? Что мне тогда делать? Только одно — бежать изо всех сил. Ни в коем случае нельзя оказаться у них в лапах. Если бы у меня было оружие, то я бы в случае необходимости пробил себе дорогу. А так?» Ярош еще раз внимательно огляделся, вдохнул побольше родного воздуха и, отбросив косу в сторону, решительно зашагал навстречу неизвестности.

Очевидно, никто не знает, в котором точно месте Отакар Ярош перешел польскую границу. Мать его рассказывает:

И все же есть один человек, который знает кое-что о том, как Ярош перебрался в Польшу. Это Антонин Лишка. Седоволосый человек лет семидесяти, прямая спина которого выдает в нем профессионального военного. Бывший поручик авиации. Летом 1939 года он простился со своей молодой женой, которая ждала ребенка, и перебрался за границу, будучи убежден, что, продолжив борьбу за родину за границей, он выполнит святую обязанность солдата. Почти всю войну чехословацкий летчик-истребитель провел в Англии, сражаясь в небе этой страны на «спитфайерах» против гитлеровских стервятников. В одном из воздушных боев над английским побережьем Лишка был сбит и несколько недель пролежал в госпитале, борясь со смертью. Известные английские медики приходили посмотреть на него как на чудо — ведь чехословацкий летчик упал на землю вместе с самолетом и не погиб.

— Оту Яроша я знал очень хорошо, — вспоминает Лишка. — Мы бежали за границу в одно и то же время. Наши пути слились на польском пограничном пункте в Лиготке Камеральной.

В своем дневнике Антонин Лишка сделал следующую запись, датированную 16.8.1939 г.:

Сейчас деревня эта называется так же, как и перед войной, — Коморни Лготка. В то время она входила в Тешинскую область, оккупированную войсками. Антонин Лишка рассказывает о давно прошедших днях и в его воспоминаниях все опять оживает.

Деревня та была самой обычной. Посреди площадь с прудом, откуда часто доносился гогот гусей. Костельчик и маленький трактир. Наверху, на чердаке под стропилами, кто знает, может, этот трактир стоит там и по сей день, была с трудом размещена дюжина обшарпанных, скрипучих кроватей с ветхими матрацами. Здесь начальник польского пограничного пункта поселил беглецов из Чехии, которые в разных местах его участка продолжали переходить границу. На каждого человека он должен был составлять протокол и это доставляло ему много работы. Толстые грубые пальцы медленно бьют по клавиатуре пишущей машинки. При этом стражмистр потеет больше тех людей, которых он должен подвергать подробному допросу. Хорошо еще, что хозяин трактира Хробок помог ему расселить этих людей и заботится об их питании. Он выходец из чешской семьи и, естественно, ему жалко земляков.

Августовское утро. Солнышко заглянуло через чердачное окно под крышу. Поручик Ярош отбросил грубое казенное одеяло, вскочил с кровати и в одних трусах, громко топая, сбегает вниз по ступенькам деревянной лестницы.

Когда поручик Лишка выглянул в чердачное окно, Ота облился уже у колодца холодной водой и бегал по двору. Потом он остановился на своем любимом месте под раскидистым каштаном и приступил к ежедневной утренней физзарядке.

Лишка повернулся к спящим товарищам и громко крикнул: «Подъем!» Потом распахнул настежь окно, чтобы на чердак проник свежий утренний воздух. На кроватях послышалась возня, несколько человек приподняли головы…

После завтрака поручик Лишка вернулся в мансарду. Он застал там Яроша, который куда-то собирался. Он уже был чисто выбрит и теперь очень тщательно одевался. У него, конечно, так же как и у всех, кто тайно перешел границу, был только один костюм. В сумку или рюкзак можно было положить самое большое несколько комплектов нижнего белья, какие-нибудь носки да самые необходимые личные вещи. Почти все эмигранты обходились пока что одним костюмом, в котором они пришли сюда. Но вот что интересно — костюм Яроша, в отличие от других, всегда был чистый и как будто выглаженный. «И как это Ота в таких условиях умудряется содержать в порядке одежду», — думал часто Лишка.

Костюм Яроша, сшитый по заказу, несомненно, был делом рук опытного портного. Однако в том, как он содержался — заслуга, конечно, его самого. Антонин Лишка хорошо помнит Яроша. Он был высокого роста, стройный, мужественное лицо его было красивым, несмотря на крупные черты. Выступающий подбородок, нос с небольшой горбинкой, а под ним правильный рот с полными, чувственными губами…

Да, таким мы знаем лицо Яроша по фотографиям из Суздаля и Бузулука: резкий профиль, орлиный нос. Когда-то он был прямым. Об этом нам рассказал его друг Мирослав Гавлин.

Ота занимался многими видами спорта, играл и в футбол. Нельзя сказать, что Ярош очень хорошо умел играть, но он быстро бегал и был вынослив. Этого было вполне достаточно. Его ставили обычно в оборону на место левого защитника. Они играли с Миреком в футбол и в Праге, где учились вместе в Высшей электротехнической школе. Так вот нос его пострадал на одном футбольном турнире. Он играл за свою школу. Во время матча кто-то из игроков пробил мячом с близкого расстояния прямо в лицо Ярошу. Удар был очень сильным. Из перебитого носа ручьем текла кровь. Ребята положили своего защитника на газон и пытались сами выровнять ему нос.

— Мать ничего не должна знать об этом, — говорил он друзьям, склонившимся над ним, — иначе будет плохо.

Матч Ярош все-таки доиграл, такой уж у него был характер, однако нос его с той поры остался чуточку искривленным. Но, надо сказать, что нос с горбинкой его лицо совсем не портил.

«Это был парень спортивного склада, с весьма выразительным лицом киноактера», — воспроизводит Антонин Лишка в памяти свои впечатления о совместном пребывании с Ярошем в Лиготке Камеральной. Девчата были от него без ума.

Лишка, подружившись с Ярошем, установил, что Ота знает о привлекательности своей внешности и, поскольку он тяготел к искусству, то его интересовало, не пытался ли его новый друг испытать себя на театральном поприще. Резкие суждения Яроша по тем или иным вопросам, да и вообще его строгое поведение не позволяли Лишке спросить об этом прямо, но однажды он все же решился задать этот вопрос.

«Ты что обо мне думаешь? — как и ожидалось, резко спросил Ярош. — Театр! В такое-то время? Всюду грохочут танки, пушки, а я буду думать о каком-то паясничаний…»

Конечно, Лишке расхотелось задавать другие вопросы на эту тему.

И снова память возвращает нас к тому моменту, когда Ярош, одетый в свой кирпично-коричневый костюм, внимательно осматривает себя в стекле раскрытого чердачного окна.

— Идешь? — спросил Лишка.

Ярош и бровью не повел, только улыбнулся. Его особенность четко выражать свои мысли, получившая дальнейшее развитие на военной службе, не позволяла ему вести напрасные разговоры о вещах вполне понятных. Если он одевается, значит собирается идти. Зачем же спрашивать?

— Просто так, на свободную, так сказать, охоту или уже есть объект атаки? — не отставал поручик Лишка.

— Есть такой объект.

— Это та, с которой ты вчера был у реки?

— Ну допустим. А что?

— Красивая девушка, она похожа на лесную нимфу из сказки Эрбана.

— Ты прав. — Ярош засунул руку под матрац и вытащил оттуда галстук. Он клал его туда, так же как и брюки, для своеобразной утюжки. Кстати, галстука, кроме как у Яроша, ни у кого не было. Он прицепил галстук и вновь подошел к оконному зеркалу. — Она живет на отшибе в лесу.

— Я вижу, ты не хочешь время зря тратить. Уже домой к ней ходишь.

— Нет, не хожу. Она была вместе с матерью у реки.

— Слушай, Ота, а не будет ли тебе тяжело уходить отсюда?

Ярош задумался.

— Может быть. Но для нее будет тяжелее остаться здесь…

— Если я хорошо понял, тебе не стоило заходить так далеко…

Ярош испытующе посмотрел Лишке в лицо.

— Это верно, — сказал он, поняв, что Лишка ведет с ним серьезный разговор. — Но я никуда еще не зашел.

Затем он начал тщательно чистить костюм щеткой. Откуда она у него взялась?

— Это старая чешская семья, — добавил он. — Если мы будем возвращаться домой этим же путем, то я обязательно зайду к ним.

— Кто знает, как мы будем возвращаться, — меланхолично вздохнул Лишка. — Да и вообще, возвратимся ли.

Ярошу такие речи, очевидно, не очень нравились.

— Никогда не думай о том, чего не будет, — проговорил он сухо. — Пока ты живешь, направляй свои усилия только на то, чего можно достигнуть и чего ты хочешь достигнуть. А когда умрем, для нас все станет безразличным. У тебя нет зеркальца?

— Не могу оказать тебе такую услугу. Придется тебе довольствоваться второй створкой окна, если уж тебе так необходимо посмотреть на себя сзади.

Ярош послушался его совета. Он повернулся влево, вправо, поправил еще раз узел галстука, воротничок.

— Вероятно, ты думаешь, что я какой-нибудь щеголь, — проговорил он спустя примерно минуту, стоя у стекла. — Я забочусь о своем внешнем виде, это правда. Но совсем не для того, чтобы нравиться самому себе. Это мой принцип — понимаешь? Порядок во внешности помогает поддерживать порядок и внутри, я так думаю… — Он отвернулся от окна и подошел ближе к поручику Лишке. Его мужественное лицо еще посуровело. — Кстати, мне совсем не нравятся проявления у ребят недисциплинированности, — говорил он, словно отсекал слова точными ударами топора. — Я знаю, что утром ты должен был буквально выгонять их на утреннюю физзарядку. Некоторые чересчур опустились. Как будто, сняв форму, они лишились чувства дисциплины. И заметь, что в основном это как раз те, кто совсем не обращает внимания на свой внешний вид. Я не задерживаю тебя? — спросил он неожиданно.

— Что за вопрос? Ведь это ты спешишь…

— Ты думаешь, что я иду к той? Нет. Это может подождать. Я хочу зайти к стражмистру, по поводу нашего перевода отсюда. Не хочешь пойти со мной?

— Ты думаешь, что этот визит может быть полезным?

— Я знаю, что он такие вопросы не решает, это зависит от польских органов в Кракове, но стражмистр может специально нас здесь задерживать. Наверняка он получает какие-нибудь деньги, так сказать, содержание. Ну и, естественно, большую часть оставляет себе. А теперь представь, если он задержит протокол на несколько дней, неделю. Есть смысл? Есть. Так что немного подогнать его не мешает.

Канцелярия отделения пограничной охраны находилась в одноэтажном доме с грязными стеклами, единственным украшением которых был портрет маршала Пилсудского да польская орлица. Через открытое окно сюда проникали лучи августовского солнца, густой запах деревни, чириканье птиц, крики гусей и человеческие голоса.

Стражмистр в зеленой униформе, сверкавшей серебром, сидел за обшарпанным столом и рылся в кипе бумаг.

Ярош заглянул в раскрытое окно и сразу начал разговор по существу:

— Пришло что-нибудь из Кракова?

Стражмистр будто не слышал этого вопроса. Он сосредоточенно продолжал заниматься своими бумагами. Ярош оперся локтями о подоконник и просунул голову в помещение, провонявшее табаком.

— Как много у вас документов, — сказал он. — А для нас там ничего нет?

Стражмистр взглянул на него, развел со вздохом руки в стороны и громко опустил их ладонями на стол.

— Почему панове так нетерпеливы?

— Вы удивлены этим? Немцы стоят вот за этими холмами. Мы хотим знать, как обстоят наши дела?

— Как обстоят ваши дела? — Стражмистр пожал плечами. — Пусть панове подождут, — пропел он сладким голосом, но потом сразу заговорил твердо: — Пока вы еще здесь интернированы. Что с вами будет дальше, решит начальство в Кракове. Ясно?

— О чем они так долго могут решать? — качал головой в недоумении Ярош. — Все ведь ясно как божий день. Теперь у немцев на очереди вы. Наверняка будет война, и мы хотим воевать с вами против них. Так почему же вы нас здесь держите?

— Сначала компетентные инстанции в Кракове должны установить, пускать вас дальше в Польшу или же вернуть назад, в Чехию.

— Назад? — выпалил Ярош. — К немцам? Вы это серьезно?

— Да, да, — кивал головой стражмистр. — Все именно так, как я сказал. Мы возвращали ваших людей, были такие случаи, даже совсем недавно… И теперь ждем, как решит Краков…

— Ведь сегодня уже ясно, что замышляют немцы, — продолжал убеждать его в своей правоте Ярош. — Война может начаться со дня на день.

— Что вы все говорите о войне? — сделал кислую мину стражмистр. — Можно еще решить спорные вопросы в наших отношениях с Германией.

— Ничего вы не решите! — выпалил Ярош. — Мы их знаем. Вы на очереди, и войны вам не избежать! — Он оглянулся через плечо на холмы, где проходила граница.

— Война так война, — почти торжественно изрек стражмистр. — Мы перед Гитлером не согнем спины, как чехи, холера!

— Это правительство наше согнуло спины, а не мы! — раздраженно воскликнул Ярош. — Мы будем сражаться вместе с вами. Все те, кто переходит границу через эти холмы, будут сражаться вместе с вами, поймите это, черт возьми! — настаивал на своем Ярош. — Напишите об этом вашим начальникам в Краков. Может быть, мы им потребуемся.

Стражмистр, сидя за столом, гордо расправил плечи и грудь с рядом серебряных пуговиц на кителе:

— Польша большая… сильная… У нас лучшая кавалерия в мире. Мы будем драться, холера!..