Его звали Отакар

ЭШЕЛОН

30 января 1943 года. Поезд набрал скорость, колеса вагонов весело постукивали на стрелках. Бузулук исчез вдали. В вагонах долгое время было удивительно тихо. Бойцы сидели вокруг горящих печурок и каждый из них вспоминал о днях, проведенных в оставленном, быть может, навсегда, южноуральском городке Бузулуке. Да, сладкой их жизнь в Бузулуке не назовешь. Изнурительная боевая учеба, тяжелый физический труд. И так весь 1942 год. Дни были заполнены с утра и до самого вечера. Зарядка, упражнения с оружием, тактические занятия, марши, копание окопов, стрельбы, тревоги, наряды, караулы… В мороз, в жару, в дождь, днем и ночью…

Сколько раз бывало так трудно, что просто хотелось зареветь. Казалось, что сил уже совсем не осталось, все, конец. Но всякий раз выдохшийся физически боец находил в себе волю превозмочь усталость и, крепко сжав зубы, становился вместе со своими товарищами. Досталось им, конечно, это верно, но бывали минуты, когда они отдыхали, шутили, смеялись, танцевали… Нет, все-таки им было хорошо в Бузулуке и поэтому расставаться с ним было грустно. Теперь они едут на фронт, а для них это означает не что иное, как ехать домой, во всяком случае, приближаться к нему. Они просили об этом, желали этого и теперь рады, что этот желанный миг настал. Впереди их ожидает суровая фронтовая жизнь и никто не строил себе на этот счет никаких иллюзий. Смертельные схватки с врагом, кровь, пот, убитые, раненые — вот что их ожидает… Только бы не вернуться домой уродом… нет, ни в коем случае! И не попасть в плен, лучше пулю в лоб…

Бойцы полеживают на нарах, лица их серьезны и задумчивы, ведь размышляют они отнюдь не о веселых вещах. И все же нет-нет да и прозвучит в каком-нибудь уголке шутка, которая вызовет благодарный смех. Постепенно завяжется разговор. А потом кто-нибудь под стук колес затянет песенку, которую тут же подхватят два-три голоса, и вот уже вся теплушка сотрясается от громкого пения:

За деревянными стенами теплушки морозная ночь, свистит обжигающий студеный ветер. А внутри опять весело и, вероятно, посторонний человек наверняка удивился бы, узнав, что эти парни едут на фронт.

Первая остановка в Куйбышеве. Бойцы батальона шумно выскочили на улицу из вагонов. Их пришли поприветствовать земляки из посольства и военной миссии. Посол Фирлингер сердечно поздоровался за руку с подполковником Свободой. Изо рта его вырываются облачка пара, который оседает инеем на его усах и меховом воротнике.

— Я буду следить за вашими боевыми делами и, естественно, переживать за вас. Уверен, что вы не подведете.

Паровоз дал гудок. По вагонам! Дневальные загоняют солдат в поезд. Загремели буфера и под полом снова зазвучала знакомая музыка колес. О чем же, интересно, думает надпоручик Ярош, когда бойцы его роты забылись в неспокойном сне и в вагонах-теплушках воцарилась тишина? Не иначе как он вспомнил деревянный домик с номером 69 на углу улиц Чапаева и Первомайской с красивыми резными наличниками на окнах, тот холодный февральский день 1942 года, когда он впервые переступил его порог и, поздоровавшись с хозяйкой, Марией Макаровной, представился:

— Надпоручик Ярош. — Он подал ей листок бумаги с печатью. — Меня послали к вам на проживание.

Мария Макаровна охотно распахнула перед ним дверь в свободную комнатку:

— Пожалуйста, вот ваша комната. Можете переселяться. И будьте у нас как дома.

Это предложение прозвучало для него несколько необычно, но именно так он стал чувствовать себя в дальнейшем среди обитателей этого дома. Его приняли в семью, которую составляли тогда бабушка Мария Макаровна, ее дочь Ольга Михайловна Розанова, работавшая бухгалтером, ее дочка Ляля, ученица пятого класса, и еще один квартирант — авиационный техник лейтенант Александр Ковалев с дочкой. Их комнаты были рядом…

Вот он снова входит во двор, так же, как всегда шумно чистит ботинки перед порогом, потом через веранду проходит на кухню, здоровается с Марией Макаровной.

— Не хотите чаю?

— Спасибо, с удовольствием выпью.

Он садился к столу и пил чай, беседуя с хозяйкой. Иногда к нему подсаживался сосед.

— Так, что нового, Отакар Францевич? Вы уже, наверное, слышали? Пал Севастополь. Двести пятьдесят дней держались наши, но сказалось большое превосходство врага. Как вы думаете, когда наши союзники откроют второй фронт на Западе? Обещают, обещают…

— Не знаю, у нас тоже нет пока никаких сведений… И чего тянут, аж зло берет.

— Дядя Ота! Дядя Ота! — Ляля, эта прелестная девчушка! Когда она смеется, то всегда забавно морщит носик. Она весело прыгает то на одной ноге, то на другой. — Я принесла вам книгу для чтения, буду вас учить читать и писать.

— Меня?

— Бабушка говорила, что вы хотите изучить русский язык.

Ярош улыбается. Хорошо вспоминать о приятном. Может, именно сейчас и Мария Макаровна вспоминает своего квартиранта…

Он всегда был вежлив и приветлив в обращении с жильцами дома. Поговорив немного на кухне, он отправлялся в свою комнату с аккуратно застеленной железной кроватью и портретами на стенах. Там Ярош устало снимал тяжелые ботинки, надевал домашние тапочки и садился за стол…

Мария Макаровна навсегда запомнит его, высокого, стройного, как он играет с детьми, дочкой лейтенанта Ковалева и Лялей, как достает из кармана шинели подарки: маленькую плитку шоколада, баночку сардин… Запомнит его слова: «Мне привезут уголь и дрова, мой паек, я все это, конечно, не сожгу, Мария Макаровна, так что пользуйтесь моим топливом».

Она постучала в дверь его комнаты.

— Я принесла вам чай, Отакар Францевич.

— Спасибо большое. Проходите, пожалуйста…

Часто он засиживался за своим столом до поздней ночи.

— Работаете? — Она показала глазами на раскрытую толстую книгу.

— Это словарь. Учу русский язык.

— Ну вы ведь уже говорите по-русски.

— Говорю, но еще недостаточно хорошо, вот и хочу побольше выучить слов, оборотов.

— Мы вас понимаем и вы нас тоже.

— Этого недостаточно. Я должен научиться хорошо читать и правильно писать…

Утром 31 декабря он предупредил ее: «Сегодня меня не ждите, мы будем отмечать Сильвестра, то есть встречать Новый год». Но без пяти двенадцать он прибежал из казармы, не выдержал: «Я должен выпить с вами за счастливый Новый год».

А вчера при прощании он сказал ей:

— Я оставляю у вас чемодан с вещами, Мария Макаровна. Я вернусь…

Несмотря на то что у нее было много работы, пожилая женщина пришла на перрон, чтобы проводить чехословацких бойцов на фронт. Он увидел ее в толпе провожающих и, конечно, подошел к ней. Мария Макаровна поцеловала его по-матерински:

— У меня на фронте два сына, офицеры. Вы, Отакар Францевич, будете третьим…

— После войны я приеду к вам в Бузулук. Советский Союз стал для меня второй родиной.

Паровоз, пыхтя, тащил состав по заснеженной местности. Девушка, дежурившая в ночь на 2 февраля у радиоприемника в штабном вагоне чехословацкого фронтового эшелона, первой услышала сообщение о победе под Сталинградом. Ее рука быстро скользила по бумаге. Прослушав это важное сообщение, она тут же разбудила весь вагон. На следующей остановке новость разлетелась по всему поезду. В вагонах послышалось пение, возгласы «ура!» В ту ночь никому не хотелось спать. Такая победа! Бойцы были возбуждены и восторженно говорили: «Крепко досталось фашистам. Хорошую трепку получил Гитлер! Теперь с ним разговаривать легче! Триста тысяч солдат и офицеров и фельдмаршал! Хороший котел!» Редактор батальонной газеты быстро набрасывал статью для специального выпуска.

Это сообщение поразило весь мир.

Не было никакого сомнения в том, что под Сталинградом победили высокие морально-политические и боевые качества красноармейцев, советское военное искусство.

Двумя днями позже на одной из станций разведчики увидели яркий транспарант:

Кто-то из них воскликнул:

— Советские люди отдают все фронту, а как же мы?

— Ребята, а что если нам тоже организовать сбор денег на танк?

— Это неплохая идея. Танки бы нам, конечно, не помешали. Я — за.

— Сколько может стоить танк?

— Думаю тысяч пятьдесят.

— Ну, тогда можно попробовать. Если каждый в батальоне даст по сотне… мы спокойно наберем на два.

— Почему по сотне? Пусть каждый даст столько, сколько может.

— Ну так что, кто сколько может?

Бойцы шарят по карманам, бросают в шапку, положенную на нары, деньги.

— Даю только полсотни, больше у меня нет.

— Я даю сотню, зачем мне деньги на фронте?

— Хорошо! Кто следующий? Сдавайте на наши танки, кто сколько может…

Весть о том, что разведчики собирают деньги на танки и набрали уже три тысячи рублей, быстро разнеслась по поезду… Их поддержали остальные взводы и роты. Движение по сбору денег ширилось. Через несколько часов было собрано уже десять тысяч рублей, но сборы все продолжались. Подразделения соревновались между собой, кто сдаст больше. Тихий скромный солдат Васил Дуб подходит к надпоручику Ярошу:

— Я дам на танки пятьсот рублей.

И другие бойцы лезут в карманы. Иначе ведь можно и опозориться.

Ярош вспомнил свою хозяйку Марию Макаровну. Одну из ее дочерей, врача по профессии, послали на работу куда-то на Дальний Восток, сыновей родина призвала на фронт. Старший погиб под Москвой.

Однажды, когда как раз разгорелись самые тяжелые бои под Сталинградом, он встретил ее в городе.

— Куда спешите? — спросил он.

— На почту.

Очевидно, она идет отправить письма сыновьям, подумал Ярош и предложил ей помощь.

— Нет, это я должна сделать сама. — Заметив его непонимающий взгляд, она рассказала ему, зачем спешит на почту. Оказывается, Мария Макаровна продала все свои украшения, изделия из серебра и обручальное кольцо и полученные деньги шла отослать в фонд обороны.

— Правительство все нам вернет после войны.

То, что тогда Ярошу сказала пожилая женщина, произвело на него такое впечатление, что он долго еще стоял, глядя ей вслед. Это воспоминание было мимолетным, в следующее мгновение Ярош без всякого колебания решительно сунул руку в нагрудный карман и вытащил кожаный бумажник. Он отдал все деньги, какие в нем были.

На каждой остановке бойцы несут в штабной вагон шапки, полные денег. К вечеру таким образом было собрано пятьдесят тысяч рублей. На один танк денег уже хватало. Он будет называться «Лидице», это уже решено.

Однако бойцы хотят продолжить сборы. По их мнению, танков должно быть два. И второй получит название «Лежаки».

Волна восторга, вызванная горячим желанием приобрести собственные танки, еще не схлынула, а радист в штабном вагоне снова склоняется к светящейся шкале радиоприемника, чтобы было лучше слышно в царящем там шуме. Он делает предупредительные сигналы рукой. Тише, мол! Замолчите! И быстро записывает сообщение станции Коминтерн, передающей на волне 1753 метра.

— Это о нас! — воскликнул он взволнованно и читает вслух то, что только что записал:

4 февраля 1943 года. 12 часов дня. Уже несколько часов поезд стоит на станции Ольшанск.

Коммунисты из батальонной службы просвещения оперативно готовят специальный номер газеты «Наше войско». По вагонам поезда катится новая волна радости. Два часа спустя после передачи радиостанции Коминтерна сообщение подобного рода сделало и московское радио. Теперь об этом узнала вся Советская страна, весь мир. Услышали важную новость наверняка и дома, на родине…

Чехословацкие солдаты, которых в 1938 году капиталистическое правительство принудило покориться Гитлеру и сложить оружие, едут теперь сражаться на самый важный и самый большой фронт второй мировой войны. Они будут бить ненавистного врага бок о бок с Советской Армией, той армией, которая несет на своих плечах основную тяжесть войны и которая всего лишь два дня назад ошеломила мир блистательным завершением крупнейшей операции в районе Сталинграда. Настроение у всех отличное. Солдаты, одетые в зеленую форму, балуются от радости у поезда, озорно валяют друг друга в снегу, бросаются снежками, как дети.

Офицеры улыбаются, глядя на мальчишеские забавы своих солдат. Надпоручик Ярош зашел в вагон, в котором ехал первый взвод Ружички. До самой ночи просидел он на нарах среди бойцов. Керосиновая лампа под потолком, покачиваясь в ритме езды, бросала по сторонам тусклый желтый свет. Бойцы взвода пели, шутили, строили разные догадки по поводу того, что у них теперь на родине будут говорить о сообщении московского радио.

— Пан надпоручик, а что ваши скажут, услышав это сообщение?

— Отец, скорее всего, даст несколько длинных гудков ша своем паровозе. Он всегда так делает, когда чему-нибудь радуется. А мама?.. Мама будет радоваться незаметно. Она не любит выставлять свои чувства напоказ, тем более в такой обстановке.

От раскаленной печки исходит приятное тепло, но со стороны двери потягивает холодком. Мороз проникает во все щели. Ярош обвел взглядом раскрасневшихся, повеселевших парней. Может быть, у кого-нибудь из них в глубине души и затаился страх, ведь их ожидали суровые бои, тяжелая фронтовая жизнь. Некоторые, наверное, стали переживать, как бы после сообщения об отправке на фронт чехословацкой части на родине не стали мстить их семьям и родственникам. Но радость была заразительной. Она глушила в сердцах людей тревогу, страх, заставляя их веселее смотреть в будущее. Большую роль играл и воинский коллектив. Вместе с боевыми друзьями всегда хорошо.

11 февраля на железнодорожной станции Мичуринск представители батальона сдали в местное отделение Госбанка СССР деньги, собранные на закупку танков «Лидице» и «Лежаки». Полковник Свобода уведомил об этом телеграммой Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина.

Текст этой телеграммы был передан по радио 16 февраля 1943 года в 8 часов утра, когда поезд с 1-м отдельным чехословацким батальоном прибыл на станцию Колосино. Вслед за этим была прочитана и ответная телеграмма И. В. Сталина.

Когда чехословацкие военнослужащие-эмигранты встретились с Красной Армией, они почувствовали облегчение. Они были спасены. Но одновременно их стали беспокоить заботы иного рода — что делать дальше? Из разговоров с советскими офицерами, из радиопередач было абсолютно ясно, что Советский Союз в данный момент не вступит в войну и боевых действий на Востоке, стало быть, не будет. Поэтому поручик Ярош, так же как и другие офицеры, и большинство солдат, стали просить отправить их туда, где идет война с Германией, на фронт. А фронт тогда мог быть открыт только на Западе, скорее всего во Франции. Они надеялись, что им предоставят возможность отправиться туда как можно скорее.

После нескольких недель, полных драматизма, переживаний, лишений, проведенных в Польше, время для них будто бы вдруг остановилось. Старая жизнь кончилась, а новая еще не началась. Так получилось, сначала бойцам нечем было заняться, и они убивали время, кто как мог. Играли в карты, болтали, отдельные солдаты рисовали, занимались резьбой по дереву. Были и такие, которые днем спали или просто глазели в потолок, лежа на кровати. Это было самое худшее, что можно было придумать.

На второй день после приезда в Каменец-Подольский на казарменном дворе было произведено построение. К чехам и словакам обратился с речью советский командир в высоком звании.

— Я приветствую вас на территории Советского Союза. Мы считаем вас гражданами Чехословацкой республики, нашими друзьями и братьями… Характер вашей воинской части будет полностью сохранен. Вы будете проходить службу, руководствуясь своими воинскими уставами и наставлениями. Мы дадим вам возможность в полной мере заниматься боевой учебой, но по определенным причинам, которые вы, надеюсь, понимаете, перемещаться вы можете только в районе казарм. Увольнительные в город будут выдаваться только особым распоряжением. Мы заинтересованы в том, чтобы присутствие ваше здесь сохранилось в тайне как можно дольше. Если найдутся такие, кто захочет устроиться на гражданскую работу, то их желание будет удовлетворено. Но сначала вы все должны решить сами.

Казалось, что теперь будет все в порядке.

Однако в части стали проявляться признаки морального разложения — болезни, которая всегда поражает часть личного состава, когда нет ярко выраженной перспективы и четкого плана действий. Вновь подняли головы анархистские элементы, отвергавшие всякую дисциплину. Еще на границе они демонстративно сожгли чехословацкий флаг с целью дать всем понять, что они отрекаются от родины. Эти люди потеряли всякую веру во что бы то ни было. Они хотели уничтожить все, с чем были связаны в прошлом, и начать все сначала. Они не признавали авторитет командира и заявляли, что не поедут ни в какую Францию. Плевали они на Сопротивление, которым руководят господа офицеры. Анархисты требовали смещения всех офицеров и роспуска части.

Однажды, когда подполковник Свобода проверял порядок в казарме и наказал на месте несколько человек за умышленное его нарушение, одному из них, очевидно, ударила кровь в голову, он выхватил нож и бросился на Свободу. Солдаты, стоявшие рядом, успели схватить его и положить на пол.

Подполковник тут же приказал строиться всем во дворе. Когда вся группа построилась и был поднят государственный флаг Чехословакии, он обратился к бойцам с проникновенными словами:

— Я прошу вас всех осознать, что мы — солдаты Чехословацкой республики, которая оккупирована немецкими фашистами. Ничто, кроме вашей сознательности и чувства любви к родине, не заставило вас вступить в чехословацкую воинскую часть за рубежом. Сегодня мы находимся на свободной территории союзного нам Советского государства. С его помощью мы будем сражаться за свободу родины там, где это будет возможно. И хотя мы еще не знаем, где и когда это произойдет, мы должны поддерживать дисциплину, крепить наше единство и ни на секунду не упускать из виду цель, которую мы до сих пор преследовали… Или вас уже судьба родины перестала интересовать? Неужели вы жалеете о принятом ранее решении?

Старик был взволнован. В голосе его сквозили не только сожаление, горечь, но и злость. Все слушали его, затаив дыхание. И кое у кого из возмутителей порядка, кто поначалу усмехался, невольно застыло лицо, когда командир обрушился прямо на них:

— Вы, кто сжег наш флаг, что вы хотели этим доказать? Что отрекаетесь от своего народа? И не стыдно вам? Как вы могли такое сделать? Вы не хотите, чтобы наш народ снова стал свободным?

Сейчас вы домогаетесь того, чтобы сами могли выбирать угодных вам офицеров. Некоторых поручиков называете фашистами. Посмотрите на них получше! Неужели вы сами не в силах установить, кто они такие. Ведь это же сыновья сапожников, портных, рабочих, дворников. Вы оскорбляете их! За что? Что они оставили дома семьи, жен, детей, что они решили бороться за честь своей родины за рубежом и что они хотят порядка и дисциплины в вашей части. Некоторые из вас не хотят нести службу, не признают никаких обязанностей, проявляют неповиновение. Что вы думаете, что советские люди с радостью примут таких бездельников и лоботрясов, какими вы уже успели себя зарекомендовать?! Вы забываете, что и здесь действуют законы и люди имеют не только права, но и обязанности! И в Красной Армии поддерживается дисциплина и порядок!

Он обвел строгим взглядом шеренги бойцов. Ребята стояли как вкопанные, выражение их глаз свидетельствовало о том, что эти простые слова сильно на них повлияли и они полностью согласны с командиром. Свобода помолчал и закончил свою речь решительным заявлением:

— Каждый день здесь будет производиться построение с поднятием чехословацкого и советского государственных флагов. Вечером оба флага будут спускаться. Днем мы будем заниматься боевой учебой и производить работы, перечень которых мы определим после согласования с советскими представителями.

Он подал команду разойтись, командиры рот и взводов продублировали ее. Во дворе сразу стало шумно, солдаты, оживленно обсуждая речь командира группы, направились в казарму.

Обрывки воспоминаний позволяют нам нарисовать образ Отакара Яроша тех дней.

В комнате поручиков делились воспоминаниями. Офицеры сидели на кроватях без матрацев, поверх пружин были одеяла.

— Хорошо он им сказал, гадам вонючим. Уже никакого терпения не хватает с ними цацкаться, — бросил Шмольдас.

— Если бы не Старик, туго бы нам пришлось. Есть такие сорви-головы, что и вправду зарезать могут, — прозвучал мальчишеский голос Янко.

— Пусть только попробуют, — сердито проворчал Ярош.

— Никак не пойму, панове, что послужило толчком для проявления этого неповиновения. И именно сейчас, когда мы оказались на территории Советского Союза. Что за черт в них вселился?

— Что ты хочешь от коммунистов? Они здесь на коне.

— Глупости! При чем здесь коммунисты? Их как раз нет среди зачинщиков беспорядков. У нас есть всего два коммуниста, которые проводят даже нечто вроде собраний. Это Вагенкнехт и Сюссерман и оба они согласны со Стариком в том, что в группе нужно укреплять дисциплину и порядок… С Вагенкнехтом я сам лично об этом говорил…

— Какие же мы враги?!

— Ты подожди, не спеши с выводами. Среди нас тоже есть такие сволочи, будь здоров. Пришлось мне однажды слышать одного штабс-капитана. Так вот этот герой кричал, что Бенеш — это свинья, а Свободу-де надо отдать под суд за то, что он нас сюда затащил. Я хотел ему дать по морде…

— И правильно бы сделал, — поднял голову Ярош. Он сидел на краю железной кровати и пришивал пуговицу на пиджаке. Закончив работу, он хмуро взглянул на обтрепанные полы пиджака и добавил: — А с теми, кто не хочет с нами идти, я бы не стал церемониться. Пусть идут, куда хотят. А потом объявить их дезертирами и баста.

— Ага, а они пойдут к Советам жаловаться. И так на нас доносят, будто мы разжигаем антисемитизм.

— Послушай, — Ярош перегрыз нитку и положил пиджак на кровать, — мне лично все равно, что среди нас есть евреи, и они бывают хорошими солдатами, это мы все знаем.

Туман неопределенности, окутывавший будущее воинской группы, переименованной теперь в «Восточную группу чехословацкой армии», действительно создавал нервозную обстановку.

Дата обещанного отъезда все время переносилась. Чехословацкий посол З. Фирлингер просил Советское правительство, чтобы оно позволило выехать чехословацким военнослужащим за пределы страны, правительство СССР ничего не имело против этого, но оно не знало, как это сделать, куда отправить чехов и словаков и кто за это должен был заплатить.

Над соседней Румынией уже вовсю дул нацистский ветер, меняя ее политический климат. Румынское консульство теперь отказывалось выдать въездные визы.

В расположение чехословацкой группы часто приезжали представители Красной Армии, беседовали с солдатами и офицерами. Все чехословацкие военнослужащие подписали заявление, что они не будут заниматься за границей деятельностью, враждебной СССР.

Примерно в середине октября 1939 года группа на короткое время была перемещена в село Ольховку. Оттуда в ноябре ее перевели в старый монастырь в селе Ярмолинцы. Несколько человек на свой страх и риск предприняли попытку убежать в Румынию. Попытка удалась, но что ожидало беглецов в Румынии — предмет особого разговора. За решеткой румынской тюрьмы у них было много времени размышлять, правильно ли они поступили.

Внутренние раздоры не утихали. Несмотря на это, подполковник Свобода стремился во что бы то ни стало сохранить группу как единый воинский коллектив. Он проводил с офицерами занятия по совершенствованию их выучки, решал с ними всевозможные тактические задачи. Офицеры под его руководством организовали занятия для взводов и рот. Большей частью они состояли из лекций и различного рода информационных сообщений. Но у солдат и сержантов все равно оставалось много свободного времени на карты, чтение нескольких истрепанных бульварных детективов, переходящих из рук в руки, и другие забавы, иногда довольно безрассудные. Многие учили французский язык, потому что Франция и Париж рисовались им в сложившихся условиях прямо-таки райскими кущами.

В центре всеобщего интереса находились, разумеется, сообщения из родной страны и сведения о развитии военной обстановки на Западе. Штабс-капитан Коутны слушал радиоприемник, который еще работал. Он ежедневно составлял сводку сообщений и делал короткие информации в ротах. Серьезная информация, поступившая с Запада, чередовалась с бульварными новостями и антисоветскими измышлениями. Так или иначе, а орудия на Западе молчали, ожидавшееся наступление союзников, настоящая война, в которой была бы разбита гитлеровская Германия, не начиналась. И это действовало отрезвляюще на тех, кто как можно быстрее стремился попасть на Запад. Создавалось впечатление, что Англия и Франция не только не хотели воевать с Гитлером, но вообще боялись его даже разозлить. Стабилизируется обстановка, и останемся мы здесь на бобах, говорили некоторые бойцы.

Большая цилиндрической формы печка приятно пышет теплом… Из полумрака, с той стороны, где спит вторая рота, долетели негромкие звуки гитары. Это тренируется известная певческая группа, состоящая из девяти человек. Коренастый блондин с лысеющей головой перебирает струны старой ободранной гитары, купленной где-то на деньги, пожертвованные любителями музыки. Это сержант Пепик Кршка, юрист из Брно. Но сейчас он выступает главным образом в роли дирижера, хормейстера, композитора и одновременно импресарио этого хора из девяти человек, который с большим успехом дает концерты в бараках.

Поручик Кацирж, приятный молодой человек с длинными гладко причесанными волосами цвета спелой ржи, раздает листки с написанными от руки нотами. Он учитель по образованию, в свое время писал стихи и вот теперь сочиняет к песням слова. Стихи получаются веселые, грустные, разные.

Эту песню пели в Ольховке. Теперь разучивают новую. Ноты освещают свечкой. В ансамбль вошли молодой худенький поручик Коваржик из Пльзеня, Мужик, танцор из Млада-Болеслава, невысокого роста сержант Криштов, подпоручик Гофман, бывший студент Хаусхофер, братья Едличковы.

Исполнители знают много народных песен, чешских, моравских, словацких, есть у них в репертуаре две-три русские народные песни. Поют они неплохо, иногда в три голоса, и тогда звонкие теноры приятно переплетаются с баритоном… Частенько вместе с самодеятельными артистами начинают петь и зрители, что говорит об их величайшей признательности.

И тем не менее свободного времени оставалось слишком много, и оно буквально тиранило солдат как болезнь. На то, чтобы почистить картошку, наколоть дров, наносить воды в бочку, много времени не требовалось. Да и то этим занимались по очереди. Другие работы выполняли по необходимости — что-нибудь отремонтировать, посыпать дорожки, ведущие к баракам, битым кирпичом, зарыть старую выгребную яму и выкопать новую, вот и все…

Утешение искали в картах: дурак, мариаш, фербл, очко, покер, черный Петр… А так как играли и на деньги, то нередко возникали типичные для картежников ситуации: сидит какой-нибудь паренек и раздумывает, продать ему последние сапоги или нет. Наконец соблазн берет верх, и парень, продав сапоги, проигрывает, конечно, и эти деньги…

Резчики-самоучки целыми неделями занимаются резьбой по дереву. Украшают трости затейливыми орнаментами, в большом количестве заготовляют немыслимые мочалки и скребницы для бани, шахматные фигуры и другие безделушки. Самые напористые зубрят французские слова, пишут дневники: «Вторник. Весь день шел дождь. На обед был суп. Вечером обменял старый свитер на две банки тушенки…»

Читать нечего, кроме нескольких совершенно потрепанных детективов. Один или два раза в неделю солдатам читают лекции. О гуситах или о битве у Зборова…

Штабс-капитана Коутны все ждут с нетерпением. Когда-то он был редактором одной военной газетенки в Моравии. Над ним еще подтрунивали, что он включился в Сопротивление лишь после того, как исписался как редактор. Это был человек лет пятидесяти, худой, с посеребренными сединой волосами. Каждый день около девяти часов утра он обходил бараки и гнусавым голосом рассказывал о последних событиях, ему было разрешено слушать радиоприемник в канцелярии лагеря. Заключал свои информации он, как правило, смачными лагерными шутками.

— Командование лагеря, — серьезно заявлял он, — к примеру, объявляет конкурс на разработку проекта нового туалета. Первая премия — пачка махорки! Следующее сообщение: пани капитанша Бауэрова уже несколько дней оплакивает свою пропавшую сучку. По словам случайных прохожих, из расположения наших шоферов доносился жалобный собачий визг, а потом по всей округе витал дурманящий запах жареного мяса. Но какая-либо связь между этими событиями решительно отвергается!

Собравшиеся веселятся как в кафешантане. 1 декабря 1939 года штабс-капитан Коутны вошел с необыкновенно серьезным видом.

— Неужели Гитлера кондрашка хватила!

— Или кто-нибудь утонул в выгребной яме!

Капитан слышит эти подковырки, но горизонтальная линия его сжатых губ остается без движения.

Забравшись в наступившей тишине на верхние нары, он громко и четко сказал:

— По сообщениям Советского информационного агентства войска Ленинградского военного округа получили приказ энергичным ударом пресечь непрекращающиеся провокации финских частей, сосредоточенных на Карельском перешейке… Началась советско-финская война…

Казалось, что все уже было решено. Эвакуироваться из Советского Союза намечалось через Турцию, но тут неожиданно разгорелся советско-финский конфликт и все надежды снова рухнули. На Западе началась невообразимая антисоветская шумиха. Те, кто совсем недавно равнодушно отдали гитлеровцам своего союзника Польшу, теперь стали рьяными защитниками мира и демократии. В Финляндию срочно направлялось оружие, империалистические круги и реакционная военная верхушка приступили к формированию экспедиционного корпуса для действий в Финляндии против Красной Армии.

Время для каких-либо переговоров об эвакуации чехословаков во Францию было явно неподходящим.

К счастью, в марте 1940 года финны образумились, и запросили мира. Между тем чехословаки отпраздновали без всякого веселья рождество в Ярмолинцах, но вскоре после этого они получили одежду и сапоги. Засветило солнышко, которое обещало весну. Однажды февральским днем группа чехословацких военнослужащих села в подготовленный поезд и отправилась на новое место. Никто из солдат не знал, где оно будет.

Станция Шепетовка. Поезд остановился. Он стоял, там час, другой. Что случилось? Почему он не едет дальше? Говорят, ожидаем какой-то эшелон с чехами, которые должны к нам присоединиться. Ага, это, наверное, те, что остались на Волыни.

Ожидание продолжается. Четыре часа, пять… Всю ночь и еще полдня. Наконец на соседнем пути с грохотом затормозил еще один поезд. В нем было около двухсот беженцев из Чехословакии и чешских колонистов с Волыни. Опять расспросы, встречи друзей, знакомых, которых разметал в разные стороны вихрь немецко-польской войны. Эти ребята из так называемой квасиловской группы разными путями добрались до чешских поселков на Волыни. Теперь они соединятся с основной группой и все вместе поедут во Францию.

Неожиданно Ярош заметил кучерявую голову Антонина Лишки:

— Тонда!

— Отакар!

Последовало долгое дружеское рукопожатие.

— Так что, наконец-то едем?

— Кажется, на Западе для настоящей войны не хватает именно нас.

Французское правительство, охваченное яростным стремлением разжечь военный конфликт с Советами, далеко превзошло в своем злопыхательстве более осторожных англичан. Примерно таким же образом оно действовало и внутри страны. В конце сентября 1939 года оно запретило деятельность коммунистической партии, а в феврале следующего года бросило в тюрьму всех ее депутатов. В вихрях этой безрассудной реакционной политики вращалось и чехословацкое зарубежное Сопротивление на Западе. Хотя цели официальной французской политики и не совпадали с его интересами, тем не менее всесторонняя зависимость от благоволения западных держав не позволяла его лидерам занимать особую позицию в отношении Советского Союза. Напрасно коммунисты западных стран пытались убедить Бенеша изъять чехословацкие войска из-под французского командования, которое могло использовать их в своей авантюристической политике, не имеющей ничего общего с борьбой против фашизма и за свободу Чехословакии. Когда Бенеш отверг эти здравые предложения, а на его решение, несомненно, повлияли некоторые реакционные деятели, засевшие в руководстве возглавляемого им движения Сопротивления, которые с удовольствием предложили бы чехословацкие части, находящиеся во Франции, для участия в войне с СССР на финском фронте в составе французского экспедиционного корпуса, руководство КПЧ перестало с ним сотрудничать.

Такое прислуживание руководства Сопротивления империалистическим державам за мизерные подаяния и совершенно неопределенные обещания лишний раз подтверждало обоснованность тезиса Коминтерна о том, что начавшаяся война представляет собой войну империалистическую и западные державы отнюдь не преследуют в ней какие-либо национально-освободительные цели.

В результате всего этого обнажилась четкая грань между чехословацкими буржуазными лидерами Сопротивления и коммунистами. Между Парижем и Лондоном на одной стороне и Москвой на другой. Граница между миром труда и миром капитала.

Колесо истории неумолимо продолжало вращаться. Разворачивались следующие события. Они тяжким обвинением ложились на правительства западных держав, пошедших на мюнхенский сговор. В нацистских штабах вовсю шла разработка молниеносной операции на севере Европы. Главари норвежской пятой колонны Квислинг и Хегелин были готовы поддержать германское вторжение в Норвегию. Британцы и французы почувствовали, что с занятием Германией Норвегии стратегическое положение их значительно ухудшится. Поэтому они приняли решение провести превентивное минирование норвежских вод и занять Осло, Берген, Тронхейм. Уже перед этим, 16 февраля, они вызвали у фюрера приступ ярости, когда, в норвежских водах британский эсминец «Коссак» захватил немецкое судно «Альтмарк» и освободил находящихся на его борту 300 английских военнопленных. Этой акцией они невольно ускорили то, что должно было произойти. 8 апреля английские корабли начали минирование вод у норвежского побережья и в тот же день вышли в море немецкие транспортные корабли с частями вермахта на борту, задачей которых был захват Дании и Норвегии.

Тем временем германский штаб готовил завершение разгрома Франции. Предполагалось учинить что-то вроде новых Канн. Планировался последний и окончательный удар по остаткам союзных войск, зажатым со всех сторон наступающими танковыми группами генералов Клейста, Клюге, Гота, Гудериана и Рейнгардта. Ловушка захлопывалась.

Первый этап немецкого наступления завершился 4 июня. Результат его был ошеломляющим. В плен попало миллион двести тысяч солдат и офицеров союзных войск. Брошенного при бегстве оружия и техники могло хватить для вооружения семидесяти пяти — восьмидесяти дивизий. Было уничтожено свыше тысячи восьмисот самолетов союзников.

Потом началось последнее действие. Шестьдесят пять измученных французских дивизий с отчаянием обреченных сопротивлялись против ста сорока трех гитлеровских.

В этот день, огибая остров д’Иф, к Марселю приближалось транспортное судно с чехословацкими военнослужащими, ехавшими из Советского Союза…

Это были те, кто 6 апреля 1940 года уехал из Оранок. В тот день дежурные объявили построение на площадке перед зданием штаба. Сразу почувствовалось оживление: наконец-то! Будут отправлять во Францию.

Некоторые бойцы и офицеры не хотели ехать. Это были те, кто отвергал чисто военное, буржуазное Сопротивление. Многие из них носили на лацканах звездочки. Поэтому их называли звездниками. В беседах эти люди заявляли:

— Мои интересы просто-напросто не совпадают с вашими. В буржуазную Чехословакию я не вернусь.

— Я симпатизирую народам СССР. Верю, что спасение Чехословакии придет отсюда…

— Ужасно досадно, что я попал в такую ненадежную компанию…

— Мы с самого начала решили остаться здесь…

— У нас другое направление…

— Мне не хочется на виселицу, которую нам обещали…

Поручик Бедржих, очкастый блондин с сокольской выправкой, исполняющий обязанности первого адъютанта командира группы, торжественным, громким голосом называет имя за именем. После каждого произнесенного имени в шеренгах строя слышится шум. Головы поворачиваются к тем, кого назвали. Счастливчики. Они уедут уже сегодня. Среди них оказался и поручик Лишка. Ярош рад за друга, но чего зря греха таить — он ему немного завидует. Через пару недель он наденет форму с чехословацкими знаками различия.

Правда, время сложное, и не все надежды могут сбыться. А пока плывущие во Францию чехословацкие военнослужащие радуются хорошей погоде, голубому небу. Плывут белые облачка, остров д’Иф с крепостью графа Монте-Кристо возвышается над лазурным морем, как на цветной фотографии… Что же ожидает чехословацких военных на земле сладкой Франции? А ждет их во Франции каменная крепость Сант-Джейн в Марселе, казарма иностранного легиона, в которой кишат мухи. Потом будет переезд на поезде в Агд. И хотя они получат форму, водоворот событий, тяжелые сдерживающие бои при отступлении превратят ее в лохмотья. Произойдет примерно то же, что и в Польше. Где искать спасение? В самую последнюю минуту их принимает на борт египетский пароход, идущий через Гибралтар в Англию.

В лагере чехословаков в СССР тем временем была произведена коренная реорганизация всей группы. Образовалась школа для обучения офицеров запаса, из существовавших рот вновь были сформированы роты новобранцев, 2-я пехотная рота, артиллерийский дивизион, эскадрилья и техническая рота. И началась регулярная учеба. Три-четыре часа в день. Преобладали теория и строевые занятия.

Некоторые бойцы верят, что вскоре во Францию отправятся следующие транспорты и они в конце концов дождутся формы и оружия. В целом жизнь группы стала веселее и интереснее, появилось воодушевление.

Красный столбик термометра поднимался все выше Уже можно было выйти на улицу без ватной телогрейки. В лагере всюду ремонтировались дорожки. Перед своими казармами роты из разноцветных камушков, осколков стекла и кирпичей выкладывали эмблемы своих родов войск. Вдоль главной улицы лагеря, от ворот и до самой задней стены, чехословацкие ребята посадили по обеим сторонам дороги молодые березки. Появилось любимое место прогулок, Оранецкий Вацлавак[9].

Перед штабом группы опытные руки создали настоящее произведение искусства — из разноцветных камней удалось сложить прекрасного белого льва с двойным крестом на груди, а рядом серп и молот.

Чуть поодаль стояла статуя атлета, которую с большим мастерством вылепил из глины и гипса лагерный умелец и скульптор Франек, ученик известного чехословацкого мастера Мыслбека.

По вечерам роты соперничали между собой в исполнительском мастерстве. Выступали хоры, мастера художественного слова и декламаторы. Нашлись и конферансье, фокусники, а несколько раз в программе появлялись даже балетные номера.

Советский начальник лагеря старший лейтенант Кузнецов с довольным видом прохаживался по казармам:

— Молодцы! Молодцы!

Бойцы могли каждый день читать газеты: «Известия», «Правду» и «Красную звезду». Сообщения с западного театра военных действий были нерадостными.

14 июня 1940 года нацистские сапоги протопали по Елисейским полям. 22 июня французские генералы с бледными, изможденными лицами вошли в салон исторического вагона в Компьене, чтобы подписать соглашение о перемирии. В тот самый вагон, в котором двадцать два года назад подписью представителями Германии акта о безоговорочной капитуляции завершилась первая мировая война.

Вот она — печальная жатва мюнхенских посевов Даладье.

Франция на коленях. А Великобритания? Она потеряла у Дюнкерка 272 боевых корабля и транспортных гражданских судна, оставила на побережье все тяжелое вооружение. Хорошо, что хоть полученный урок пошел ей впрок. Уинстон Черчилль, сменивший в мае Чемберлена после скандальных неудач его правительства, твердый человек, преисполненный чувства гордости за британскую империю. Он не хочет играть вторую после Гитлера скрипку в европейском оркестре. Черчилль обещает народу только пот и кровь. Срочно заделываются щели в ветхой обороне британских островов путем формирования частей Хоум Гард; Англия готовится противостоять фашистскому вторжению. В холмонделейском парке из остатков чехословацкой дивизии формируется чехословацкая бригада. Пилоты надевают голубую форму RAF[10], создаются чехословацкие эскадрильи, которые покроют себя славой в воздушной битве за Англию.

В тысячах километрах оттуда в песках Среднего Востока несут службу солдаты батальона Клапалека.

«Зачем это нужно?» — раздумывает подполковник Свобода во время поездки в Стамбул летом 1940 года. Он сопровождал сюда один из транспортов и по просьбе советских представителей изучает возможность сотрудничества СССР с чехословацкими правительственными органами. Здесь он получил приказ от генерала Ингра продолжать посылку групп на Средний Восток. В Лондоне полагают, что в скором времени убудет и он сам. Но неужели Англия — это та страна, которой одной по силам уничтожить фашистскую Германию? Можно ли в данной ситуации ожидать, что она принесет свободу Чехословакии? Сам Людвик Свобода уже давным-давно убедился в том, что единственной страной, на которую можно положиться как на союзника, является братская славянская Россия, Советский Союз.

Долгие месяцы, проведенные в Советской стране, общение с советскими руководителями убедили его в том, что в возникшей ситуаций, когда Франция была разбита, а одинокая Англия ждала германское вторжение, на всем европейском континенте не было иной страны, кроме Советского Союза, способной остановить и разбить гитлеровскую Германию.

Поэтому Свобода не выполнил приказ, который получил из Лондона. Наоборот, он предлагает соответствующим военным органам проекты развития военного сотрудничества и организации чехословацких частей на советской территории, которые бы в случае начала советско-германской войны встали плечом к плечу с советскими воинами.