Его звали Отакар

ОТЪЕЗД

Перед отъездом на фронт каждый солдат должен был пройти медицинский осмотр. В батальонном медпункте двери не закрывались. Главному врачу Франтишеку Энгелю и его помощникам передохнуть было некогда. Простучать у каждого спину и грудь, послушать сердце, прощупать живот, измерить пульс… Скрытые дефекты организма могли проявиться на фронте, а это было бы нежелательно. Большей частью звучал один диагноз: «Никаких изменений. Здоров. Следующий!» И только изредка произносились слова, при которых лицо солдата вытягивалось от разочарования: «Оденьтесь! Ишиас. С такой болезнью мы вас на фронт не пустим. Останетесь в запасной роте».

Солдат, грустный и подавленный, брел в казарму за своими вещами, чтобы перебраться затем в казарму запасной роты. Там его обступали друзья. Часто слышались сетования неудачников: «Проклятье, выходит, я тут напрасно вкалывал?» Его утешали: «Не принимай это близко к сердцу. Вылечишься и приедешь к нам».

30 января 1943 года. Около полудня бойцы батальона в ротных и взводных колоннах, с полной боевой выкладкой, вооруженные винтовками и автоматами, покинули расположение батальона в Бузулуке. В дальний путь немногочисленную, но сильную духом чехословацкую часть провожал, наверное, весь город. Некоторые бузулучане останавливались на тротуарах и долго махали вслед удаляющимся чехословацким бойцам, а многие провожали батальон до самого вокзала.

Они уже давно убедились, что чехословаки серьезно настроены воевать против немцев. Советский народ в те суровые годы больше всего ценил действия. Он слышал много обещаний, похвал в свой адрес, но второй фронт, настоящая, действенная помощь не приходила. Чехословацкий отдельный батальон — первая иностранная часть, которая выступает в качестве союзника на советско-германском фронте!

Длиннющий поезд с большим количеством вагонов, переоборудованных в передвижное жилище, стоит, приготовленный к отъезду. Перрон заполнен людьми. Времени на прощание остается все меньше.

Обособленно стоят парочки, группки людей. Среди них и надпоручик Ярош с девушкой в кожаной шапке. Они познакомились на одном из танцевальных вечеров. Стройная, красивая, улыбающаяся девушка с прелестно вздернутым носиком.

Он неоднократно видел ее на танцах в офицерской столовой. Симпатичная стройная блондинка притягивала его взгляд, но Ярош не решался с ней познакомиться. Он знал, что ее зовут Надя и что она дружит с Владимиром. А это для Яроша было равносильно запрету. Он ни за что на свете не смог бы отбить у друга девушку. У него были свои железные принципы.

В то памятное воскресенье надпоручик Кудлич увидел ее в душном переполненном зале, в котором гремела музыка и клубился дым от сигарет. Он потянул за рукав Яроша.

— Посмотри незаметно на тот стол, напротив.

— Там Надя, ну и что?

— Она одна и поглядывает сюда. Тебе это ни о чем не говорит? Я думаю, тебе надо подойти к ней.

— Ну конечно, а потом Владик вызовет меня на дуэль.

— Он уже с ней не дружит.

Ярош вдруг изменился в лице.

— Серьезно?

— Неужели ты не чувствуешь, что Надя тобой заинтересовалась?

— Гм, — прогудел Ярош. Его левая рука автоматически потянулась к узлу галстука. Он бросил внимательный взгляд в направлении стола, за которым сидела Надя. Девушка играла с замочком сумочки, положенной на скатерть. Их взгляды встретились. Надя улыбнулась. Эта улыбка подняла Яроша со стула. Он подошел к девушке, на ходу поправляя китель. Протиснувшись между танцующими, он щелкнул каблуками и галантно поклонился:

— Разрешите?

Надя кивнула.

Когда они вместе закружились по залу, кое-кто с восхищением посматривал на них. Очень уж у них хорошо получалось, прекрасная пара.

В тот день и началась их любовь. Порывистая, страстная любовь. Чувства их рождались не постепенно, они возникли сразу, вспыхнули, словно пламя. Вечерами Ота и Надя гуляли по бузулукскому парку, взявшись за руки. Иногда они выбирались и на луга, к реке Самаре. Вечера тогда стояли теплые, земля постепенно отдавала тепло, полученное жарким днем. В порывистых объятьях биение их сердец сливалось в единый гул. Да, как было тогда хорошо!

Теперь они стоят у поезда, сжимая друг другу руки, и молчат. Они знают, что над их любовью нависла черная туча. Многое они друг другу обещали, но никто из них не знает, будут ли эти обещания выполнены. Надя, конечно, не хотела бы отпускать от себя своего возлюбленного. Не одна она желала этого в суровые годы войны. Девушка смотрит в лицо Ярошу. Ей так жаль, что война их разлучает. Проклятая война! Что бы она отдала теперь за то, чтобы он остался здесь. С губ ее едва не сорвался вопрос: «А ты не можешь здесь как-нибудь остаться?» Но она вовремя сдержалась. Разве можно такое говорить, особенно ему. Ведь она знает, как он ждал эту минуту. Ярошу не приходит на ум ни одного подходящего слова, которое он бы мог сказать любимой. Он только смотрит ей в глаза, улыбается какой-то странной улыбкой и до боли сжимает ее руки.

— Пан надпоручик, — подбежал к нему связной, — вас ищет Старик.

Сказав это, солдат смутился, потому что доложил начальнику не по уставу.

— Кто? — переспросил резко Ярош.

— Пан полковник, — исправился солдат.

— То-то и оно, — сказал Ярош более приветливо и погрозил солдату пальцем. Если бы такое случилось при других обстоятельствах, не избежать бы солдату хорошего нагоняя. На такие вещи Ярош всегда обращал серьезное внимание, может быть, даже он иногда и перебарщивал в своей строгости, но такое отношение исходило из его убежденности в том, что лучше строже обращаться с подчиненными в учении, чем потом расплачиваться их кровью и жизнями за фальшивую снисходительность.

Надя осталась одна. Незаметно девушкой овладели воспоминания, та первая ночь, проведенная вместе с Отакаром. «Я его люблю, люблю! — убеждала она сама себя. — И не жалею ни о чем».

Бойцы в ушанках залезают в вагоны, стены которых разрисованы мелом. Здесь же надписи: «Со Свободой за свободу!», «Смерть немецким оккупантам!» У многих на лицах улыбки.

Дежурные по вагонам предупреждают тех, которые прощаются, чтобы они поспешили.

Ярош увидел молодую, ей еще не было и девятнадцати лет, санитарку Аничку Птачкову. Сначала она бросилась в объятия матери, поцеловала ее один раз, потом второй и со слезами на глазах устремилась к отцу. С Карелом, ее братом, который отъезжает на фронт в качестве ординарца Яроша, родители уже простились. Теперь у них остается несколько секунд для прощания с дочерью.

Аничка едва сдерживает волнение и беспокойство. Родители также стараются не выдать свою тревогу за судьбу дочери. Жаль, конечно, что ничего нельзя было сделать. Пришлось смириться с мыслью о том, что им нужно остаться в Бузулуке, с запасным батальоном. Что бы они сейчас отдали за то, чтобы стать моложе лет на десять и поехать с дочерью и сыном на фронт. Тогда бы у них душа не так болела.

— Будь мужественна! — наставляет отец в путь дочку.

— Будет! — вступает в разговор Ярош, который, проходя мимо, услышал отцовское наставление. Он знает Аничку, несколько раз она принимала участие в трудных учениях вместе с его ротой и зарекомендовала себя с самой положительной стороны. Никто в ту минуту не мог предвидеть, что свое мужество она проявит уже по дороге на фронт и, главное, в первом бою чехословацкого батальона с немецкими фашистами.

Группы солдат и провожающих расходятся, нехотя расстаются и парочки. Батальонный трубач Доманский прикладывает к губам трубу. Опаздывающие прыгают на ступеньки теплушек.

— Тебе будет грустно, Надя?

— Что ты спрашиваешь? — сказала она и посмотрела на Яроша необыкновенно серьезными глазами. Они становились влажными от навернувшихся слез.

— Ты меня любишь?

Она хотела сказать: люблю, но почувствовала, что сейчас расплачется. Поэтому она плотно сжимала губы, чтобы сдержать слезы, и на вопрос Отакара только кивнула.

Она так хотела сказать ему на прощание что-нибудь милое, хорошее, но не могла. Это было выше ее сил.

— Я люблю тебя, Надя!

Он прижал ее к себе. Они поцеловались. Ярош чувствовал, что ей не хочется высвобождаться из его объятий.

— Пиши! — Глаза ее заблестели от слез. — Обязательно пиши! И быстрее!

Он молча кивнул.

Надя поняла его молчание и это крепкое пожатие верной его руки. Она нежно погладила его по лицу.

Момент расставания оттянуть нельзя. Что поделаешь, такова жизнь. У них останутся хорошие воспоминания друг о друге. Часть этих воспоминаний со временем увянет, как листья деревьев осенью…

Она проводила его к самому вагону. Ярош в последний раз ее обнял и крепко поцеловал.

Паровоз дал длинный гудок.

Надпоручик Ярош вскочил на подножку в числе последних. Кто-то подал ему руку. Стоя на подножке, он еще долго махал ставшей ему такой родной и близкой девушке в кожаной шапочке.

Эшелон 22904 медленно выходил за пределы бузулукской железнодорожной станции. Солдат, которых он везет, ожидают впереди суровые бои. Из открытых вагонов несется песня. Фронтовая песня чехословацких бойцов. Припев этой песни хорошо запомнили жители Бузулука:

Ярош стоит у открытых дверей. Он бросает прощальные взгляды на замерзшую реку Самару и южноуральские колхозы, заснеженные холмы и леса — немые свидетели маршей, стрельб, атак, которые осуществляла его рота во время многочисленных учений и которые стоили его бойцам много пота.

Ожидание в августе 1939 года в Лиготке Камеральной было невыносимым. Они убивали время, чем могли: игрой в шахматы, картами, посещением трактира, прогулками по окрестностям, загорали в саду и просто валялись в душной мансарде на матрацах. Много дискутировали о всевозможных проблемах. Рассказывали друг другу о своей жизни, о тех приключениях, которые перенесли при переходе через границу. Одному помогли железнодорожники, спрятав его среди ящиков в товарном вагоне, другого через шахтные коридоры провели на польскую территорию шахтеры, третий, так же как и Ярош, притворился косцом, работающим в поле, и в удобный момент пересек границу…

23 августа 1939 года и поручик Ярош наконец дождался сообщения о том, что ему разрешено пребывание в Польше и он может отправиться в Краков, чтобы присоединиться там к группе чехословацких военных эмигрантов.

Можно легко себе представить радость, спешку получившего такое известие. Как еще вечером счастливчик собрал свои нехитрые пожитки, как он идет в канцелярию для оформления соответствующих документов, как весело прощается со стражмистром Крещовским, а потом и с ребятами, своими новыми друзьями, которым предстоит поспать еще несколько ночей в мансарде трактира. Проститься непременно надо и с трактирщиком Хробоком, с его женой и вообще со всеми, с кем здесь познакомились.

— До видзенья!

— До свидания, всего вам хорошего!

Последняя ночь в мансарде. Полтретьего утра, еще темно, хотя уже чувствуется приближение рассвета. В пруду квакают лягушки, в курятниках орут петухи, где-то воет собака. Счастливчики встают, потихоньку надевают брюки, рубашки… Им не хочется будить своих товарищей, но те все равно не спят.

— Ну что, до свидания, ребята!

Невыспавшиеся, поеживающиеся от утреннего холода, они садятся в старенький автобус, стоящий на деревенской площади.

— Интересно, какой дорогой поедем?

— Чего ты спрашиваешь, главное, что мы наконец поехали.

Около часа автобус буквально вытряхивал из них души, прежде чем остановился у одного из зданий в Тешине. Здесь они присоединились к чешским военным эмигрантам, перешедшим польскую границу в других местах. Некоторые из них находятся здесь уже несколько дней. И вот сегодня, соединенные в одну группу, они дружно шагают на вокзал. К перрону пыхтя подошел поезд, идущий на Краков. Добрых две дюжины чехословацких беглецов быстро занимают специально отведенный для них вагон. Сильные руки открывают окна, наружу высовываются головы. Еще раз окинуть взглядом станционные постройки чешского города Тешина, теперь оккупированного войсками панской Польши, запечатлеть в памяти вид тешинского вокзала… В эту минуту в жизни каждого из этих парней начинается что-то совершенно новое, неизведанное. Поезд, медленно набирающий скорость, гремя на стрелках, увозит их навстречу событиям, скрытым пока еще мраком неизвестности.

Кто знает, кому из них какая выпадет карта.

Почти каждый день в чехословацкое консульство в Кракове приходили добровольцы, желавшие вступить в чехословацкую часть. Мужчины ходили в поношенных гражданских костюмах.

До недавнего времени они жили в Доме туриста, расположенном на Главной площади Кракова. Плата за сутки — 80 грошей. Они получали 10 злотых в неделю и трехразовое плохонькое питание из милости различных поддерживающих организаций. Средства консульства были уже на исходе. А добровольцы все прибывали. 10 мая их было уже почти 100 человек. Их разделили по взводам и организовали утреннюю зарядку, чтение различных лекций, строевые занятия, экскурсии в город. Хроника утверждает, что настроение чехословацких бойцов было отличным, дисциплина высокой. Однако были и проблемы. Дирекция Дома туриста отказывалась предоставить новые места для проживания добровольцев. Вот и приходилось решать ежедневно: где достать новое жилье? Откуда взять деньги? Что в конце концов делать с этими чехословацкими солдатами? Ведь никто из западных правителей, в том числе и польское правительство, не хотят той войны, к которой призывают чехословацкие политэмигранты. Единственный выход из положения — вступление в иностранный легион. Но какой это выход? Один из членов группы записал тогда в своем дневнике следующее:

22 мая во Францию отбыл первый транспорт со 109 чехословацкими военнослужащими. В Кракове остались четыре офицера и десять солдат. На какое-то время проблема с размещением и содержанием военных иммигрантов отпала. Но поток их все время увеличивался. Вскоре пришла целая группа из десяти чехословацких солдат в униформе, потом пришли еще четыре словацких солдата. В конце мая группа чехословацких иммигрантов насчитывает уже 59 человек, а 11 июня количество возрастает до 121 человека. В тот же день в книге регистрации прибывающих под номером 310 был зарегистрирован подполковник пехоты Людвик Свобода. Через неделю, пользуясь положением старшего по званию, он принял командование группой.

В конце июня численный состав группы вырос до 322 добровольцев и снова возникли трудности с ее размещением. На этот раз из создавшегося трудного положения помогло выйти польское военное командование. 30 июня оно предоставило в распоряжение чехословацких военных бараки, находившиеся в Малых Бронивицах, недалеко от Кракова. Произошло это после того, как консул Зноемский в отчаянии написал письмо военному атташе в Варшаву:

6 июля началось переселение во временные казармы. Настроение сразу поднялось. Это была уже не группка, а целый отряд, который состоял из артиллерийского дивизиона, танковой роты, авиакрыла и взводов: саперного, связи, минометного и противотанкового. Конечно, все эти подразделения были без винтовок, танков, орудий и другого вооружения, которое чехословацкие бойцы получили бы с превеликим удовольствием. По этой причине их иногда охватывало разочарование, но в целом они сохраняли бодрость духа и, живя в душных помещениях с рядами железных коек, терпеливо ждали обмундирования и оружия, а главное — схватки с ненавистным врагом.

В лагере поддерживалась необходимая воинская дисциплина и порядок, правда, следует заметить, что не всем давалось легко соблюдение воинской дисциплины. Дневной распорядок чехословацких бойцов напоминал распорядок для армии предвоенного образца, особенно первые недели службы новобранцев: подъем, уборка помещений, строевая подготовка и занятия по тактике, специальные лекции, физкультура, личное время и отбой.

Каждое утро на флагштоки поднимались чехословацкий и польский флаги. Ежедневно солдаты заступали во внутренний наряд, наряд по кухне и в караул. Хотя слово караул в данном случае звучит смешно, потому что часовые стояли у ворот лагеря без всякого оружия. В батальоне запрещалось заниматься политической деятельностью и дискутировать на политические темы, обсуждать командиров и критиковать их действия. Нарушение дисциплины наказывалось, исходя из серьезности проступка. Применялись такие меры воздействия, как невыдача увольнительных, гауптвахта. Высшей мерой наказания было исключение из части.

Тот, кто хотел попасть из центра Кракова в лагерь чехословацкой военной группы, должен был проехать в старом грохочущем трамвае до пригорода Кракова — населенного пункта Мале Бронивице. Оттуда добрых три километра надо было еще идти пешком по шоссе. Уже издали хорошо были видны трепещущие на ветру флаги. Территория лагеря была обнесена дощатым забором. Войдя через ворота, человек попадал на небольшую площадь, окруженную с трех сторон невзрачными деревянными бараками, покрытыми толью. Стены посерели под воздействием дождей и солнца. Из небольшого коридора одна из дверей вела в две маленькие комнаты, служившие канцеляриями. Двери справа и слева вели в комнаты, в которых располагался личный состав. Кровати, которыми они были заставлены, еще наполовину пусты. Здесь и там видны прибитые свежие доски. Это чехословацкие парни ремонтируют стены, полы, пороги, короче все, что сгнило, обветшало и требует восстановления. Трудностей здесь никаких нет, ведь среди ребят не один десяток опытных плотников, столяров и других специалистов. Польский начальник лагеря капитан Веланик располагает определенной суммой денег, часть из которых можно истратить на благоустройство лагеря.

Свободное время каждый проводил как мог. Одни гоняли мяч по плацу, раздевшись до трусов, другие, найдя укромный уголок, бросали с определенного расстояния монеты на линию. Тот, кто бросит точнее других, забирает все монеты, которые лежат на земле… Раскидистые липы, так же как и ступеньки порогов перед бараками, зовут посидеть, побеседовать после трудного дня. Где-то слышится голос губной гармошки. Кто-то загорает под лучами вечернего солнца, другие читают газеты, штопают носки или стирают белье. Солдатская жизнь… Поодаль дымится труба кухни, где готовится пища. Во время завтрака, обеда и ужина солдаты выстраиваются там с алюминиевыми кружками и мисками. И всюду разговор. Невзирая на запрет, будущие бойцы частенько и довольно оживленно наряду с повседневными проблемами обсуждают и высокую политику, делая для себя соответствующие выводы.

24 августа 1939 года. Через ворота лагеря проходит очередная группа добровольцев — восемьдесят один человек. Среди них тринадцать офицеров. Численный состав лагеря теперь увеличился до шестисот человек.

Мужчины с чемоданчиками и рюкзаками весело устремляются на территорию лагеря. Двое часовых, стоящих у входа, в шутку сами себе подали команду: «На кра-ул!» и подняли перед грудью увесистые дубинки. Звучит смех. На плацу к вновь прибывшим бросаются старожилы. Раздается шум, гам, шутки, смех. И не мудрено: ведь среди них есть друзья, просто знакомые. Толпа делится на группки, начинаются оживленные разговоры, обмен впечатлениями.

Только теперь новички узнают всю правду. Ее можно выразить несколькими словами. Все совершенно иначе, нежели они думают. Широковещательные сообщения польского радио о чехословацкой армии — это миф. Всех нас заставляли подписать обязательство о вступлении в иностранный легион. Но теперь, говорят, уже не будут наседать. Транспорт, который сейчас отплывает от Гдыни, будто бы будет последним. Сейчас польское командование предлагает нам вступить в их армию. Только сейчас, когда мир уже буквально висит на волоске. Им нужны артиллеристы, саперы, инженеры… О чем же они раньше-то думали? И потом, они пока не говорят об условиях вступления в их войско, так что ребята пока не выказывают особого желания…

Каждого из прибывших в штабе группы, расположенном в бараке справа от ворот, записывают в книгу. Один за другим они входят в канцелярию.

Широкоплечий молодой мужчина в костюме кирпично-коричневого цвета бойко называет у столика свое имя и звание: «Поручик войск связи Отакар Ярош». Писарь ставит в колонке порядковый номер: 1862.

Штабс-капитан Кирил Новак смерил его испытующим взглядом, точно рентгеном просветил, и пригладил усы. Он готовился к своего рода допросу, с помощью которого подробно знакомился с прибывшим и заодно проверял различные сведения — звание новичка, прохождение им воинской службы и так далее. Ведя спокойный, добродушный разговор с вновь прибывшим, он время от времени задавал ему неожиданные вопросы. Дело в том, что иногда в лагерь попадали самозванцы, сами присваивавшие себе офицерские звания. Более того, таким образом было даже раскрыто несколько агентов гестапо, пытавшихся внедриться в чехословацкую военную группу в Польше.

— Ну что ж, садись, щеголь, садись… — Штабс-капитан снова посмотрел на Яроша своим оценивающим взглядом и ногтем указательного пальца поскреб усы. — Говоришь, значит, что ты поручик войск связи. Так… А где ты служил перед демобилизацией?

Ярош невольно сжал губы и выдохнул через нос. Он не любил, когда к нему сразу же обращались на «ты». Сам он так никогда не поступал.

— Все написано в документах, — процедил он сквозь зубы.

— Но я хотел бы услышать это от тебя, дружок, — настаивает штабс-капитан, листая удостоверение личности Яроша.

— В Прешове, — проворчал Ярош.

— В Прешове? Тогда я вашу часть хорошо знаю. Командиром полка у вас был такой высокий брюнет с усиками, так?

— Нет, вы ошибаетесь, — отрицательно отвечает Ярош. — Никаких усиков у него не было.

— Так, так, ну хорошо. А какое учебное заведение и когда ты закончил?

— Академию в Границе в 1937 году.

— Стало быть твоим командиром был… гм… капитан Маречек?

— Нет, майор Госбауэр. Никакого капитана Маречека у нас не было…

Такой происходил тогда разговор в канцелярии между Ярошем и штабс-капитаном Новаком. Никаких темных мест в биографии Яроша обнаружено не было и он был направлен в роту офицеров-специалистов, в которой уже месяц находился еще один связист — поручик Шмольдас. Спустя несколько лет, он вспоминал:

Среди офицеров в лагере, к сожалению, культивировалась кастовость. Подвержены этому были и поручики. На низшей ступени иерархии стояли те, кто перешли на действительную службу с запаса. Над ними возвышалась каста выпускников границкой академии. Но и среди них существовало различие… Те, кто закончил академию в 1937 году и имели уже опыт работы в войсках, ставили себя выше выпускников 1938 года, то есть тех, кто получил офицерские погоны в самый канун мюнхенского сговора. Таких поручиков их старшие коллеги называли не иначе как «голень».

Для Яроша такое деление было престижным: он причислялся к высшему сорту чехословацких поручиков, находившихся в то время в Кракове. Однако он никогда не позволял себе несправедливость или грубость по отношению к коллегам, какую бы ступеньку этой иерархии они не занимали. Для него, например, не представляло никакого труда снизойти со своего «кастового пьедестала» и подружиться со Шмольдасом, который был гораздо моложе его. Разумеется, немаловажную роль в этом сыграло то, что Ярош узнал, что Шмольдас хоть связист и молодой, но толковый.

Поручика Лишку, своего друга по Лиготке, которого направили к летчикам, он видел теперь редко. Об этом говорит дневник Лишки:

В то время, как поручик Лишка завязывал дружбу с летчиками, Отакар Ярош начал дружить с поручиком Шмольдасом. Записи в дневнике Шмольдаса передают нам те события, которые переживали в то время оба друга:

Отношения в чехословацкой военной группе создавались не такие, какие ранее представлял себе Отакар Ярош. В головах молодых офицеров, которые основали группу чехословацких военных иммигрантов, выкристаллизовывалось довольно резкое мнение о том, что только армия может спасти народ. Прочь политиков! Эти трусы, мол, способны только на то, чтобы бесконечно дебатировать в парламенте. Они предали народ. Теперь дело освобождения страны должна взять в свои руки армия! Необходимо покончить с политикой. Все иные действия, кроме военных, сейчас-де бесполезны и даже вредны.

Естественно, что офицеры, придерживающиеся таких взглядов, уже в самом начале создания группы чехословацких военных эмигрантов столкнулись с коммунистами и левыми социал-демократами. Никакой народной добровольческой армии, никакого легиона, никаких обращений «брат», никаких выборов командиров, требовали они. Военные законы должны действовать в полном объеме. Командиры будут командовать так же, как и раньше, а их приказы должны беспрекословно выполняться. Образование группы — не что иное, как мобилизация чехословацкой армии за рубежом. И всякий, кто без каких-либо оснований не вступит в чехословацкое воинское формирование, будет считаться дезертиром согласно чехословацкому закону о воинской повинности. С другой стороны, служба в армии — почетная обязанность каждого гражданина, своего рода привилегия и в ней будет отказано всякому, кто недостаточно надежен или проявляет недисциплинированность и неподчинение командиру.

Коммунисты, вступавшие в чехословацкую заграничную армию, требовали, чтобы эта армия была народной, и добивались возможности определенного политического воздействия на солдат. Такие условия, конечно, противоречили программе заграничного Сопротивления. По этим причинам коммунистов зачастую просто не принимали в группу. Милитаристский угар стихийно распространялся в военных кругах снизу вверх и сверху вниз.

Некоторые генералы, которые эмигрировали за границу и постепенно вступали в руководство заграничным военным Сопротивлением, признавали бывшего президента Бенеша и высказывали желание встать под его верховное командование. Они поддержали Бенеша в его борьбе за власть с послом в Париже Штефаном Осуским, но сделано это было только потому, что Бенеш провозгласил армию одним из главных элементов Сопротивления. Эти генералы уже совсем не были похожи на своих коллег домюнхенской эпохи, политических травоядных, на которых жаловался предавший республику полковник Эммануил Моравец, поступивший на службу к нацистам. Это уже были не те добросовестные, педантичные, тяжело ступающие специалисты, которые из-за своей занятости и борьбы за карьеру не имели времени на изучение политической ситуации в своей стране и за рубежом. Новые генералы обладали не только хорошим политическим чутьем, но и были решительны и жестоки. Один из них, генерал Сергей Ингр, летом 1939 года по пути в Лондон остановился с кратковременным визитом в Кракове. Здесь на вилле известного художника Гофмана, большого почитателя чехословацкого народа, выступая перед представителями чехословацких военных эмигрантов, он ясно выразил свое кредо: «Придет время, и мы избавимся от оккупантов. Но после этого в республике должно быть образовано твердое военное правительство…»

— Вы имеете в виду диктатуру? — осмелился задать тогда вопрос подполковник Свобода, только что принявший командование военной группой. — Но против кого? Против народа? Народ нисколько не виноват в крахе республики. Он был готов к справедливой войне. Это мы его обманули, все, кто нес ответственность за безопасность страны, в том числе и военные, конечно. Так зачем же угрожать народу диктатурой?

Генерал, ошеломленный тем, что какой-то подполковник решается ему возражать, бросил раздраженно: «Пан подполковник, вы рассуждаете прямо как генерал!..»

Как будто взгляды на будущее могли иметь только генералы! Подполковник Свобода был настоящим демократом. Он стремился ослабить противоречия, существующие в части. Иногда командир делает это со всей строгостью, но большей частью он по-отцовски, доброжелательно, терпеливо сглаживал острые противоречия конфликтующих сторон, которые подрывали единство и боеспособность чехословацких воинов. Он понимал, что каждый солдат думает по-своему, потому что мысли того или иного человека зависят от жизненного опыта, той среды, в которой он проживал. Один убегал от ищеек гестапо, другой перебрался за границу по собственной воле. Причины были разные. Многие шли сражаться за родину, строить новую жизнь. Но кое-кто при этом был подвержен романтизму, столь характерному для молодых людей, его звали вдаль необыкновенные приключения. Несомненно были и такие, кто хотел с чем-то покончить и начать жизнь сначала. Но одна причина была общей для всех: в порабощенной стране жилось тяжело. Это были люди разных профессий, возрастов, воззрений. Они добровольно взяли на себя обязательство соблюдать воинскую дисциплину, хотя в данных условиях кое-кому это казалось совершенно ни к чему. Какая воинская дисциплина, если солдаты ходят в помятой гражданской одежде и не имеют никакого оружия. Но в одном они все сходились без исключения: выгнать Гитлера из родной страны. Пусть убирается туда, откуда пришел! Чехословацкая республика должна снова возродиться. Ведь нам же всем хочется возвратиться домой, поэтому оставим в стороне то, что нас разделяет, главное — это то, что соединяет нас в единое целое. Так смотрел на внутренние раздоры командир группы подполковник Свобода и старался изо всех сил устранить все, что подрывало ее единство. Он встал во главе тех патриотов, которые без всяких предупреждений признавали право каждого, кто добровольно, с открытым сердцем вступал в чехословацкую часть, участвовать в боях за родину. Он не лишал такого права и коммунистов, как того хотели в то время многие другие старшие офицеры.

Когда авантюристски настроенный генерал армии Лев Прхала с помощью консула прибыл в Польшу, намереваясь заключить с польским правительством соглашение, в политическом отношении для него выгодное, которое бы позволило ему стать независимым руководителем чехословацкого Сопротивления, отвергающим всякий авторитет центральных органов, подполковник Свобода тут же отправился в Варшаву, где настойчиво убеждал генерала не дробить силы Сопротивления. Кому будет на руку этот раскол?

Об этом и других событиях оживленно рассуждают солдаты и офицеры. Поручик Ярош — убежденный патриот. Слово народ для него святое и понятное. У них в семье старые чешские истории стояли выше библии, любовь к родине почиталась больше религии. Да и в религию они вкладывали понятие родины, любви к своему народу. Сразу после первой мировой войны родители Яроша порвали с католической церковью и связали свою жизнь с вновь созданной чехословацкой церковью, ведущей свое начало со времен Яна Гуса и гуситских войн. Символическим знаком этой церкви была гуситская чаша.

23 августа, вечером, в роту технических специалистов прибежал парень. Он едва переводил дыхание.

— Тихо! У меня для вас важное сообщение!

Все замолчали.

— Что случилось?

— Давай, валяй!

— Говори же!

— Германское и советское правительства заключили пакт о ненападении.

Это прозвучало как взрыв бомбы.

— Правда, ребята, я ничего не придумал.

— Откуда у тебя такие сведения?

— По радио сообщили.

— Когда?

— Только что.

До самой ночи только об этом и говорили. Строились всевозможные догадки. Большинство солдат никак не могли объяснить подобную ситуацию.

— Что же будет дальше?

На следующий день Отакар Ярош был переведен во взвод техников. В комнате, в которой располагался взвод, все еще шла жаркая дискуссия по этому поводу. И Яроша это сообщение лишило спокойствия. Он искал логику в этом шаге Советского Союза и не находил. В свое время он тяжело переживал трагедию Мюнхена и до сих пор еще не отошел от события 15 марта — оккупации Чехословакии фашистской Германией и ликвидации ее как государства, а теперь еще это. Он был разочарован, но не вступал в пылкие споры, участники которых пытались установить, что же стоит за договором?

Да, что будет дальше?

Этот вопрос беспокоил всех. Возникали определенные сомнения в том, будет ли Советский Союз, подписавший с Германией договор о ненападении, поддерживать чехословацкое движение Сопротивления.

Ярош замкнулся в себе. Он относился к тем людям, которые с нетерпением ждали минуты, когда им выдадут оружие, после чего можно было смело приступать к освобождению родины от фашистов. И вот на тебе. Сколько раз он размышлял над этим, никакого дельного объяснения ему на ум не приходило. Информации в лагерь поступало мало. Не все могли правильно понять крупные международные проблемы со всеми их взаимосвязями и причинами, их породившими. Военнослужащие, входившие в группу, не знали о многих антифашистских акциях Советского Союза.

Совершенно иную позицию после заключения советско-германского договора о ненападении заняло нелегальное руководство Коммунистической партии Чехословакии.

Разумеется, об этом заявлении КПЧ никто из многих тысяч чехословацких эмигрантов не знал.

Напряжение возрастало. У каждого солдата и офицера лагеря была масса времени для раздумий, но мало возможностей для уяснения существа дела и ускорения вступления в бой. Часы между завтраком, обедом и ужином убивались как попало: сном, писанием писем или дневников, разговором, картами. Почти все споры кончались одним и тем же общим вопросом: «Что же будет дальше?».

И Ярошу казалось, что в этом бешеном, изнурительном метании в прибое событий все как будто неожиданно замедлило свой ход.

Стремление Свободы сплотить группу было Ярошу понятным. Седовласый, серьезно выглядящий командир завоевал его симпатию. В тот день, когда Ярош прибыл в лагерь, там еще не утихло возбуждение, вызванное сообщением о том, что Молотов и Риббентроп подписали пакт о ненападении. Солдаты не знали, что послужило тому причиной. Англичане и французы вели длительные и откровенно бесполезные переговоры с Советским Союзом о взаимодействии на случай агрессии. Главной целью, которую они перед собой ставили, было не достижение договоренности, а попытка вызвать конфликт Советской страны с Германией, а самим остаться в стороне. Поэтому в тайне, за спиной СССР они вели переговоры и с фашистскими эмиссарами. Однако советская дипломатия раскрыла их нечестную игру. Принятием предложения Германии о заключении пакта она отодвинула от Советского Союза непосредственную угрозу войны. Этот внешнеполитический шаг первого в мире государства рабочих и крестьян можно было сравнить с умелым, тонким ходом в шахматной игре с коварным противником, понять который непосвященным людям было нелегко.

Новость как молния облетела лагерь, вызывая, что было в то время естественным, растерянность, разочарование и чувство безнадежности. Недруги Советского государства кричали: «Это измена!»

Подполковник Свобода, однако, в обращении к добровольцам дал резкий отпор таким крикунам. «Речь идет о больших политических делах, — сказал он. — Мы должны верить Советскому Союзу». Поручик Ярош доверял своему командиру и принял его слова как руководство к действию.

Отакар понимал, что значит в борьбе единый строй. Он не выносил задир, скептиков, корыстолюбцев, которые его подрывали. Несомненно, осудил он и редактора Каганека, который за несколько дней до приезда Яроша в Краков всколыхнул общественное мнение добровольцев статьей в иллюстрированном ежедневном «Курьере». Каганек высказал сомнение в том, идет ли руководство чехословацким Сопротивлением дорогой Жижки или Коменского? Ярош был человеком дела, а в то время для него это означало идти в ногу в едином строю земляков-патриотов.

Он был рад, что неделю назад, 16 августа, во Францию отбыл последний транспорт. Служба в иностранном легионе решительно его не прельщала. Он хотел быть солдатом своей родины, а не наемником, сражающимся за чужие интересы.

В последние августовские дни напряженность на польско-германской границе достигла своего предела. Поступало все больше сообщений о вооруженных столкновениях, которые по приказу из Берлина предпринимала в различных районах Польши фашистская «пятая колонна».

Друг Яроша поручик Шмольдас писал в своем дневнике:

Примерно 700 человек личного состава чехословацкой части, сформированной в Броновицком лагере под командованием подполковника Свободы, отъезжают в военный учебный лагерь, который расположен где-то на востоке. Местоположение его держится в тайне.

В колоннах по три роты батальона проходят по улицам Кракова. Чехословацкие бойцы уже знают, что события стали развиваться с невероятной быстротой. Наконец-то они получат униформу и оружие. Далеко вокруг разносятся слова строевой песни. В одном из рядов бодро шагает и поет со всеми вместе и Ярош:

В Кракове оживленно. В парках копают окопы. Толпы прохожих, стоящих на тротуарах, приветствуют чехов криками:

— Браво, чехи!

— Вы опоздаете, война уже началась!

— Наши танки уже у Берлина!

Эти новости проносятся по рядам, вызывая улыбки на лицах бойцов. Вот и началось! И поляки наступают — это замечательно!

На вокзале их восхищение поубавилось. Война, оказывается, еще не началась. Что за чепуха!

Поезд шел все время на восток долгие бесконечные часы. Ребята убивали время разговорами, игрой в карты, сделав из чемоданов, положенных на колени, своеобразные столики, некоторые дремали, откинув головы на деревянные перегородки вагонов, другие, прикрыв глаза, вспоминали о родном доме, от которого они с каждой минутой удалялись все дальше и дальше. Каждый из них оставил, на родине кого-то, кто ему очень дорог. Родителей, родственников, девушку или жену с детьми. Нелегко было, уезжать от них. Может быть, кто-то из ехавших в том поезде на восток и расслабился тогда на какую-то минуту, пожалел, что вообще покинул родину, свой дом… Кто знает, удастся ли ему теперь когда-то бросить взгляд на родимый край.

Для Отакара Яроша родина — это прежде всего мать, отец, братья…

Мать его по имени Анна была родом из Лужны-на-Раковницку. Отец, Франтишек, родился в Гневковице-у-Гумпольце. И хотя он родился в крестьянской семье, где все срослись с землей, его потянуло в город. Он выучился на слесаря и, став странствующим подмастерьем, обошел несколько европейских стран. Побывал в Австрии, затем перешел через Альпы и очутился в Сербии. Прожив некоторое время в Бане-Луке он направился во Францию. Но стал скучать по родине и заспешил домой.

Отакару врезались в память каждодневные утра в их доме. Мать зовет:

— Иржичек, Отоуш, вставайте, а то опоздаете в школу!

В печке уже полыхает огонь. Отец, как всегда серьезный и неразговорчивый, допивал кофе с цикорием. В большую кружку с кофе он обычно крошил своими грубыми, с потрескавшейся кожей пальцами хлеб, а потом, когда кофе кончался, доедал его ложкой.

Мать в это время клала в его кожаную сумку кастрюльку с обедом: кнедлики с каким-нибудь соусом, булочки с маком или еще что-нибудь… И термос с кофе. В бумагу заворачивала два бутерброда с салом.

— Вот и хорошо, — проворчал удовлетворенно отец, вытер ребром ладони себе губы, отодвинул кружку и встал.

Застегнув на все пуговицы черный потертый сюртук, он вытащил из левого кармана большие часы-луковицу на серебряной цепочке и посмотрел время. Потом захлопнул крышку и положил часы на место. Мать сняла с вешалки видавший виды кожаный пиджак и помогла ему одеться. Осталось только надеть темно-голубую железнодорожную фуражку с лакированным козырьком. Через секунду и это было сделано.

— Ну, я пойду. — Он поцеловал жену в щеку.

— Будь поосторожней, отец, — напутствовала она его, поправляя воротник пиджака. — Возвращайся к нам целым и невредимым.

Отец взял сумку и наклонился к сыновьям:

— А вы, ребятки, не сердите маму. Чтобы я не слышал на вас никаких жалоб.

Каждый из мальчиков поцеловал его и пообещал:

— Не бойся, папа! До свидания!

— Какое мы ему дадим имя? — советовалась она с мужем. — Мне нравится имя Яромир.

— Яромир? Даже не знаю… — Отец в раздумье морщил лоб. — Гержман тоже хорошее имя. Или Марцел, как ты думаешь? Марцел Ярош.

Первое имя ей казалось уж слишком каким-то громким, а при упоминании второго перед ее глазами вставал чистенький мальчик из знатной семьи.

Когда отец ушел на работу, неожиданно подала свой голос бабушка:

— Я вот что тебе скажу, назови его Отакаром. Читала я книжку об одном Отакаре. Какой же это был смелый парень и во всем, что бы он не делал, он добивался успехов. Красивое имя, и в истории оно оставило след. Чешский король Пршемисл Отакар геройски погиб на Моравском поле…

Ему дали имя Отакар в честь известного чешского короля, прославившегося своими военными подвигами.

Когда маленькому Отакару было девять месяцев, отца Франтишека Яроша перевели на работу в Мельник, и вся семья вынуждена была опять переселяться. Мальчик, конечно, был еще очень маленьким, чтобы в его памяти сохранилось хоть что-нибудь, что напоминало бы о городе или доме, который он наполнил детским криком при рождении.

Только Мельник был городом, который запечатлелся во всех уголках памяти Отакара Яроша, проворного карапуза, непоседливого мальчика, неудачливого гимназиста, хорошего студента электротехнической школы, спортсмена, наконец приятного молодого человека в форме офицера-с репутацией щеголя.

Перед глазами Отакара нередко возникает знакомый и родной до боли район «У кирпичного завода», где Яроши жили в казенном доме. Они прожили здесь всю первую мировую войну, испытывая голод и нужду. Мать вынуждена была латать ребятам брюки. А что поделаешь? Купить новые было не на что. Целыми часами приходилось простаивать в очереди за хлебом. И вот наконец пришел день 28 октября 1918 года, конец войне, конец Австро-Венгрии, провозглашение Чехословакии. Люди обнимаются на улицах, трепещут на ветру вывешенные из окон красно-белые флаги, громко звучит музыка. С ратуши срывают металлический герб с австрийским орлом. Мечта чехов и словаков о национальном возрождении, стала явью. С этого дня вступает в жизнь Чехословацкая республика. Начинается совершенно новая жизнь. Отакару исполнилось только шесть лет. Он бегает с братом Иржи по шумным улицам и с интересом смотрит вокруг. Мальчик все хочет видеть, хотя многое для него еще непонятно. Но главное ему было ясна — происходит что-то радостное для всех людей.

По городу проходит торжественная манифестация. Идут соколы в красных рубашках, пожарные, ремесленники в национальных чешских костюмах. Перед мельницкой ратушей запылал большой костер, на котором жители города с великим ликованием сжигают черно-желтый флаг былых притеснителей.

Ота с Иржи похожи на двойняшек. Мать одевает их одинаково, так что их трудно отличить друг от друга. Правда, Иржи старше на один год и немного повыше. Они ходят вместе пасти козу на луг и играют там с ребятами в догонялки, кувыркаются, гоняют тряпичный мяч. Осенью они разводят там костры и пекут картошку, оставшуюся в бороздах на поле. Однажды Отакар с братом специально ждали, когда стемнеет, чтобы посмотреть, как костер будет полыхать в темноте. Козу они оставили без присмотра — пусть себе сама пасется, как может. Сами наносили большую кучу хвороста и начали подкладывать. Батюшки мои, вот это горит! Пламя гудело, устремляясь в высоту. Ребята прыгали от радости. Им даже и в голову не приходило, что мама места себе не находила: что с ними, почему нет дома. Она издали увидела полыхание большого костра и две маленькие фигурки, пляшущие на фоне багрового отсвета. Вскоре мама неожиданно появилась из темноты:

— Ребятки, что же вы здесь делаете так долго? — спросила она голосом, который выдавал одновременно и укор и облегчение.

— Мама! — стали дружно ее убеждать оба, — мы должны дожечь этот костер!

Анна не рассердилась. Она подождала вместе с мальчиками, пока догорит костер, и потом все вместе пошли домой. По дороге разговаривали. Коза послушно шла сзади, постукивая копытцами. Она даже не натягивала поводок, который Отакар держал в своей руке.

Мать всегда была добра к детям и относилась с пониманием к их ребячьим делам. Они не могли и минуты посидеть спокойно, это так, но они и редко доставляли ей неприятности, Анна Ярошева вспоминала:

— Когда я в тысяча девятьсот шестнадцатом году тяжело заболела гриппом, малышка Отоушек всю ночь менял у меня на голове компрессы. Удивительно даже, как он в таком возрасте серьезно относился к моей болезни, не хныкал, когда я его будила. На его лице не было никаких следов усталости, как будто все это происходило днем. Потом, когда он на каникулах иногда ездил погостить к моим родителям и шалил там, моя мама говорила ему:

— Ну и весело, наверное, с тобой матери!

На что Ота ответил ей:

— Но бабушка, мама ведь очень рада, что я у нее есть, хоть и такой. Она даже говорит, что если бы меня вдруг не стало, то она бы тоже умерла.

Эти слова матери требуют объяснения. Дело в том, что в 1915 году Ота со своим братом едва не погибли.

У дома, в котором жили Яроши, стоял пустой сарай. Мать, чтобы спокойно, без всякого опасения за детей делать свои дела, наносила в него разных игрушек и ненужных вещей, и ребята там с большим удовольствием стали играть. Пока она слышала их детские голоса, на сердце у нее было спокойно. Но потом голоса детей вдруг затихли. Мать бросила свои дела и пошла посмотреть, куда они вновь убежали. И тут раздался ужасный треск и шум. Весь сарай неожиданно развалился у нее на глазах. Над кучей кирпича и бревен поднялось облако пыли.

Мать оцепенела от страха, но так продолжалось какую-то секунду, потому что до ее сознания донеслись крики детей. Она рванулась им на помощь и когда пробежала пыльную завесу, перед ее взором предстало около десятка детей. Они оживленно обменивались впечатлениями, с великим удовольствием взбирались на кучу из кирпичей и бревен. И среди них были оба ее сына — Иржи и Отакар. Живые и невредимые. Вздохнула облегченно: слава богу! Но колени матери все еще дрожали, когда она прижимала детей к себе. А те, перебивая один другого, с жаром рассказывали ей, как все произошло и что с ними ничего не случилось. К сараю, оказывается, подошли их друзья, соседские ребята, и Ота с Иржиком, выйдя через задние двери, побежали с ними играть в поле.

— А как громыхнуло, мама, правда!

Больше всего Ота бывал с братом Иржи. Остальные братья появились на свет гораздо позже их. Владимир через пять лет после Отакара, за ним Ян и, наконец, в 1924 году родился Зденек. Эти трое были гораздо моложе своих старших братьев.

Иржик был любимым братом Отакара. Как им хорошо жилось вместе! Сколько раз потом, спустя много лет, они вспоминали о тех блаженных временах, когда они бродили по заполненным водой канавам в Пшовце, пускали лодочки, сделанные из коры, сооружали плотины из глины. О различных приключениях, которые с ними случались каждый день, по пути из детского сада, куда они ходили одни, гордые тем, что мама не провожает их в сад и обратно, как других детей.

Особенно запомнилось Оте, как на луг прилетали аисты. Ребята с замиранием сердца следили, как они кружили в небе, а потом садились в траву. Большие, с длинными красными клювами птицы вышагивали по лугу. Оте было тогда лет шесть и ходил он в первый класс. Клоп еще совсем был. Но не испугался крупных птиц. Побежал тогда прямо к трем великанам, которые были от ребят ближе всех. Одна лишь головенка торчала из высокой травы. Аисты, увидев храброго карапуза, захлопали крыльями и устремились ввысь.

А на пруду что они летом вытворяли! Мама дала мальчикам корыто, и они играли в пиратов. Но еще интереснее на пруду было весной. Особенно, когда плавали там на льдинах, перепрыгивали с одной на другую… Мама прибежала, наверное, почувствовала сердцем, что с Отой и Иржи может случиться беда… Но она не сокрушалась, не ругалась, когда вела их домой, они же взахлеб делились с ней впечатлениями о том, какое это удовольствие кататься на льдинах. Она только однажды их спросила:

— А вы не подумали о том, что можете утонуть?

Ото нашелся первым:

— Что ты, мама, ведь мы умеем плавать!

Поезд отмеривает километр за километром по неоглядной равнине. Временами он останавливался на станциях для заправки локомотива углем и водой или ждал, пока впереди освободится колея. Вокзалы забиты призванными по всеобщей мобилизации мужчинами: куда ни кинь взгляд, везде зеленеет военная форма. Солдаты в угловатых фуражках — конфедератках…

Позади уже сотни километров. В дневнике Шмольдаса появились новые строчки.

Дождь льет как из ведра. Шестьсот тридцать заспанных и продрогших мужчин вылезают из вагонов. Они поднимают воротники, ругаются. По левую сторону вдали виднеются крыши городка Лесна, справа простирается большой сосновый лес. Крыша вокзальчика блестит под дождем, по водосточным трубам журчит вода. И трава, которая выросла на песке по краям дороги, тоже холодная и мокрая.

Спереди донеслись взволнованные крики:

— Война! Война! Сегодня утром немцы перешли польскую границу!

Теперь уже началось по-настоящему.

Роты строятся в колонны и выходят на белую песчаную дорогу, тянущуюся по лесу. Бойцы жадно вдыхают запахи смолы и хвои. Через пять километров на вырубке среди рыжих сосновых пней показались большие деревянные срубы. Учебный лагерь Скобелевского. Он был построен во время первой мировой войны для нужд штаба русской армии. Бараки с нарами, умывальники, кухня, склады.

Польский начальник лагеря подполковник Зборовский поздоровался с офицерами группы. Отсутствовавшего подполковника Свободу, который вместе со штабс-капитаном Новаком и несколькими другими офицерами вел в Варшаве переговоры с генералом Прхалой, замещал штабс-капитан Фанта. С помощью офицера связи майора Смотрецкого он быстро договорился о размещении в лагере солдат и офицеров и отдает теперь необходимые распоряжения. Лагерь заполняется веселыми голосами, шумом… Началось заселение, приведение в порядок мест расположения отдельных подразделений, сушка промокшей одежды.

От поляков бойцы узнают подробности. В 4.45 утра немецко-фашистские войска вторглись на территорию Польши со стороны Германии и бывшей Чехословакии. Германская авиация бомбит польские города. Всюду идут упорные бои.

В 10 часов был отдан приказ к построению всего личного состава. Из Варшавы только что прибыл на автомобиле вместе с сыном и адъютантом генерал Прхала. Он формально подчинился центральному руководству Сопротивления и принял от Бенеша полномочия в Польше. Свобода и остальные офицеры, принимавшие участие в переговорах, возвращались из Варшавы поездом. Прхала спешил, чтобы оказаться в лагере раньше.

Он выходит на середину плаца и останавливается перед ровными шеренгами бойцов, своих соотечественников за рубежом, которые пытливо за ним наблюдают. И хотя он в гражданской одежде, все равно видно, что перед строем генерал: прямая, гордая осанка. Он расставляет пошире ноги и, чуточку покачиваясь на носках, громким голосом начинает речь.

— Немцы напали на Польшу. По решению польского правительства сегодня дан приказ о сформировании чехословацкого легиона в Польше. Я прибыл сюда, чтобы повести вас сражаться за освобождение нашей родины. Братья поляки поняли, что нам нужно дать возможность с оружием в руках вернуть самостоятельность нашей стране…

Все слушали генерала с удовольствием. Ярош рад. Именно этого он и хотел. Высокой политикой он никогда не интересовался, здесь же речь шла о создании чехословацкого легиона, а практические дела для него самые важные.

Однако в лагере, очевидно, не все в порядке. Возникают споры. Старшие по возрасту офицеры, большей частью участники первой мировой войны, которые обращаются друг к другу не иначе как словом «брат», стремятся оттеснить остальных и добиться себе всевозможных привилегий. Возникают споры политического и национального характера, свидетельствующие о том, что проблем в чехословацком легионе хватает.

Далее пан генерал вел с бойцами весьма странные разговоры. Чехословацкая республика была будто бы государственным образованием, не способным на самостоятельное существование. Чешское государство могло, по его словам, существовать только под боком сильной Польши. Эти два государства в союзе с Румынией и Югославией создали бы надежную плотину против проникновения в Европу коммунизма.

Эти слова многим не давали покоя. За что же мы, собственно, будем воевать? Разгораются жаркие дебаты. Несколько раз дело доходило до потасовок.

Записи в дневнике Шмольдаса, сделанные в первые дни пребывания в учебном лагере, далеко не оптимистичны.

Осень дает о себе знать. Ночью очень холодно да и днем парни дрожат от холода в своей летней одежде, которая уже изрядно обтрепалась. Еще 30 августа начальник IX округа получил приказ из министерства выделить для лагеря «чешских добровольцев» тысячу комплектов обмундирования польского образца, но до сих пор никакого обмундирования не поступило. У Отакара Яроша нет пальто. Не удивительно поэтому, что он так же, как некоторые другие солдаты и офицеры, простудился. У него сильный кашель и насморк. Разумеется, он не сможет долго лежать в кровати под одеялом. Как только спадет температура, он сразу встанет. Он понимает, что сейчас, когда наступают решающие события, болеть никак нельзя.

3 сентября декретом польского президента Мосьцицкого официально подтверждено создание чехословацкого легиона. Но одна вещь не выходит из головы чехословацких патриотов. В декрете говорится:

Как это понимать?

В обращении польского верховного командующего маршала Рыдз-Смиглы на этот счет совершенно ясно сказано:

Пока! Какие планы вынашивало польское буржуазное правительство относительно Чехословацкой республики?

Подполковник Свобода, вернувшийся между тем из Варшавы, заявил, что он не признает никакого разделения чешского и словацкого Сопротивления ни сейчас, ни в будущем, В ответной телеграмме он поблагодарил президента Мосьцицкого и подписался как «командир чехословацкого легиона в Лесне». Солдаты и офицеры были согласны с ним.

И еще одно кажется странным чехословацким добровольцам. Ни в одном польском документе не появилось даже упоминание о чехословацком правительстве. Как будто чехословацкий легион был делом только одного польского верховного командования. Но зачем сейчас препираться по этому поводу? Сейчас главное создать боеспособную часть, а потом будет видно, что делать дальше.

Интерес к чехословацкому формированию на польской территории велик. В него изъявляют желание вступить поляки чешской национальности, а также чехи и словаки, проживающие в балканских странах. Генерал Прхала, расположившийся со своим штабом в вилле неподалеку от лагеря, хотел прежде всего создать смешанную бригаду, состоящую из четырех пехотных батальонов, артиллерийского дивизиона, роты, связи и саперной роты. Имеется в виду, что наряду с этой бригадой будет сформирована еще одна из балканских славян и польская добровольческая бригада. Эти три бригады составят славянский армейский корпус под командованием Прхалы.

Между тем обстановка складывалась благоприятно. 3 сентября гитлеровской Германии объявили войну Англия и Франция — державы, которые менее года назад подписали Мюнхенский договор. Теперь они пожинали горькие плоды своей политики умиротворения и задабривания фашистского хищника. Однако, как станет потом ясно, они все же не отказались от надежды направить гитлеровскую агрессию на Восток. Гитлер видел всю подноготную ведущих политиков этих стран, когда комментировал их объявление войны следующими словами: «Это еще не означает, что они будут воевать».

Война, которую объявили правительства Англии и Франции, войдет в историю под названием «странной». Фельдмаршал Манштейн напишет о ней в своих послевоенных мемуарах: «…они спокойно наблюдали за уничтожением Польши — своего союзника». Все это должно было произойти в ближайшие дни.

А пока что чехословацкие бойцы, разместившиеся в учебном лагере Лесна, под руководством Свободы с огромным желанием принялись за военное обучение. К этому времени они получили небольшое количество старых винтовок, несколько пулеметов и еще кое-какое вооружение. Ярошу и Шмольдасу выдали телефонные аппараты, провода, кабели, зуммеры для обучения личного состава азбуке Морзе. По программе занятий, разработанной для связистов, им предстояло обеспечить внутри лагеря телефонные сообщения. Шмольдас записал в своем дневнике:

События развивались быстрее, чем предполагали официальные польские органы, которые отвечали за вооружение и обучение легиона. Польский фронт рушился, как ветхий домик, подмытый бурными потоками разлившейся реки. Чего стоят героические контратаки уланов с обнаженными саблями, если их десятками и сотнями вместе с конями косят танковые пулеметы? 9 сентября немцы прорвались к Варшаве. В лагере возникло беспокойство. Чехословацкие бойцы поняли, что они уже не дождутся ни оружия, ни обмундирования. 11 сентября около полудня в кабинет подполковника Свободы в Лесне вошел польский офицер для связи с чехословацким легионом майор Смотрецкий. Он сообщил, что неблагоприятное развитие обстановки на фронте требует эвакуации лагеря. Ситуация складывалась действительно угрожающая. В тот день немецкая моторизованная пехота форсировала реку Буг и пыталась затянуть с востока петлю вокруг Варшавы.

На станцию Лесна подан товарный поезд, составленный большей частью из открытых платформ. Вся вторая половина дня ушла на сборы и погрузку. Лагерь пустеет, у штаба жгут бумаги и разный мусор.

Ночью к составу с большим грохотом прицепился паровоз. Через минуту, фыркая и спуская пары, он медленно потащил состав в неизвестном направлении. Ребятам было не до смеха. Они ежились на платформах за барьерами, холодный ветер пронизывал их обветшалую, легкую одежду. Искры, вылетающие из трубы паровоза, попадают им за ворот, на головы. Ночь действует на них тревожно и тягостно. Краснеют горящие огоньки сигарет. Временами откуда-то издалека доносится глухой гул артиллерийской канонады, а по небу над горизонтом бегают лучи прожекторов…

Колеса поезда монотонно стучат на стыках рельсов. Поезд увозит чехословацких бойцов все дальше и дальше от родного дома. Их будущее остается пока все таким же мрачным и неизвестным.

Утром, когда уже совсем рассвело, приехали в Ровно. Совсем недавно их приветствовали здесь волынские чехи с букетами в руках. Теперь, конечно, ничего подобного не происходит. Перрон пуст, одни железнодорожники смотрят на них покрасневшими от бессонницы глазами.

В Кросно поезд стоит долго. К составу прицепляют новый локомотив. На соседнем пути остановился поезд с беженцами. По перрону идет вооруженный военный патруль. Офицер с новым ремнем и портупеей и солдат с винтовкой, стремящийся идти в ногу со своим начальником…

Поезд идет дальше. Миновав лиственный лесок, он выскочил на открытое пространство и тут многие увидели появившуюся сзади темную точку.

— Самолет!

— Всем укрыться!

Ребята падают на пол, стараясь отыскать более безопасное место. Самолет с ужасным ревом пролетел сбоку над паровозом, взмыл вверх и после разворота стал пикировать на поезд. Все снова попадали и прикрыли головы руками. Очереди из авиационного пулемета вспороли насыпь рядом с вагонами. Грохот мотора ослабевает. Бойцы приподнимают головы, затем встают. Самолет уже стал едва заметной точкой на фоне серого неба. Кто-то кричит на пулеметчиков:

— Что же вы не стреляли?

— Зачем тогда таскать с собой эти безделушки?!

Волнение постепенно спадает. Поезд продолжает отмеривать километр за километром. Мелькают названия станций, которые напоминают чехам и словакам о боях чехословацкого легиона в период первой мировой войны, накануне Великой Октябрьской социалистической революции. Пройдет немного времени и реакционное командование ввергнет его в мятеж против Российского рабоче-крестьянского правительства.

Сарны. У старых легионеров посветлели лица. Некоторые с чувством гордости начинают рассказывать: отсюда уже совсем недалеко до Зборова. Что означает это слово, знает каждый чех. Летом 1917 года чехословацкая бригада наголову разбила там противостоявшую ей австрийскую часть. Легенды о ребятах из Зборова, пропитанные духом героизма, внушались предвоенной молодежи как моральный идеал патриотизма. Немалую роль сыграли они и в воспитании Отакара Яроша. Когда вагон, в котором ехал Ярош, поравнялся со зданием вокзала, он наклонился над боковой стенкой и нажал на спуск фотоаппарата. Снимок вокзала на память. Эта фотография сохранилась по сей день среди многих других, которые будто бы сделал Отакар Ярош в течение своего боевого пути. Многие годы о них никто ничего не знал, хотя свидетели тех лет и говорили, что Отакар носил с собой фотоаппарат и часто фотографировал. Снимки, сделанные Ярошем, считали потерянными.

И вот, к удивлению общественности, каким-то образом был найден альбом с фотографиями.

Возникает вопрос: когда же у Яроша возникла эта любовь к фотографированию? Брат Иржи о ней ничего не знает. Да и мать его не упоминает о любви сына к фотографированию в своих рассказах:

Да, об этом увлечении Яроша мы знаем, но все-таки, кажется, его интересы были гораздо шире и разнообразнее.

На учебу из-за усиленных занятий спортом у него не оставалось много времени, но сколько книг он прочитал!

Однажды мать прямо обыскалась восьмилетнего Отоуша. Появился он только к вечеру и в руках его красовался огромный букет из пшеничных колосьев. Оказывается, несколько часов он прилежно собирал на скошенном поле колоски, радуясь, какой красивый букет у него получается.

Ему, очевидно, нравилось доставлять людям радость, что свидетельствует о его сердечной доброте, с которой органически сочетались такие качества его характера, как старательность, деловитость, сознательность и необыкновенно развитое чувство вносить красоту во все, что делаешь.

Хорошо, но когда же он начал фотографировать? Загадка. Может, в военной академии и во время службы в Прешове? Или уже в Находе? Но почему тогда никто из семьи не знает об этом? И почему не сохранилось ни одного снимка с того времени?

Когда Отакар бежал за границу, он не мог взять с собой много вещей. Маловероятно, чтобы он тогда прихватил фотоаппарат. В случае задержания на границе обеими сторонами его легко могли посчитать за шпиона. В Лиготке Камеральне фотоаппарата у него не было, во всяком случае, его товарищ Лишка ничего подобного у него не видел. В найденном альбоме нет ни одной фотографии, сделанной в этой деревне, хотя именно здесь у него было больше всего возможности фотографировать. Все свидетельствует о том, что фотоаппарат он приобрел в Польше и первые снимки сделал как раз на пути из Лесны на восток.

Перенесемся опять в те тревожные сентябрьские дни, когда поезд с чехословацкими патриотами и сотрудниками консульства и посольства, которые тоже ехали в этом поезде в отдельном вагоне, почти без остановок мчится на восток. Воронки от разрывов бомб вдоль железнодорожного полотна, обгорелые вагоны и разрушенные здания у станций, забитых перепуганными беженцами напоминают о близости фронта. Фашистские танковые колонны подошли уже ко Львову.

Неожиданно поезд стал тормозить, проехал вправо от того места, где две колеи пересекались метров сто, и остановился. Впечатление было такое, что машинист просто не знает, по какому пути ему ехать.

Вдали у Львова гремела канонада.

Поручик Шмольдас высунул голову из дверей крытого грузового вагона.

— Где мы? Какого черта здесь остановились?

И тут он услышал грохот. Он приближался откуда-то сзади. Это поезд, понял он. Если машинист нас не увидит… Представить картину, что будет в таком случае, он уже не успел. Сзади раздался резкий гудок. Потом повторился еще дважды. Сын железнодорожника, он знал, что это означает. Машинист паровоза включил экстренное торможение и теперь с тревогой ожидает, удастся ли ему избежать столкновения. А мы ведь в предпоследнем вагоне, так что если поезд в нас врежется, то от нас и мокрого места не останется.

— Всем покинуть вагон! — пронзительно крикнул он и выпрыгнул первым… Он упал на насыпь и покатился под откос. В ту же минуту поезд дернулся, гремя сцеплениями, вагоны пришли в движение. Очевидно, машинист их поезда понял возникшую опасность. Вагоны катили все быстрее. Бедняга Шмольдас неуверенно поднимается вверх по насыпи. «Они же уедут!» Не чувствуя боли ушибленного плеча, ссадин, он лезет по насыпи на четвереньках, цепляясь за траву. «Подождите!» Забравшись на насыпь, он бросается вслед уходящему поезду. Он уже задыхается, но ему удается поравняться с дверью последнего вагона. Кто-то зовет его, но он никого не видит и только протягивает руку, ища, за что можно уцепиться. И тут он услышал:

— Давай руку! — Шмольдас почувствовал железную хватку, подпрыгнул и с помощью этой железной руки, поддержавшей его в воздухе, вскочил на подножку. Теперь он уже видит, что рука, вовремя помогшая ему, принадлежит Отакару Ярошу. Тот для большей уверенности схватил его другой рукой за пиджак и втащил в вагон.

— Ну ты даешь, парень! Еще бы чуть-чуть…

Шмольдас благодарно смотрит на него серо-голубыми глазами:

— Спасибо, Ота!

Дневник Шмольдаса запечатлел некоторые характерные моменты их тогдашней жизни.

Да, все было именно так. Немецкие бомбардировщики полностью уничтожили тарнопольскую железнодорожную станцию. Дальше было ехать нельзя. Паровоз задним ходом отвел вагоны назад до станции Глубочек Вельки, расположенной примерно в 9 километрах от Тарнополя.

«Выходи из вагонов! Строиться по ротам и взводам!»

По приказу командира личный состав был размещен по домам и сараям. Штаб расположился в бывшей панской усадьбе. Выделенные из внутреннего наряда бойцы слушали у радиоприемника передачи польского радио. Поручик Ярош со Шмольдасом ускоренным темпом создавали телефонную сеть.

Штаб ожидал приказов польского военного командования в Тарнополе. Нервы у всех были напряжены до предела. Обстановка менялась каждую минуту, приказы противоречили один другому.

С запада быстро приближался однообразный гул. Самолеты. Наши ребята и сельские жители выбегают из домов, задирают вверх головы.

— Вот они!

— Один, два, три…

Построенные клином, бомбардировщики с надрывным звуком выплывали из туч.

— Это не фашистские самолеты, — говорит кто-то. Отличительные знаки на крыльях не разобрать, но они никак не похожи на свастику. Самолеты пролетают над селом, разворачиваются и с нарастающей скоростью возвращаются назад. Моторы ревут так сильно, что даже закладывает уши. От крыльев отделяются бомбы и летят вниз. Земля и воздух дрожат от взрывов. Слышатся испуганные крики женщин, причитания, плач. Бомбы падают на станционные постройки, железнодорожное полотно, попадают в поезд, который, к счастью, оказывается пустым, взрываются и между домами…

Пулеметчик Витезслав Грюнбаум, согнувшись за своим станковым пулеметом, временно закрепленным на деревянной подставке, поймал в прицел цель и яростно жмет на спусковой крючок. В небо, пронзя воздух, несутся длинные очереди пуль. Заряжающий поддерживает прыгающую патронную ленту. Неожиданно пулеметчик резко сгибается, руки его отрываются от оружия и прижимаются к животу. Сквозь пальцы проступает кровь. Он падает и со стоном начинает кататься по земле.

Осколок бомбы располосовал ему живот. Он умер по пути в тарнопольскую больницу. Свидетели этого случая говорят, что его последние слова были такими: «Я знаю, что мне пришел конец. Жаль только, что я в него не попал». Первые жертвы. Гибель пулеметчика подействовала на всех угнетающе.

Поручик Шмольдас записал коротко:

Напряжение растет, оно буквально висит в воздухе. Немцы приближаются, а чехословацкий легион торчит в Глубочеке. Подполковник Свобода послал связного капитана Швейтцера в Зелешчик, где укрылось польское правительство, а вместе с ним и дипломатический корпус. Капитан должен был найти чехословацкого посла Славика и сообщить ему, что подполковник Свобода, исходя из создавшейся ситуации, имеет намерение спасти часть путем отступления на румынскую или советскую территорию. Связной возвратился и доложил Свободе, что посол согласен с его намерениями. Славик, сказал он, отдает предпочтение России, потому что он предварительно обсудил уже этот вопрос с советским послом и военным атташе полковником Рыбалко. Чехи и словаки будут приняты на советской земле как союзники и друзья.

Во время налета на Глубочек Свобода был в Тарнополе, где он добивался разрешения на марш. Однако командира корпуса не оказалось на месте, а начальник штаба без командира не решился отдать соответствующий приказ. Они договорились, что группа будет ждать приказа у телефона.

Возвратившись в Глубочек, Свобода узнал, что там произошло в его отсутствие. Все уже не находили себе места от волнения и неопределенности и желали только одного — поскорее покинуть опасное место. Тянуть время дальше было никак нельзя. Подполковник Свобода, глубоко тронутый гибелью сержанта Грюнбаума, готов к немедленному выходу группы из Глубочека. Однако к вечеру неожиданно приехал генерал Прхала. Сначала он согласился с решением Свободы, но, узнав, что ситуация в районе Львова улучшилась, приказал ждать до следующего дня.

На другой день он лично поехал в Тарнополь договариваться о сохранении группы. Очевидно, договориться с поляками ему не удалось. Вот что говорит нам дневник. Шмольдаса:

Утром следующего дня над деревней пролетели девять немецких бомбардировщиков и сбросили бомбы. Были убиты две женщины и мальчик. Генерал со своей свитой сел в автомобиль и уехал. Поехал будто бы к послу Славику договориться об отводе чехословацкой военной группы из Польши. Солдаты, дежурившие в тот день у радиоприемника, услышали сообщение московского радио о том, что польское государство прекратило существование и советские войска, исходя из этого, занимают Западную Украину и Белоруссию, чтобы защитить жизнь и имущество украинского и белорусского населения.

Подполковник Свобода уже не хочет ждать согласия тарнопольских военных властей. Он решает вести группу навстречу Красной Армии. Речь идет о сохранении жизни бойцов, за судьбу которых он несет ответственность. Искать спасение в Румынии казалось ему делом ненадежным. Немцы могли бы потребовать у румынского правительства их выдачи, и оно едва ли отважилось бы отвергнуть такое требование. Единственным надежным укрытием в сложившейся обстановке является СССР. Он сообщает о своем решении по телефону командованию корпуса в Тарнополе. Обмен словами на повышенных тонах с каким-то важным господином на другом конце провода. Чехословацкой группе запрещается продвижение на восток, где осуществляются операционные передвижения польских частей. Она может двигаться только через реку Серет к румынской границе. Но подполковник Свобода уже решил.

Он отдал приказ строиться. В 18 часов, когда уже начинает темнеть, группа наконец покидает Глубочек Вельки.

Отакар Ярош идет в голове колонны. В руке его потертая сумка, в которой сложены все его пожитки. Губы Яроша плотно сжаты, глаза настороженно смотрят в темноту. Горизонт вдали слегка посветлел, с той стороны слышится шум каких-то моторов. Ярош оглядывается по сторонам. Рядом идут его друзья и товарищи — неспокойные, настороженные. Темнота сейчас не является их союзником, наоборот — она может их здорово подвести. Временами с неба сыплет мелкий осенний дождь.

Никто не знает, что произойдет в ближайшее время. Бойцам холодно, они поднимают воротники своих пиджаков. У кого есть хотя бы плащ, тот чувствует себя почти что счастливчиком. Одежда всех без исключения сейчас идущих в колонне потеряла свой вид и висит на них мешками. Даже тот самый костюм Яроша кирпично-коричневого цвета поручик Лишка не назвал бы уже элегантным. Материал обтрепался, карманы отвисли, брюки потеряли стрелки и вытянулись в коленях. В еще худшем состоянии его ботинки. Они стоптались и пропускают воду. У остальных солдат и командиров группы положение с одеждой и обувью не лучше, а может быть, даже хуже.

В четыре часа утра растянувшаяся колонна вползает в деревню Городишче. Чехословацким добровольцам необходим отдых. Они залезают в риги и сараи, стучатся в двери домов, просясь на ночлег.

От группы отделяются два польских офицера и кучка чехословаков, которые хотят идти в Румынию. Им никто в этом не препятствует. Пусть идут. Подполковник Свобода и несколько офицеров штаба выехали на легковых машинах вперед для установления связи с советскими частями.

Наступил понедельник 18 сентября. Поручик Шмольдас пишет:

Вот и опять стемнело. Люди плетутся по неровной дороге, движения их снова сковывает усталость, а на душе неспокойно. Никто понятия не имеет о том, где теперь проходит фронт, где находятся немцы, а где русские. Штабс-капитан Фанта, добродушный мужчина лет сорока со щеточкой усов под носом, обегает ряды, как заботливая наседка. Он временно вступил в командование группой, получив от Свободы подробные указания.

— Ребята, ребята, — успокаивает он солдат, — все будет хорошо. Главное сейчас держаться всем вместе, следите, чтобы никто не отстал.

Колонна растянулась, бойцы переговариваются между собой. Порывы ветра доносят иногда отдаленный гул танков. Темное небо над горизонтом на востоке то и дело освещается ракетами. Временами кажется, что где-то совсем близко, за холмами, идет перестрелка.

По рядам проносятся возгласы:

— Слышите стрельбу? Звуки доносятся как будто с востока. Это, наверное, русские.

Штабс-капитан Гроссман остановился. Офицеры технической роты столпились около него. Сзади доносится топот лошади и скрип повозки, реквизированных у местного населения для нужд группы.

— Я не знаю, господа офицеры, — говорит неуверенно Гроссман, оглядываясь по сторонам, — продолжать ли нам идти вперед или подождать… — Никто не проронил ни слова. Все молчат, потому что не знают, как сделать лучше.

— Вот те раз! — прогудел Ярош, наклонившись к Шмольдасу. — Командир — и не знает, что делать! Я пойду посмотрю, что там впереди, — громко сказал он и исчез в темноте.

Голова колонны приближается к какой-то деревне. На фоне неба темнеют крыши домов. Штабс-капитан Фанта, шедший впереди колонны, бросил Ярошу, вынырнувшему из темноты:

— Я думаю, что село называется Раковиец.

В этот миг в небо с шипением взлетела ракета, окрасив местность неестественным зеленоватым цветом. Чехословацкие бойцы инстинктивно бросаются на землю. Ракета погасла, после чего стало как будто еще темнее.

Длинная, похожая на черную змею колонна вползает в деревню. Ни на улице, ни в домах ни звука, ни огонька, будто деревня вымерла.

— Слышите? — насторожился Ярош и остановился. — Русские.

Где-то на другом конце деревни гудели моторы грузовых машин. А может, танков? Взлетели еще несколько ракет и в ту же минуту затрещали выстрелы из винтовок. Люди рассыпались в разные стороны, спрятавшись в ямках, за заборами. Высоко над их головами с жужжанием проносятся пули.

— Они же так перестреляют нас! — взвизгнул кто-то.

Но пули летели высоко.

— Не стрелять! — громко крикнул на ломаном русском языке Фанта.

Но огонь не прекратился. Одна из пуль просвистела рядом с головой Яроша.

— Не стрелять! — набрав полные легкие воздуха, снова закричал штабс-капитан. — Мы чехи! Здесь чехи! — Слова офицера терялись в грохоте стрельбы.

— Наверное, они приняли нас за немцев. Иначе не знаю, как и объяснить, — проговорил Фанта.

Ярош, слышавший эти слова, мгновенно отреагировал. Он быстро нашел палку, привязал к ней кусок белой ткани, очевидно, свой носовой платок или рубашку, вышел из укрытия и замахал ею, подняв высоко над головой. Кто-то из бойцов очень кстати осветил белый флаг карманным фонариком, и он стал виден издалека.

Стрельба прекратилась. Ярош с Фантой пошли вперед в качестве парламентеров.

Если бы мать Яроша увидела сына в ту минуту, когда он, презрев всякую опасность, встал во весь рост, она бы, наверное, сказала: «Вот такой он, мой сын!» После войны она скажет:

Одним словом, он такой, какой есть. И никогда не будет другим.

Причина стрельбы в деревне Раковиец, конечно, быстро выяснилась. Передовой отряд красноармейцев, установив, что в деревню входит какая-то колонна, решил, что это вооруженная группа польских националистов, которые, воспользовавшись хаосом, возникшим накануне окончательного развала польского государства, бродили по еще не занятой территории на востоке, нападая на украинские и белорусские деревни, колонны красноармейцев. Никто из чехов и словаков не был убит или ранен, потому что советские солдаты вели, по сути дела, предупредительный огонь.

Главным в данную минуту было то, что группа чехословацких военных эмигрантов достигла цели своего марша. Она встретилась с Красной Армией, избежав пленения быстро продвигающимися немецко-фашистскими войсками. Штабс-капитан Фанта сообщил советскому командованию, что по поручению подполковника Свободы он ведет бойцов чехословацкого легиона на советскую территорию, где они хотят попросить политического убежища.

Произошло то, что обещал полковник Рыбалко. Чеха и словаки были приняты как союзники и друзья.

Они сложили в кучу оружие — старые винтовки системы «Маузер», выданные им для несения караульной службы и несколько пулеметов. Бойцы избавились и от различных военных материалов, которые в данную минуту были им ни к чему, и немного отдохнули. К ним наконец пришло спокойствие. Они с интересом осматривали солдат в длинных шинелях и с островерхими буденовками на голове, пытались вступить в разговор с ними. Красноармейцы сначала посматривали на них с подозрением.

— Чехословацкий легион? Что это такое?

— Войско.

— Ага, значит, армия. Понятно. А почему на вас нет формы?

— Нам ее еще не выдали, не успели.

— А что вы делаете здесь?

— Мы хотели сражаться против немцев, за освобождение нашей республики, понимаешь, товарищ?

— Да, да, я понимаю. Но почему только сейчас, почему не в прошлом году?

— Мы маленький народ, видишь, в чем дело.

— Чепуха! Наша Красная Армия пришла бы вам на помощь. У нас на Украине стояли дивизии в полной боевой готовности… А вы не захотели… Нет, не вы, а ваше капиталистическое правительство не захотело, правильно я говорю?

— Конечно, народ бы стал воевать за свою родину и с радостью бы принял вашу помощь.

Образовались группки беседующих, радостные рукопожатия прерываются возгласами.

— Вы прекрасные ребята, как хорошо, что мы попали к вам! Я коммунист, понимаешь?

— Член Коммунистической партии?

— Нет, я коммунист в душе…

— В таком случае, ты еще не коммунист. Коммунист гордится своим званием…

Многие интересовались, объявил ли Советский Союз войну Германии.

Ответ разбил иллюзорные надежды чехословацких эмигрантов — не объявил.

— Почему? Советский Союз не хочет войны. Это только империалистам нужна война. С помощью войн эксплуататоры решают свои споры.

— Но… фашистская Германия должна быть разбита, иначе нельзя освободить нашу Чехословацкую республику.

— Вашу республику освободит социалистическая революция. Нужно сражаться за революцию.

Они не понимали того, что говорили красноармейцы. Во всяком случае, большинство из них — это точно. Они не знали, что такое социалистическая революция.

Настроение как после пожара. Польско-немецкая война кончалась, и в ее угасающем пламени сгорели почти все их надежды. Они сохранили только свои жизни да слабый лучик веры, что еще не все потеряно. Может быть, кто-нибудь из них в ту минуту и горько сожалел о том, что покинул свой дом, родину ради того, что сейчас становилось невозможным делом. Солдат мучило разочарование, безнадежность, и от этого внутри у них накапливалась злость, которая каждую минуту могла взорваться как пикриновая кислота. Их раздражение и нервозность читались у них на лицах и проявлялись в их поступках. Кое-кому стало казаться, что пора кончать эту игру в солдатики. Дисциплина заметно упала. Чехословацкую часть снова охватила волна раздоров и конфликтов. При этом высокомерие некоторых офицеров прямо-таки выводило бойцов из себя, что могло однажды кончиться нежелательными последствиями. Кроме того, в кругу этих самых офицеров все чаще раздавался ропот, что во всем виноват подполковник Свобода, приведший их в Советский Союз. Какого дьявола мы здесь ищем? Почему не пошли в Румынию? Ведь оттуда можно перебраться во Францию!

Отакар Ярош думает иначе. Он помнит, что сказал ему брат Иржи в тот день, когда они виделись в последний раз: «Я не советую тебе идти на Запад, ведь они нас предали. Иди в Россию, это славяне, которые нас понимают».

И хотя ему тоже приходила в голову мысль: «Что мы будем делать в России, если она не воюет против Германии?» — он оставался спокоен за будущее, ибо питал безграничное доверие к подполковнику Свободе. Тот непременно знает, что делает. У нас с Советским Союзом договор, он наш союзник. Значит, он обязательно поможет. Надпоручик Отакар Ярош еще не забыл заголовки в газетах, выходивших в конце сентября 1938 года. Это была единственная европейская держава, которая не признала мюнхенский диктат. Советский Союз с нами. Нет, то, что они пришли на территорию СССР, нисколько его не волнует. Его волнует и даже больше того — бесит, что в части катастрофически падают дисциплина и мораль. То и дело в разных подразделениях отмечаются случаи неповиновения. Анархистски настроенные элементы сжигают за собой мосты. Они открыто проявляют ненависть к офицерам. Вот она — неизлечимая болезнь всех буржуазных армий. Офицеры сплошь и рядом сталкиваются с презрительными или насмешливыми взглядами, тут и там слышатся колкие замечания подчиненных в адрес командиров, нередки ругательства и даже угрозы.

— Вот так, господа офицеры, хорошо мы вас осадили!

— Ты еще будешь мне приказывать, поручик. Пошел к черту!

— Фашисты! Придет время, и мы вас повесим!

— Никаких старых командиров мы не признаем. Мы своих командиров выберем сами!

Ярошу ничего подобного никто не говорил. Если потребуется, он поддержит свой авторитет суровым взглядом и крепко сжатым кулаком… Но и он, и его друзья никак не поймут, откуда взялось столько злости в отношениях между военнослужащими. Мы должны драться с фашистами, а вместо этого деремся между собой!

Огорченные поручики оживленно обсуждают между собой эту проблему. Они еще слишком неопытны, чтобы понять, что те, кто сейчас бунтует, поступают так же, как в свое время в период стихийных крестьянских восстаний поступали их предки. Причина здесь одна и та же — привитый многовековым угнетением трудового народа инстинкт борьбы с господами. Тогда жгли замки и расправлялись с феодалами, а теперь вот, в данном случае, не повинуются господам офицерам.

Но теперешние солдатские бунтари не знают одной вещи. Что многие их офицеры совсем не относятся к господам, а любовь их к родной стране чрезвычайна чиста и самоотверженна до крайности. И еще одного они не знают. Что коммунисты, отстаивающие свою собственную программу Сопротивления, оставили в ней место для всех, кто честно хочет сражаться против фашистов за освобождение родины.

Перевернем лист дневника Шмольдаса, чтобы узнать, что происходило потом:

Древний городок на скалистом пригорке, возвышающемся над рекой. 22 сентября 1939 года. На улице опять строится колонна чешских и словацких военных эмигрантов. Одежда на них стала еще более неприглядной, на лицах написано недовольство. Поручику Ярошу стало как-то не по себе при мысли о том, что ему придется, как на плацу, командовать этими измученными и физически, и духовно людьми. Прямой и упругий, как прут молодого орешника, он встал посреди дороги и поднятием руки указал, где нужно строиться взводу. Мужчины нехотя поднимались с травы и становились в шеренги за его спиной. Некоторые из них роптали:

— Опять топать?

— От холма и до холма!

— А ведь нас учили в школе, что поверхность Украины ровная, как стол. А нас наши офицеры водят по одним холмам!

Дана команда, и колонна пришла в движение. Вскоре подразделение, шедшее в голове колонны, вошло на улицу города. Бойцы в гражданской одежде вступили в город с понурым видом. Они устало и без всякого интереса скользили взглядом по домам с осыпавшейся штукатуркой, воротам. Вряд ли кто из них думал в тот момент о том, что им предстоит сделать в будущем и какую роль они сыграют в освобождении своей родины. Будущие воины идут, согнувшись под тяжестью чемоданов и узлов, ноги их шаркают по асфальту, будто у них нет сил поднимать их выше, между рядами в колонне образовались разрывы.

Прохожие холодно, не выказывая никакого интереса, поворачивали головы к иностранцам, которые шли по их городу. Только некоторые из них останавливались и ломали себе голову, откуда взялся этот сброд?

Поручик Ярош едва сдерживал злость. Идем как на похоронах, черт возьми! Злость придала еще более энергичное выражение его подбородку, на скулах заиграли желваки.

— И это идут бывшие солдаты! Тащитесь, как бабы с рынка! — Голубые глаза его метали молнии.

Он резко вышел из строя и, твердо ступая своими разбитыми ботинками, запел громко строевую песню. При этом лицо его засветилось каким-то мальчишеским задором. Раз-два-три!.. Его поддержало несколько голосов, но с каждой секундой поющих становилось все больше, песня звучала сильнее, бодрее, звуки ее докатывались до стен домов и, отражаясь от них, вызывали громкое эхо, разносившееся далеко вокруг.

Чехословацкие добровольцы выровняли ряды, подтянулись, пошли в ногу. И вот уже дрожит мостовая под размеренными ударами ног, все добровольцы поют громко, с большим желанием. Песня гремит как весенняя гроза, которая очищает воздух и моет улицы.

Ярош с чувством удовлетворенности смотрит на похудевшие лица товарищей, не переставая петь вместе с ними… Ему кажется, что вместе с песней из ртов вырываются сейчас страдания и лишения, пережитые ими в ужасные дни окончательной гибели польского государства, неимоверная усталость от бесконечных маршей, неуверенность, безнадежность.

Люди на тротуарах останавливаются, лица их светлеют.

— Nazdar![8] — выкрикнул кто-то из колонны. Вверх в приветствии взлетели десятки рук.

— Nazdar! — прогремело по улице через секунду, а с тротуаров прохожие отвечали чехам и словакам веселыми улыбками и своим обычным русским приветствием:

— Здравствуйте!

Голова колонны повернула к красным кирпичным стенам Ворошиловских казарм.