Его звали Отакар

ОСТРОГОЖСК

17 февраля 1943 года поезд остановился на станции, которая сохранила свежие следы яростных боев. На израненном осколками и пулями здании вокзала было написано «Острогожск». Бойцы уже знали, что они прибыли к месту назначения. Здесь располагается штаб Воронежского фронта, в распоряжение которого они поступали. Одного из одиннадцати фронтов героически сражающейся Советской Армии. Уже в вагонах чехословацкие бойцы и офицеры основательно чистили и протирали свое оружие: винтовки, автоматы, пистолеты. Пришивали недостающие пуговицы у шинелей и кителей, зашивали порванные места и тряпочкой, смоченной в бензине, отчищали на своей форме жирные пятна. Все побрились, надели чистые рубашки.

На перроне их ожидал рослый полковник в серебристой папахе. Он попросил проводить его к штабному вагону. Ему нужно поговорить с полковником Свободой. Он сообщает командиру чехословацкого батальона, что сам командующий фронтом генерал-полковник Ф. И. Голиков хочет завтра лично приветствовать славных союзников. Он назвал место и время построения для смотра.

Они думали, что поездом им ехать больше не придется. Но это была ошибка. Фронт отодвинулся далеко на запад. Им еще придется ехать.

Но сегодня все чехословацкие бойцы и командиры — гости командования фронта. Их ожидает настоящая русская баня с горячим паром и березовыми вениками. Ах, как хорошо попариться и помыться после дальней дороги!

В местном кинотеатре, чудом уцелевшем в городе, они посмотрели специально подобранные для них музыкальные фильмы: исполнение ленинградским квартетом Глазунова «Думки» Дворжака и трогательно мелодичных «Славянских танцев». Потом им продемонстрировали последний советский художественный фильм «Секретарь райкома», после чего они снова вернулись в свои передвижные жилища с нарами и железными печками.

Утром все бойцы и командиры, надев шинели и белые каски, вышли из теплушек и построились поротно в четыре шеренги с полной боевой выкладкой на заснеженном лугу за вокзалом. На фоне белого искрящегося снега повсюду валялись обломки уничтоженных вражеских танков и бронемашин, остовы сбитых самолетов со свастиками, выведенные из строя орудия, а также каски, миски, противогазные маски.

В стороне на пригорке появился коренастый генерал. Из-под воротника голубоватой генеральской шинели выступает широкий энергичный подбородок.

— Батальон, смирно! Равнение — налево!

Полковник Свобода чеканным строевым шагом направился для доклада.

— Товарищ генерал, Первый чехословацкий отдельный батальон построен для смотра. Командир батальона полковник Свобода.

Генерал, приложив руку к папахе, в сопровождении чехословацкого полковника прошел вдоль строя, остановился напротив центра и сильным голосом произнес:

— Мужественные бойцы и офицеры чехословацкой армии в Советском Союзе, здравствуйте!

— Здар! — дружно поприветствовал его батальон, звук разнесся такой, будто выстрелили из пушки. Он отразился от изуродованной стены здания и вернулся эхом: здар!

— Я приветствую вас в день вашего приезда на наш фронт, куда вы прибыли сражаться с вековым недругом своей страны, чехословацкого народа, с врагом всех демократических стран и всего человечества. Смерть немецким оккупантам!

Пусть ваши сердца никогда не задрожат от жалости, пусть ваши руки будут твердыми и беспощадными, когда вы будете громить жестоких насильников, врагов своего народа! Гоните их, не переставая, прочь, вплоть до нашей общей победы, которая уже недалеко и которая принесет желанное освобождение вашей родине!.. Вам выпала честь быть первыми, кто на поле боя будет мстить фашистам за преступления, совершенные против вашего народа. Я убежден, что вы не словами, а на деле докажете, что являетесь достойными сынами своего народа.

Нашей общей борьбе — вашим боевым успехам и героическим подвигам на фронте — ура!

— Товарищ генерал, — слышат бойцы голос своего командира, — заверяю вас, что приказы, которые будут нам даны, мы выполним честно, до последней буквы, по примеру Красной Армии.

После этих слов полковник обратился к своим подчиненным, стоящим в строю:

— Командующему фронтом, который так блестяще руководил операцией против гитлеровских преступников, его войскам, которые героически сражались, сокрушая оборону немецко-фашистских войск, ура!

— Ура! Ура! Ура!

Генерал довольно улыбнулся. Чехословацкие бойцы произвели на него приятное впечатление.

— Я с удовольствием посмотрел бы сегодня, — говорит он полковнику Свободе, — на то, как подготовлены ваши бойцы к боевым действиям. Продемонстрируйте мне, пожалуйста, атаку пехотного взвода с приданным ему пулеметным отделением. Объект атаки — вокзал. Кого вы выделите?

Полковник посмотрел на надпоручика Яроша, уже хотел приказать ему, но вовремя удержался.

— Назначьте вы, товарищ генерал. Все прошли одинаковый курс обучения.

— Хорошо, — засмеялся генерал. Его взгляд остановился на статной фигуре командира первого взвода ротмистра Ружички. Он указал на него рукой. Ружичка вышел из строя, приложил руку к каске и представился. Ярош успокоился. Ружичка его не подведет, его взвод лучший в роте.

Генерал повторил задачу.

— Вопросы есть?

— Все ясно.

— Даю вам на подготовку двадцать минут.

Ротмистр посмотрел на часы:

— Мне нужно двадцать пять минут.

Тонкие губы генерала снова растянулись в улыбке.

— Хорошо. Исполняйте!

Генерал следил за подготовкой и удовлетворенно кивал головой. Атака началась ровно через двадцать пять минут.

Отделения, растянутые в цепи, исчезли в небольшой долинке. Бойцы залегли, белые каски слились со снегом. Вперед по-пластунски поползли разведчики. В стороне, в кустарнике, готовится к бою станковый пулемет. Другой пулемет был установлен на противоположной стороне между ясенями, стволы которых были испещрены ударами осколков.

— Хорошо! — хвалил действия командира и его взвода генерал Голиков. Пехотинцы короткими перебежками приближаются к вокзалу и залегают. Теперь встает ротмистр Ружичка с пистолетом над головой и кричит: — В штыковую атаку! — Его голос проносится над долинкой как звук трубы. Взвод устремляется вперед, одновременно с двух сторон открывают огонь пулеметы…

Генерал не скупится на похвалы. Яроша та похвала трогает за сердце. Не напрасно он, значит, занимался со своими ребятами, не напрасно учил их. Он был рад, что не ошибся в Ружичке и его парнях. Они действительно показали хорошую подготовку. Если уж их похвалил сам командующий фронтом, то к боям они подготовились неплохо.

— Молодец! — похвалил генерал-полковник Голиков еще неотдышавшегося ротмистра Ружичку и крепко пожал ему руку. — Если вы так будете действовать в бою, то противнику придется нелегко. — Он немного помолчал и добавил: — А как же это так, что командир взвода у вас имеет звание всего лишь ротмистра? Он мог бы быть и лейтенантом.

Командир батальона не ответил ничего. Не будет же он жаловаться на чехословацкое министерство обороны в Лондоне, которое не разрешает ему присваивать офицерские звания толковым сержантам. Какое ему дело до того, есть у них аттестат о среднем образовании или нет. Главное, что это было бы для пользы дела.

По рекомендациям Верховного командования батальон предполагалось задействовать на спокойном участке фронта. Когда генерал Голиков сообщил офицерам штаба, что их часть командования фронта намерена использовать на одном из участков фронта против 2-й венгерской хортистской армии, которая во второй половине января была основательно потрепана у Острогожска и Россоши, то такое решение их явно разочаровало.

— Товарищ генерал, — осмелился обратиться к генералу полковник Свобода. — Не посылайте нас против венгров. С теми у нас не такие большие счеты. Мы хотим воевать против эсэсовских убийц. Мы хотим отомстить им за все страдания, которые они причинили нашему народу. Мы хотим быть, где идут решающие бои.

Генерал бросил на него серьезный взгляд. Он хотел создать щадящие условия для чехословацких солдат и командиров. Таковым, собственно, и был приказ Верховного командования. Ведь они первые и пока единственные союзники на всем советско-германском фронте. Но они сами отвергают какие-либо преимущества. Как же поступить?

— Я понимаю, — произнес он, спустя минуту. — И доложу вашу просьбу Верховному Главнокомандующему.

18 февраля 1943 года около полуночи связной офицер вручил командиру батальона оперативный приказ: 1-му чехословацкому отдельному батальону переправиться по железной дороге на станцию Валуйки. Оттуда ночными пешими маршами прибыть в населенный пункт Борисовка, в сорока километрах западнее Белгорода и поступить в распоряжение командующего 40-й армией генерал-лейтенанта Москаленко. Маршрут движения: Валуйки, Ольховатка, Волчанск, Муром, Бродок, Бессоновка, Борисовка…

Новые пленные, которые поступали в лагерь в Оранках после рождества 1941 года, уже не были такими надменными. Многие подпрыгивали на обмороженных култышках, одеты отвоевавшиеся фрицы были во что попало и смахивали теперь на огородные пугала. Лица заросшие, понурые. Это уже никак не было похоже на армию, которая в течение двух месяцев собиралась «повалить колосса на глиняных ногах», как геббельская пропаганда называла Советский Союз.

Уже в конце 1941 года положение гитлеровских войск, подошедших к Москве, совершенно неожиданно для фашистского командования значительно осложнилась. Армия, кичившаяся своей непобедимостью, остановилась на заснеженных равнинах перед столицей Советского государства, натолкнувшись на героическое сопротивление советских войск. Гитлеровская военная машина начала работать с перебоями, со скрипом. 5 декабря начали наступательную операцию войска Калининского фронта, на следующий день в наступление перешли Западный и Юго-Западный фронты. Роли поменялись: германская армия и соединения войск сателлитов перешли к обороне.

В результате упорных боев к началу января 1942 года советские войска разгромили ударные соединения группы армий «Центр» и отбросили противника от Москвы на 100—250 километров. Враг понес тяжелые потери.

В январе советское командование попыталось разгромить группу армий «Центр» ударами по ее флангам. Только ценой огромного напряжения всех сил немцам удалось избежать полного поражения, но они были отброшены далеко назад и потеряли огромное количество людей и боевой техники.

В то время как советские армии пожинали плоды успешного зимнего наступления, первые чехословацкие бойцы, прибывшие в приуральский город Бузулук, привыкали к суровому континентальному климату и интенсивной боевой учебе.

В конце января 1942 года в советских газетах было помещено воззвание к чехословацким гражданам чешской и словацкой национальности, чтобы они записывались в местных органах власти в чехословацкую воинскую часть. Текст воззвания передали также все советские радиостанции.

В Бузулук стали приезжать первые добровольцы. Некоторые из них изъявили желание вступить в части еще до того, как воззвание было передано гласности. Среди них были пожилые мужчины, пареньки, которые едва достигли совершеннолетия, а также женщины, иногда с детьми.

Добровольцы прибывали почти каждый день. У некоторых путешествие до Бузулука занимало несколько недель. Они были утомлены, ослаблены дальней дорогой. Мороз обжигал им лица, пробирался под одежду. Их размещали в казармах, которые покидали последние подразделения польской армии Андерса.

Каждый приезжавший отмечался сначала в приемном пункте, на улице Чапаева, дом 21. На всех добровольцев заводились анкеты, в которых указывались имя, год и место рождения добровольцев, военнослужащий он или нет, его звание, в каком он служил в армии, как попал в Советский Союз, где жил, чем занимался и так далее.

Прибыли также несколько венгров и немцев. Приемная комиссия отказалась зачислить их в часть. Тогда они обратились к командиру. Людвик Свобода попытался им объяснить, что чехословацкая часть будет воевать против немецких фашистов и она вследствие этого не может принять в свои ряды немцев. Но убедить их не было никакой возможности. Они антифашисты и также хотят сражаться против Гитлера! Командир вынужден был согласиться. Венгерские и немецкие антифашисты были приняты. Вновь прибывшие направлялись на призывную комиссию, эта комиссия рассматривала состояние здоровья добровольцев, их возможность к несению воинской службы в трудное военное время. Особенно критически члены комиссии относились к женщинам. Когда в приказе командира части появилась фраза: «Присваиваю женщинам, зачисленным в часть, звания свободника», то это можно было без всякого преувеличения назвать маленькой революцией в истории чехословацкой армии. В последний раз чешские женщины поступали добровольцами в армию 500 лет назад — во время Яна Жижки.

Те, которые были призваны годными, получили английское обмундирование и все, что к нему еще полагалось, полевую фляжку, вещмешок, ремень, каску, нижнее белье, сапоги и еще бог весть что.

Их поселили в казарме, стоявшей на самом краю Первомайской улицы, откуда до реки Самары было рукой подать.

Недалеко оттуда, на Октябрьской улице, над одноэтажными приземистыми домиками горделиво возвышалось двухэтажное кирпичное здание с большими овальными окнами. Над входом в него висела доска с надписью: «Штаб чехословацкой воинской части в СССР».

Офицеры были размещены в разных местах на частных квартирах. Граждане Бузулука охотно предоставили им комнаты. Факт этот по достоинству может оценить только тот, кто знает, как трудно было найти в Бузулуке свободную комнатку. Ведь в городе жило почти в два раза больше жителей, чем до войны. Кроме рабочих, эвакуированных вместе с заводами, здесь находился и советский гарнизон, располагалось пехотное училище. Его курсанты, идя в строю, при встрече с нашими бойцами, приветствовали их песней:

А наши ребята в ответ запевали:

Или другую: «Травка зеленая, у наших казарм стоят ночью часовые…» С удовольствием бойцы пели и русские песни «Москва моя, любимая», «Широка страна моя родная»… И этим они завоевали сердца бузулучан, которые сначала, надо честно признать, поглядывали на чехословацких военнослужащих с недоверием. Здесь о чехословаках сохранились печальные воспоминания старожил со времен гражданской войны, когда в этих местах орудовали чехословацкие легионеры, вовлеченные в мятеж против большевиков.

В конце января 1942 года дождалась наконец отъезда из Оранок и группа командиров. На станцию для них были поданы два удобных вагона. Во время езды улыбающиеся проводницы разносили чехословацким командирам чай и хлеб. Вагоны прицепляли к разным составам, путь в Бузулук длился несколько дней, потому что преимуществом закономерно пользовались поезда, шедшие к фронту.

На перроне Куйбышевской станции, забитой поездами и людьми, их приветствовал посол Фирлингер с членами военной миссии. На несколько часов вагоны были загнаны в тупик, будущим чехословацким командирам дали возможность осмотреть Куйбышев, бывшую купеческую Самару.

5 февраля ранним утром поезд остановился у деревянного здания бузулукского вокзала. Восемьдесят восемь человек, с любопытством озираясь по сторонам, вышли из хорошо натопленных вагонов на трескучий мороз. Они были дома, в своем новом городе.

Вокзал тогда еще находился не в самом городе, а чуть поодаль. Чехословаки построились в колонну и пошли по притоптанному снегу, обозначавшему дорогу. Впереди показались сани. Когда они подъехали ближе, все увидели сидящего в них подполковника Свободу в белом полушубке и шапке-ушанке.

Он радостно обнял Бедржиха, шедшего во главе колонны. Колонна продолжила путь между низкими деревянными домиками с шапками снега на крышах. Всеобщее удивление вызвал верблюд, впряженный в сани, чинно шагавший по улице. Может быть, многие в этот миг подумали с сожалением: «И куда же нас забросила судьба: в такую-то даль от дома! Как мы будем жить в этом старинном деревянном городке?». Они испытующе рассматривали на тротуарах одиноких пешеходов. Никто не помахал им рукой, никто не улыбнулся.

Может быть, многие из них испытали легкое разочарование. Бузулук не принадлежал к тем городам, которые сразу поражают своим великолепием и благоустройством. Он более походил на большую многонаселенную деревню. Основал его здесь, у слияния рек Самары и Бузулука, в 1736 году царский поручик Бахметьев. Городок выполнял роль крепости от набегов диких кочевых орд. Пять лет в нем хозяйничал атаман казацкого повстанческого войска Емельяна Пугачева. Однажды городок выгорел до основания, но затем снова поднялся из пепла. Бузулук стоял на оживленном торговом пути. По Самаре плыли купеческие корабли в Оренбург и дальше к Волге. В прошлом столетии царь отправлял сюда в ссылку революционеров. И только социалистическая революция разбудила городок от вековой спячки, однако новая жизнь еще не успела изменить его древний лик.

Прежде всего командиров поселили. Часть их расположилась в столовой во дворе штаба, остальные нашли приют в казарме. И конечно, они сразу же надели почти непоношенное обмундирование английского образца.

В тот день после долгих двух лет выматывавших ожиданий, рождавшихся и умиравших надежд они стали настоящими солдатами. Настала минута, которую они так долго ждали, что некоторые уже перестали верить, что такой миг когда-нибудь придет. Униформа была сшита из мягкой шерстяной ткани цвета хаки. Тот, кто работал над ее покроем, наверняка знал, что идет и нравится ребятам: рубашка, брюки с накладными карманами. Офицеры, кроме этого, получили еще брюки галифе из хорошего корда бежевого цвета и канадские ботинки со шнуровкой почти до самых колен. Когда бойцы надели под них теплое шерстяное белье, а сверху шинель, пододели под шапки или под плоские английские каски вязаные шлемы, то в такой одежде свободно можно было выходить на трескучий бузулукский мороз. Вот только ботинки были камнем преткновения. Крепкие, ладно сшитые, они все же более подходили для египетской пустыни. По металлическим шурупам, которыми крепилась подошва, холод быстро проникал к ступням и пальцы коченели, несмотря на несколько пар носков и обмоток. Потом хитрые головы придумали оборачивать ступни газетной бумагой, но и это мало помогало. Но все это будет позднее, а теперь ребята с радостью застегивали бесчисленные пуговицы и пряжки портупеи и ремня.

Ярош, стоя перед открытой створкой окна, залихватски сдвинул пилотку к левому уху. Да, он будет ее носить вот так. Потом прошелся по комнате, не жмут ли новые ботинки. Нет, все в порядке… Он снова посмотрел в стекло, с едва заметным признаком тщеславия полюбовался блеском трех больших латунных звездочек на каждом из погонов. Все были недавно повышены в звании. И офицеры и сержанты. Надпоручик Ярош! Неплохо звучит.

Разумеется, казармы сначала надо было привести в порядок: продезинфицировать, здесь и там что-то подправить, отремонтировать, выскоблить полы, раздобыть матрацы, одеяла…

Через два дня после приезда организационного ядра из Оранок начали работу приемная и призывная комиссии. В Бузулуке уже было записано 214 добровольцев. Постепенно жизнь батальона входила в нормальную колею, становилась полнокровной, подразделения регулярно пополнялись людьми. Первая рота — командир надпоручик Ярош, вторая — надпоручик Лом, третья — надпоручик Янко, пулеметная — надпоручик Дочкал, противотанковая — надпоручик Рытирж, минометная — надпоручик Кудлич, саперная рота — надпоручик Згор, мотоциклетная рота — надпоручик Коваржик, рота связи — штабс-капитан Коутны…

Однако это совсем не просто — делать из добровольцев настоящих солдат, а из солдат взводы, роты, батальон, да еще запасную роту.

В это время как раз ударили сильные морозы. У печек было хорошо, но в поле иногда не было никакого терпения. Бойцы отмораживали щеки, кончики носов. Им приходилось смотреть друг за другом, сигнализировать обморожения. Тогда рьяно начинали тереть побелевшие места рукавицами и снегом. В такое время десять минут занимались плановой подготовкой, а следующие десять минут солдаты и офицеры разогревались бегом трусцой и физическими упражнениями… Иногда из-за большого мороза полевые занятия вообще отменялись.

Следует добавить, что, несмотря на холода, приходилось экономить дрова. Ночью печи не топили. Бойцы поверх одеял накрывались шинелями, на головы надевали вязаные шлемы. К утру стены покрывались инеем, стекла окон изнутри обрастали снегом.

Дрова для отопления приходилось добывать в лесу у Колтубанки. Это означало валить деревья, свозить их на пилораму, пилить… Хорошая работенка для мужчин. Кто еще мог ее делать, когда в Бузулуке кроме бойцов остались только женщины, старики и дети?

Следующая трудность: в батальоне пока что не было достаточно оружия. Всего лишь несколько винтовок и наганов для караульной службы. В марте, едва началось обучение, в ротах изготовили деревянные макеты винтовок. На время стрельб одалживали винтовки и пулеметы.

Временами кое-кто роптал на еду. Три дня-де подряд одна рыба, кашей замучили, а мяса совсем мало дают…

Советский тыл руководствовался одним лозунгом: «Все для фронта! Все для победы!» Этот лозунг имел силу закона, которому подчинялись все.

Но проблемы с материальным обеспечением — не самые главные трудности. Труднее всего воспитать людей, сделать из них боеспособных, дисциплинированных солдат. Офицеры ведут об этом разговоры в столовой перед ужином:

— Ужасно разношерстный состав в нашем батальоне. Возраст солдат колеблется от шестнадцати лет до шестидесяти. Да еще женщины. Это вам не призывники, которых можно причесать под одну гребенку. От всех какого-то одного результата не потребуешь. А стоит только как следует приказать, как тут же натыкаешься на отговорки, спекуляции, хитрости. Как научить их думать по-военному — вот вопрос? Мне кажется, что этого можно добиться только последовательностью, основательностью подготовки и дисциплиной.

— Ты имеешь в виду муштру? Вряд ли верный подход. Дисциплина должна основываться на сознательности и добровольности…

— Добровольность! Ха! Вы идеалист! Превращение занятий в шуточки, паясничание и политизирование — вот она эта ваша добровольная дисциплина на практике. И так слишком много дебатов: чего бы не должно быть, а что должно быть…

В спор вмешался Ярош:

— После окончания занятий наступает свободное время, и пусть каждый занимается тем, чем хочет. Это меня не интересует. Но во время занятий конец всяким шуткам. Все должны заниматься только делом.

— А после занятий ты, значит, разрешишь и заниматься всем, чем угодно? Митинговать, критиковать, подрывать тебе авторитет?

Ярош встал и отрубил:

— Все это болтовня. Мой авторитет никто подрывать не будет. Из тех людей, которых дали мне в подчинение, я сделаю хорошую пехотную роту. Если я дам моему солдату приказ, то он его обязательно выполнит. А думать он может все, что хочет. И политиковать у меня никто не будет.

— Если солдат не представляет четко, за что он сражается, то это, по-моему, плохой солдат, даже если он выполняет приказы, — бросил мрачный поручик Франк. Ярош резанул его взглядом, набрал в легкие побольше воздуха, как будто собираясь возразить, но потом выдохнул через нос задержанный воздух и промолчал. Он только поджал и вновь расслабил губы, размышляя над сказанным Франком.

— Так ты утверждаешь, — донеслось с конца стола, — что наши солдаты не знают…

— Не знают, — твердо сказал Франк. — Идите и послушайте их.

Бойцы действительно не имели четких представлений о будущем. Чехи из Чехии, из Моравии, чехи с Волыни и чехи, проживавшие в Советском Союзе, которые по-русски говорили гораздо лучше, чем по-чешски, словаки, закарпатские украинцы, люди всевозможных профессий и политических убеждений, католики, протестанты, атеисты, евреи… Среди бойцов были и венгры, поляки, немцы. Эмигранты и постоянно проживавшие в Советском Союзе. Коммунисты и антикоммунисты, индифферентные в политическом плане элементы. Военнослужащие и гражданские лица. Мужчины всех возрастных категорий. Женщины… Этой пестрой смеси человеческого материала никто до сих пор не объяснил, на что, собственно, нацелено движение Сопротивления. Куда едет тот поезд, в который они сели? Какой будет новая Чехословацкая республика? Такой же, какой она была до войны? Нет, она должна быть лучше, справедливее. А будет ли вообще существовать самостоятельная Чехословацкая республика? Необходимо было также, чтобы бойцам и командирам кто-нибудь доходчиво объяснил, какой, собственно, смысл имеет формирование чехословацкой части здесь, в Бузулуке? Почему каждое утро они должны вскакивать с кроватей в шесть часов утра, зачем на морозе нужно отрабатывать повороты на месте и в движении и отрабатывать ружейные приемы с деревянными винтовками, уподобляясь маленьким детям? Да и что смогут сделать на таком огромном фронте, протянувшемся от Балтийского до Черного моря, несколько сотен чехословацких солдат? Кое-кто поговаривает, что чехословацкая часть отправится вслед за поляками куда-то на Средний Восток. Правда ли это? Никто не знает.

Напрасно командир батальона на совещании офицеров категорически заявляет: «Я запрещаю политические дебаты, споры, критику командиров в ротах!» Под колпаком воинской дисциплины и порядка продолжают бушевать страсти. Чехам, имеющим советское гражданство, противно обращаться к офицерам: «Пан поручик, пан штабс-капитан…» Они привыкли употреблять слово «товарищ». Многие из них служили в Красной Армии. И вот теперь они были вынуждены вживаться в буржуазные порядки. Даже коммунисты из числа политических эмигрантов, приехавшие сюда из разных мест, раздумывают, правильно ли они поступили, вступив в часть, в которой командуют буржуазные офицеры, подчиняющиеся чехословацкому генералитету в Лондоне? Они тайно собираются, как заговорщики, советуются, устраивают собрания.

Почти все смотрят на офицеров сквозь пальцы. Их считают преторианской гвардией буржуазии, которая должна обеспечить лондонскому правительству Бенеша захват власти на освобожденной территории. Офицеры же, в свою очередь, видят в своих критиках подрывные элементы, которые хотят захватить часть и большевизировать ее.

Возникает двустороннее недоверие, даже вражда, которая порождает дискриминацию коммунистов на призывной комиссии и придирки во время занятий.

Но Клемент Готвальд уже подписал директиву для коммунистов бригады:

К этому времени в Бузулуке добился значительного авторитета известный коммунист доктор Б. Врбенский, который, уже будучи коммунистом, был назначен членом Государственного совета. Он получил звание майора и как член чехословацкой военной миссии часто приезжал к бойцам в Бузулук. Он говорил им:

Он договорился с подполковником Свободой о создании культурной комиссии, о получении журналов и газет и о некоторых вещах, касающихся медицинского обслуживания бойцов части… Они сошлись быстро. Свобода даже предложил ему поселиться вместе с семьей в одном из домов гарнизона.

Опытный политик, образованный, культурный человек, доктор Врбенский сразу заметил положительные человеческие качества командира части и в письме к Готвальду выразил мнение, что если коммунисты завоюют на свою сторону этого человека, то они сделают хорошую работу для дела социализма.

Так же глубокомысленно Врбенский рассуждает и о молодых офицерах.

«Фрицеком» коммунисты звали Рейцина.

Между тем Московское руководство КПЧ направило в часть капитана Ярослава Прохазку. Он должен был возглавить партийную организацию части и направлять ее деятельность соответственно директивам Готвальда.

Речь шла в основном о том, чтобы помочь сделать из чехословацкой части формирование, которое бы достойно представило Чехословакию и наполнило живым содержанием союз с СССР, без которого немыслимо было освобождение республики, так же как и дальнейшее ее существование в качестве народного государства.

Да, конечно, делались попытки призывной комиссией закрыть доступ в часть некоторым коммунистам под предлогом их состояния здоровья. Этот довод фигурировал чаще всего. Положение было исправлено после решительного вмешательства командира.

Когда попытка воспрепятствовать приему в часть коммунистов провалилась, эксперты лондонского правительства, среди которых особенной ретивостью выделялся майор Паты, направили свои усилия на то, чтобы их, по крайней мере, изолировать. Сенатор Йозеф Юран, например, в звании свободника был направлен в Баку для приема военных материалов, направлявшихся для чехословацкой части по Каспийскому морю. И капитан Прохазка сначала был зачислен в часть интендантом, пока командир батальона после замечания по этому поводу посла Фирлингера, не отменил приказ о назначении его на эту должность. Прохазку назначили руководителем культурно-просветительной работы. Ярославу Досталу, который до этого сражался в Красной Армии и принимал участие в обороне Москвы, после долгих дебатов все-таки отказались оставить звание подпоручика, то есть младшего лейтенанта, заслуженное им в боях, и он вынужден был служить рядовым. То же самое произошло с Маутнером, Виммером, «Испанцем» Венделином Опатрны и другими.

Иногда их просто бесило оттого, что они, члены коммунистической партии, вынуждены собираться украдкой, чтобы никто не знал, и где — на территории Советского Союза! Но делать было нечего. Чехословацкие уставы и предписания запрещали деятельность в армии политических партий, и коммунисты понимали, что если они этот принцип нарушат, то у господ появится предлог в целях соблюдения демократичности разрешить в части функционирование и других политических партий: социал-демократической, социалистической, аграрной, народной и бог знает еще каких.

Им было нелегко. Некоторые офицеры открыто насмехались над ними, преследовали:

— Вы вот говорите, что в армии самое важное — это мораль и сознательность, так? Тогда марш-бросок на двадцать километров с полной выкладкой будет для вас, морально закаленных, сущим пустяком, не так ли? Проверим это на практике.

Злись не злись, а приказ надо выполнять.

Однако коммунисты и в таких условиях не теряли воодушевление и энтузиазм. Их была всего лишь горсточка, чуть больше пятидесяти человек, но в каждодневных разговорах с бойцами они стремились завоевывать себе авторитет, изменять неправильные взгляды на цели национально-освободительного движения, помогать бойцам правильно понимать советскую действительность и выводить на чистую воду распространителей антисоветских измышлений. За такими они пристально следили. Было там несколько провокаторов, которые сеяли ядовитые слова: «Андерсовцы вовремя пронюхали, что к чему, и дали деру. Как только немцы возьмут Крым, мы даже выбраться отсюда не сможем».

Агитация была главным оружием коммунистов. Каждый день страстные дебаты. Стараясь быть примером для остальных, они помогали друг другу и строго следили за тем, чтобы в их собственных рядах не было никаких нарушений дисциплины и порядка. Коммунисты научились использовать все легальные возможности для политико-воспитательной работы. Они постепенно завоевали такие позиции, которые позволили им эффективно влиять на всех военнослужащих части, от простых солдат до самого командира. Путь к этому им открыл в начале мая майор Богуслав Врбенский. Он написал командиру батальона письмо, в котором аргументированно изложил необходимость организации культурно-просветительной работы:

В апреле солнце начало греть, как печка. Снег быстро растаял и луга у Самары зазеленели свежей ярко-зеленой травкой.

С каждой неделей бойцов становилось все больше. По утрам роты выходили с казарменного двора, окруженного приземистыми строениями, и отправлялись по дороге, которая в зависимости от времени года была то грязной, то сухой и утрамбованной. Программа обучения была обширной. Занятия в поле физической подготовкой, марши, тактика, стрельбы, ружейные приемы для ближнего боя, лекции. Будущим фронтовикам предстояло научиться многому.

Вечером, когда роты возвращались, у бойцов ноги заплетались от усталости. В казарме они сбрасывали с болевших от нагрузки плечей вещмешки, чистили и смазывали винтовки, чистили ботинки, приводили в порядок одежду…

Надпоручик Ярош зорко следит за тем, чтобы все делалось основательно, как положено. Он прохаживается рядом с подчиненными, заложив большие пальцы рук за ремень. Его строгий взгляд автоматически ставит солдата по стойке «смирно». Некоторые занятия он проводит сам лично. На берегу Самары на специальной подставке укрепили школьную доску. Надпоручик Ярош чертит мелом и поясняет: «Прицельная линия — это линия, которая соединяет глаз, прицел, мушку и цель, а траектория полета — это та линия, которую описывает пуля. Ясно?»

Или в другой раз: взводы в колонне по четыре с винтовками на плечо отрабатывают походный марш, глотая пыль. Надпоручик Ярош в каске, расставив ноги, смотрит на свою роту со стороны.

— Выше головы! Грудь вперед, животы убрать!

Все же он их немного вымуштровал. Два месяца назад, когда свирепствовали морозы, из-за которых на несколько дней даже пришлось прекратить наружные занятия, на роту, шедшую строевым шагом, было смотреть ужасно! У него в роте были новобранцы, которые в армии не служили и никогда винтовку в руках не держали. Он изрядно погонял их по снегу: «Короткими перебежками вперед! Еще раз. Резко поднялись, вперед, залечь! Левое колено, левый локоть… Прижались к снегу, голову спрятать! Ноги не поднимать! Пятки прижимаем к земле, чтобы противник ваш их не срезал очередью».

Он был неистощим. Преодолевал вместе с солдатами полосу препятствий, лично показывал и объяснял, чего он от них добивается. Гранату он метал за восемьдесят метров. Один только Ярда Перны в батальоне мог метнуть дальше него. Когда однажды в степи их захватила разбушевавшаяся метель, Ярош как будто даже обрадовался, что природа приготовила им такое тяжелое испытание.

— Отставить стоны! Вы же все мужчины, разве не так!

Один из солдат остановился, ослабевший, понурый, дышит тяжело.

— Что случилось? — крикнул Ярош.

— Я больше не могу.

— Я не слышал, что вы сказали! Вперед!

Солдат заскрипел зубами и мысленно, очевидно, крепко выругался, но потом вскинул голову и продолжил движение.

— Как я из вас сделаю боеспособную роту, одному богу известно, — бранился Ярош. — Пока что вы еще куча кирпича, из которого предстоит построить хороший дом.

Ярош ужасно не любит белоручек и лентяев. Но особенно действуют ему на нервы ученые умники из среды политической эмиграции. Мастера произносить высокопарные речи, для армии они были нулем. Стоит дать задачу потяжелей, как они тут же начинают вопить, искать различные отговорки и уловки. Коммунисты тоже ему не совсем по душе, но они стараются добросовестно выполнять свои обязанности. И в сержантской школе у него их несколько. Он знает о них. Один командует отделением, свободник, но ему бы он не побоялся доверить и взвод. Всегда чист и опрятен, все схватывает на лету, а по вечерам еще успевает и учиться. Помогает товарищам, объясняет то, что им непонятно. Он всегда среди первых. И что особенно важно, в нужную минуту он обладает способностью воодушевить бойцов, повести их за собой. Хоть он и коммунист, но солдат отличный. Честь ему за это и хвала. Ярош считает пустой болтовней, что коммунисты хотят отстранить офицеров и захватить командование армией, чтобы иметь возможность совершить потом социалистическую революцию. Нам нужны хорошие солдаты. Впереди фронт, где по-настоящему с противником могут сражаться только хорошо обученные роты. Только так мы можем смыть позор мюнхенской капитуляции. Чтобы никто в мире не думал, что мы отдали республику немцам потому, что наша армия ничего не стоит.

Может быть, он и не знал, что по своим взглядам был очень близок к коммунистам. Ближе, чем сам он полагал.

Хороших солдат надпоручик Ярош всегда ценил. Все остальное его касалось в меньшей степени.

Когда в Бузулуке открылась офицерская школа, в которую записали большинство сержантов из рядов оранецких ветеранов, свободник Иржи Ветвичка, который относился к их числу, подумал, что в эту школу могли бы записать и его. Несмотря на то, что он в период республики был обыкновенным рабочим в ловосицком порту и имеет только начальное образование. До войны ему бы, конечно, и мысль такая никогда не пришла — стать офицером, но теперь эта идея неотступно преследовала его.

Взвод как обычно прибыл с полевых занятий на казарменный двор. Сегодня в учебном порядке им командовал он.

— Взвод, стой! Разойдись!

Шестьдесят пар запыленных тяжелых солдатских ботинок затопало по двору.

Ветвичка не видел, что от дверей на него устремлен орлиный взгляд начальника сержантской школы надпоручика Яроша, И хорошо, что он этого не заметил, потому что неподвижное лицо Яроша, словно вырезанный из титульного листа боевика об индейцах лик индейского вождя, поколебал бы его уверенность. Одним своим взглядом Ярош мог подчинить человека.

И только когда свободник дал команду «разойдись» и бойцы разлетелись в разные стороны, точно воробьи, Ветвичка обнаружил стоявшего у двери Яроша. Он вытянулся перед командиром и начал докладывать:

— Пан надпоручик…

— Вольно! — бросил Ярош, не меняя выражения лица, и подошел ближе.

Вокруг сновали бойцы, ревностно отдавая честь командиру, но Ярош вел себя так, будто их не замечал. Он подождал, пока последний солдат не скрылся в коридоре и заговорил:

— Ты знаешь, что производится набор в офицерскую школу?

— Да, пан надпоручик.

— Я дал команду «вольно», так не стой, черт возьми, как бревно! — повысил Ярош голос, но тут же снова перешел на дружеский тон: — Ты не хочешь в эту школу?

— Хочу! — вырвалось само собой у свободника. — Но со мной об этом никто не говорил.

— Я думал, что ты не хочешь.

— Я, я был бы очень рад…

— Да? Гм. Тебя кто-то вычеркнул. Я полагал, что ты передумал.

— Наверное, я кому-нибудь не угодил.

— Как не угодил?

— Ну, вы же знаете… — выдавливал из себя Ветвичка. — Тогда в Оранках… помните, как я к вам влетел в сочельник…

Ярош махнул рукой:

— Это ерунда. А еще у тебя ничего не было? Ни в какие серьезные переделки не попадал?

Ветвичка замотал головой:

— Нет. По крайней мере, я сам об этом ничего не знаю… Может, где-нибудь ляпнул не то…

— Гм, — хмыкнул Ярош, — так, значит, ты говоришь, что хочешь пойти в эту школу.

— Хочу, пан надпоручик, только справлюсь ли? Ведь у меня нет… среднего образования.

— Среднее образование еще не делает солдата.

Разговор окончился. Свободник попросил разрешение идти и, четко повернувшись кругом, направился к входу в казарму.

Вечер. Дежурный по школе десятник кричит:

— Юра, тебя вызывает командир!

Ветвичка постучал в дверь кабинета, как любил Ярош. Потом, четко, печатая шаг, вошел и щелкнул каблуками:

— …прибыл по вашему приказанию!

Ярош оторвался от бумаг, лежавших на столе, откинулся на спинку стула и сказал:

— Так, стало быть, зачислили тебя в офицерскую школу.

Армия — это, конечно, не только занятия, чистка оружия и обмундирования, уборка помещений. Это также и прогулки, минуты отдыха… И во время войны у них оставалось немного времени на танцы в столовой, прогулки с девушками по парку имени Пушкина, где по воскресеньям играл батальонный оркестр, или по берегу реки, поросшему высокой шелковистой травой, пряно пахнущей цветущей полынью. Были у бойцов и командиров и другие интересы: книги, театр, кино, ну и, конечно, спорт. Молодежи просто необходимы динамизм, проба физических возможностей. Разве мог Отакар Ярош, несмотря на свою занятость, упустить возможность участия в каких-либо соревнованиях.

В Мельнике в свое время он занимался всем, что развивало его силу и ловкость. Он играл за спортивный клуб «Мельник» в юниорских футбольной и хоккейной командах. Быстрая, жесткая, темпераментная игра, изобиловавшая силовыми единоборствами, соответствовала его характеру. Сохранилась фотография, снятая перед матчем в Рокищанах в 1934 году. Вот что вспоминает товарищ Яроша по команде:

А сколько часов было проведено в спортзале! Сначала в школьном, потом в спортклубе. Он был отличным гимнастом, все упражнения выполнялись им с какой-то страстью, полной самоотдачей. Каждый год юниоры — мельницкие чемпионы по гимнастике — ездили в Прагу — Либень на областной чемпионат. И на каждом таком соревновании Ота Ярош пробивался в число сильнейших. Разумеется, он входил в основную группу, члены которой демонстрировали свое мастерство перед зрителями.

В 1928 году — Ота часто вспоминал об этом случае — мельницкие гимнасты разучивали в честь десятой годовщины республики коллективное гимнастическое упражнение, которое они должны были выполнять в костюмах древнегреческих воинов и, разумеется, с мечами. Занятия проходили на спортплощадке. Рядом с ней находился небольшой огородик, принадлежавший начальнику спортклуба. Взгляды гимнастов притягивал великолепный созревший арбуз. И Ота не выдержал. В перерыве он перескочил через невысокий забор и сорвал арбуз. Он прибежал на площадку и победно прокричал: «О, дети Эллады! Посмотрите, что у меня!» Обрадованные друзья бросились к нему и в мгновение ока арбуз был разрублен деревянными мечами античных воинов. Конец у этой истории был не совсем приятный: всю компанию гимнастов отстранили от дальнейших занятий. И только после длительного перерыва, когда об уничтоженном красавце арбузе немного забыли, над гимнастами смилостивились и разрешили вновь тренироваться в клубе. Боже мой, где же остались эти милые славные времена юности?!

В Бузулуке образовались две волейбольные команды, которые постоянно соперничали между собой. Сержанты против офицеров. Офицеры, как правило, проигрывали, хотя за них и играл Ярош. В конце концов почему начальники должны всегда быть лучшими? К тому же сержанты играли действительно хорошо, а проиграть сильному сопернику в упорной борьбе — в этом ничего зазорного нет.

И еще одно любил Отакар Ярош — оружие. Получив шестизарядный наган, новый, цвета воронова крыла, с ребристой деревянной рукояткой, он весь его разобрал, любовно протер тряпочкой каждую деталь, потом со знанием дела снова собрал. В минуты отдыха Ярош иногда вынимал его из кобуры и целился в лампу, дверь…

Однажды он задержался в офицерской столовой с друзьями до поздней ночи. Никто точно не знает, как это случилось. Ярош встал, раскрыл кобуру и вытащил свой наган…

Над дверью висела картина. Дешевая репродукция. Небольшой пейзаж. Неизвестно, то ли кто-то засомневался в искусстве Яроша как стрелка, то ли надпоручику самому взбрело в голову пострелять, известно одно, что в качестве мишени он выбрал именно эту картину. Оглушительно треснул выстрел, потом второй. Картина покосилась, в двух местах в ней ясно были видны дырки.

Подполковник Свобода приказал расследовать происшествие. Вызвав затем к себе надпоручика Яроша, он резко спросил его:

— Вы стреляли в столовой по картине?

— Так точно, пан подполковник.

— Вы способны на такое хулиганство? — распалился седоволосый подполковник. — Вы, Ярош, лучший командир роты?!

— Я был не трезв, пан подполковник, и очень сожалею о случившемся.

— Я должен вас наказать. И остальных тоже. Я объявляю вам неделю домашнего ареста. Все время от отбоя до подъема будете находиться в моем кабинете. Идите!

— Есть!

Надпоручик Ярош с каменным выражением лица щелкнул каблуками, повернулся и вышел. Он знал, что командир наказал его по справедливости.

Ярош никогда не страдал от безделья. У него не было на это времени. В свободное время он с удовольствием делал из дерева различные предметы: рамку для портрета, фигурку какую-нибудь, трость. За таким занятием он мог бы, наверное, проводить целые часы. При этом он по-детски выпячивал губы, как будто свистел. Многие из своих творений он развесил на стенах в своей бузулукской квартире и при случае любил ими похвалиться. Он также любил фотографировать, с удовольствием собирал старые вещи. Его привлекали красивые, интересные вещи: стройная, точно нарисованная, церквушка, деревянный деревенский домик, украшенный резьбой, романтически укромные уголки.

Однажды, это было еще в Суздале, он пошел с Коваржиком побродить по округе, зашли в одну деревню. Их внимание привлек старый дом. Хозяин пригласил их в горницу. Ярош с интересом смотрел на стены, потолок, внимательно осмотрел стол, лавки, печь. По комнате шустро ходила красивая с косами девушка, лет пятнадцати, и поглядывала на гостей. Не успели они и глазом моргнуть, как на столе появился чайник, чашки… Когда Ярош с Коваржиком сердечно простились с хозяевами и вышли из дома, Ярош бросил:

— Правда, красивая? Ты заметил?

— Что ты, Ота! Ведь она же еще ребенок!

— Какой ребенок? Я говорю об иконе, что висит а углу. По-моему, ей лет сто пятьдесят…