Эллада

Пастух

За водоразделом чувствовалось присутствие человека. Голый склон представлял собой не успевшее оправиться после летней жары пастбище. Кустарник, нижние ветви деревьев на опушке были безлистными, торчали обглоданными прутьями. Анаксимандр направился поперёк склона, оставляя для себя возможность в случае опасности скрыться в лесу.

Пройдя около полусотни плетров[33], сторожким взглядом отыскал козье стадо, производившее опустошение окрестностей. Остановившись, пригляделся и приметил пастуха, сидевшего под кустом и, очевидно, давно наблюдавшего за ним. От стада и пастуха его отделяло не более трёх плетров, пока Анаксимандр раздумывал, подходить ли к пастуху, от стада к нему устремились три лохматых пса. Анаксимандр остановился и что есть мочи крикнул:

— Пастух! Уйми своих демонов! Я один и иду с миром!

Всё же, приготовившись к защите, взял одно копьё наподобие палки.

Козий пастырь встал, приставил ладонь козырьком ко лбу, разглядывая пришельца. Но, очевидно, уши служили ему лучше глаз, и Анаксимандр, глядя на приближающихся свирепых псов, прокричал во второй раз. Пастух издал звук, похожий на шипящий свист и который Анаксимандр едва различил, но псы, находившиеся совсем рядом, остановились, опустили морды и позволили путнику продолжить движение, тем не менее всем видом показывая, что они рядом и каждый миг начеку. Анаксимандр, сторожко вглядываясь в приземистую фигуру, приблизился.

Пастух оказался седобородым стариком, опирающимся на увесистую клюку, и также испытующе вглядывался в подошедшего путника.

— Хайре, добрый человече! — произнёс Анаксимандр со всей возможной доброжелательностью.

— Хайре! — ответствовал пастух, продолжая разглядывать незнакомца.

— Мир и благоденствие дому твоему и семейству, — продолжал Анаксимандр, гадая, какое впечатление произвёл его необычный наряд на престарелого простолюдина. Враждебности лицо старика не выражало, только вполне объяснимую настороженность. Закончив приветствие, протянул руку.

Старик принял рукопожатие, добродушно ответил:

— Пусть и твоему дому и семейству сопутствует благополучие и мир, — и на правах хозяина продолжал: — Не притомился ли, путник? Присядь, отдохни, утоли голод и жажду.

Пастух цыкнул на собак, и те послушно отошли к стаду. Анаксимандр охотно присел. Старик устроился рядом, вынул из торбы ячменную лепёшку, козий сыр, чеснок, солёные маслины, глиняный лекиф, приглашающе повёл рукой:

— Угощайся, — и первым преломил лепёшку.

Путник не заставил себя долго упрашивать и отправил в рот горсть маслин — организм истосковался по солёному. Старик был небогат, скорее беден, в лекифе оказалось сильно разбавленное вино, вернее, вода, закрашенная вином. Утолив голод, гость приступил к вежливому разговору:

— Далеко ли твоя деревня, старик? Чьих коз пасёшь?

— Деревня моя там, — старик показал за лесистый отрог горы. — А козы Фидиппидовы, Неокловы, ну, и мои тут же.

— Богато ли живёте? Чем пропитание добываете?

— Да какое наше богатство? — усмехнулся старик. — Репа с чесноком на огороде, да пара коз. Держат люди и виноградники, и ячмень сеют. В горах земля скудная, пастбища бедные, сильно не разбогатеешь. Это там, в долинах, люди живут, а мы с голоду не пухнем, и то ладно. А я и вовсе коз пасу. Стар стал за плугом ходить да землю мотыжить. Хорошо, собак выучил, а то бы и коз пасти не смог.

— А что, от войны прибытку не имеешь?

Старик хмыкнул, потрепал гостя по плечу.

— Какой у землепашца прибыток от войны? Ходил и я на персов. Так это когда было? Тогда персы, как саранча, Элладу заполонили. Тогда не о добыче думали, как бы отчину оборонить, в живых и то не чаяли остаться. А как в походы стали ходить, я уж состарился для военного дела, да и руку мне персы рассекли. Вроде зажила, а прежней силы не стало, сейчас и вовсе плеть плетью. Не пахарь, не воин, только и осталось, что коз пасти. Вот такие мои дела. А ты кто будешь, добрый человек? Издалека ли идёшь?

Анаксимандр рассказал заготовленную историю, в общих чертах отражавшую действительные события.

— Я из Ионии, из Милета. Торговлей кормлюсь. В Аттику приехал розовое масло продать, амфор, изделий лакедемонских кузнецов закупить, в Милете сбыть. Да вот лихие люди ограбили, товар весь отняли, деньги. Сам чуть жив остался. Избили до беспамятства, бросили в лесу нагого. Очнулся, не помню, где я, куда идти. Верно, крепко по голове саданули. Не помню, сколько дней по лесам блуждаю. Как теперь домой доберусь? Ни одежды, ни денег, ни друзей, — он горестно покачал головой, ожидая, как старик воспримет его рассказ.

Старик заметил простодушно:

— Вишь как, богатым тоже не сладко приходится. И как там у вас, в Милете? После персов отстроились? Как под персами жилось? Ты человек, как вижу, не молоденький, должен помнить. Я ещё молодой был, даже не женатый, водили афиняне триеры на помощь Милету, да ни с чем вернулись. Разбили персы и афинян, и ионийцев. Помнишь те времена?

— Как же не помнить? Помню кое-что. Я тогда совсем малым ребёнком был. Да то, что персы с Милетом сотворили, и младенцы на всю жизнь запомнили. Пожгли мидяне город, камня на камне не оставили, а сколько народу погубили, в рабство угнали, сосчитать не возможно. У меня отец после той битвы увечным остался. Из всех детей только я выжил. Брата, сестру в рабство угнали. Что с ними сталось — неизвестно, так и сгинули. Но и мы своего часа дождались, вернули долги варварам. — Анаксимандр отстегнул циновку, показал шрам. — Вот отметина с тех пор. Достал-таки меня перс копьём. Это уже когда на суше бились, зачали-то на кораблях. Но успел я поквитаться и за отца, и за сестру, и за брата, и за мать. А Милет? Милет отстроили, и дома, и храмы, и порты. Да уж нет того счастья, что было. И хиреть не хиреет, и расцвести не расцветёт. Старые люди так говорят, сам-то я тех времён не знаю. С Афинами, конечно, Милет не сравнить.

— И как рана? Зажила? — с явным интересом спросил старик.

— Хороший врачеватель попался. Всё зажило, только шрам остался.

Козы, поедая траву на полянах, объедая кустарники, углубились в чащу. Собаки, не дожидаясь окрика хозяина, лениво поднялись, с предостерегающим лаем вернули ослушниц на опушку.

Прошло пять Олимпиад, повзрослели дети, родившиеся после нашествия, а война, полыхавшая на просторах Эллады, продолжала занимать умы, волновать опалённые души и геоморов[34], и ремесленников, и эвпатридов[35].

— Веришь ли, нет, — продолжал вспоминать старик, — вернулись домой, одно голое пепелище нашли. Всё разграбили подчистую. Горшки, и те растащили. Что унести не смогли, побили, пожгли. Виноградники попортили, повырубили. Варвары, одно название. Да разве у эллина поднимется рука виноградную лозу рубить? Это ж дар божий, самого Диониса подарок.

— Где прятались, в горах? — спросил милетянин.

— В Афинах. Надеялись за стенами укрыться. Да, где там, пришлось на Саламин переправляться.

— Руку тогда повредили?

— Да нет, позже. У Платей. Слышал, какая сеча была?

— Как же, как же. Слухом земля полнится. А дети твои, что ж?

— Дети, дети… — старик вздохнул с присвистом, посмотрел на небо, помолчал. — Дочки замужем. Сыновья, как срок подошёл, как ушли с персами биться, так я их и не видел. Старший на Кипре погиб, а младший нынче, в Египте голову сложил. Вот тебе и ответ, какой землепашцу прибыток от войны. Это городским богатеям рабы нужны, побольше да подешевле. У нас земля — кормилица, нам мир нужен.

Пастух и путник помолчали, думая каждый свою горестную думу. Огнедышащая упряжка давно добралась до зенита и будто остановилась. Её возничий словно старался напоить землю теплом перед близившейся непогодой и не торопил коней. Анаксимандр почуял: воспоминания о днях, наполненных повелительными звуками авлосов[36], направляющих чеканную поступь фаланг, пением боевого пеана, звоном мечей, свистом стрел, доставляют удовольствие старику и, стараясь расположить к себе возможного спасителя вниманием и участливостью, продолжил расспросы.

Старик некоторое время следил за парившим в небе орлом и вдруг ошарашил успокоенного путника:

— Я так думаю, беглый ты раб. Лихие люди, что тебя ограбили, самого тебя на Лаврионовы рудники продали, а ты сбежал. Пришёл ты с той стороны, говоришь, купец, а у самого руки огрубелые, не купеческие. Так ли?

— Так, но я вправду купец, — коротко ответил беглец, с замиранием сердца ожидая дальнейших действий пастуха. Одно его слово, и псы не позволят и шагу ступить.

— Ты меня не бойсь, — наконец вымолвил старик. — Я тебя не выдам. Единого мы с тобой племени, на одном наречии разговариваем. И с персами ты бился, я их отметины знаю. Ежели человек кровь за Элладу проливал, не может он рабом быть, так я понимаю, несправедливо это. Да и боги постановили эллинам свободными жить. Так что, будь спокоен, не сомневайся, не выдам.

— Помоги мне, — проговорил Анаксимандр хрипло, с натугой выдавливая слова, понимая, что нечем бедняку помочь ему, разве сыром, да лепёшкой чёрствой ячменной поделится. И безрадостен стал солнечный день, и усталость от ходьбы навалилась. — Помоги, я тебе отработаю.

— Чем же ты мне отработаешь? — с беззлобной насмешливостью спросил старик. — Ремесло какое-нибудь знаешь?

— Купец я, — обречённо ответил Анаксимандр. — Грамоту знаю. Мечом, копьём владею, военную науку не забыл, — говорил, и сам понимал, что про военную науку можно не вспоминать.

Старик хохотнул.

— Ну, в моём хозяйстве грамота нужна, чтоб горшки пересчитывать, дак это я и сам умею. Думаю, в деревню идти тебе несподручно, враз беглого раба признают, люди ведь разные, старосте донесут, тот словить прикажет.

Кряхтя, старик встал, приставив ладонь козырьком ко лбу, оглядел стадо. Козы не давали набрать пастбищу силу после летней суши, ежедневно объедая траву, и от голода так и норовили уйти в лес на обед хищникам.

— Видок у тебя, купец, страхолюдный. Кто ты таков, за стадий признать можно, — повторил старик. — И сказать мне сельчанам про тебя нечего. Кто поверит, что старый Писандр купил раба или нанял работника? И родичей моих сельчане наперечёт знают, не соврёшь. Но помогу я тебе. Одёжу принесу, еды, сыру там, лепёшек. Путь обскажу, не сомневайся, в беде не брошу. Идти тебе на побережье, а там перебираться на Эвбею. На Эвбее на зиму устроишься в работниках у кого, да хоть в кузню. Мужик ты крепкий, возьмут молотом стучать. Только подолгу на одном месте не живи, начнут приглядываться, что-нибудь заподозрят. Нынче домой тебе не попасть. Пока дойдёшь, последние корабли уйдут. Перезимуешь, весной или наймёшься гребцом, или, может, денег заработаешь. Вот такой мой совет тебе. Я тебе помогу, ну, и ты мне помоги, коль обещал. Завтра принесу топор, дров мне наготовишь, не то опять всю зиму со старухой мёрзнуть придётся. Веришь, нет, все щепки пожгла, обед приготовить не на чем. Дров наготовишь, я быков найму перевезти, погрузить поможешь. Ну, что, уговор?

— Уговор, — с радостью ответствовал Анаксимндр, протягивая руку, и тут же проворчал: — Ножницы завтра принеси, волосы да бороду подстричь.