Энола Холмс и загадка розового веера

Глава четырнадцатая

Мне следовало проявить величайшую осторожность — иными словами, выбрать наиболее изощренную маскировку, поскольку я намеревалась отправиться в крайне опасное место.

Туда, где меня могли узнать.

А вдруг я все же не сумею...

Никаких «а вдруг», Энола. Одевайся.

Сказать легче, чем сделать. Мне предстояло надеть на себя личину леди, для чего мне требовались тонкая нижняя рубашка из хорошей льняной ткани и такие же панталоны, чтобы корсет не слишком врезался в кожу; конечно, сам корсет из плотного хлопка и стальных пластин (разумеется, не слишком туго затянутый, но чтобы мог поддержать все мои подушечки и подкладки, которые дарили мне фигуру «песочные часы» и служили для хранения полезных вещиц и припасов); мягкий чехол на корсет; несколько шелковых нижних юбок; платье для прогулок — лазурное, с полутурнюром и с рюшами, дополненное легким жакетом — в таких дамы обычно ходят за покупками; шляпка в тон платью, носовой платочек с вышивкой, перчатки, гамаши на сапожки, собственно, мои лучшие сапожки и, само собой, зонтик. Весить все мое «обмундирование» будет фунтов пятнадцать, не меньше.

И это еще не все.

Я должна была стать не просто леди, а настоящей красавицей, чтобы никто и ни за что не узнал во мне Энолу.

Для этого следовало убрать волосы — еще одну деталь внешности, которую мне не повезло разделить с Шерлоком, поскольку выглядели они печально и тускло, напоминая по цвету сухую древесную кору, — на макушку и закрепить невидимками, а затем спрятать под пышным каштановым париком, к которому я уже приладила шляпку. На лоб должна была спадать кудрявая челка — de rigueur, необходимая деталь: ведь такую же челку носила принцесса Александра, — а на губы, щеки, веки и ресницы я вынуждена была как можно незаметнее нанести средства, порицаемые благородным обществом.

После долгих упражнений с кисточками и мазями, а также, вероятно, благодаря крови семьи Верне, текущей в моих венах, я наконец научилась — по крайней мере я на это надеюсь — накладывать макияж таким образам, что его принимали за естественную красоту.

Лишь на этом мои приготовления закончились.

К середине дня я так ничего и не поела, но времени на это не было, поскольку лучшая моя зацепка (на самом деле далеко не самая надежная, учитывая, что по Лондону ездит около двух тысяч наемных экипажей, а моя дурная голова не сумела удержать номер того, которой был мне нужен) требовала определенной точности: кебмены обычно держались одной и той же стоянки, и я собиралась начать поиски в том же месте и в то же время, где в последний раз видела экипаж, в котором увезли леди Сесилию.

Только один человек мог рассказать мне, где она: кебмен, который отвез ее и двух гарпий на торговую улицу, а затем, вероятно, доставил домой. И искать его следовало возле первой Общественной дамской комнаты Лондона на Оксфорд-стрит. В том самом месте, где, вот незадача, мой брат Майкрофт — вполне вероятно — искал меня.

«Не торопись, — напомнила я себе, спускаясь с подножки кеба, в котором прибыла на Оксфорд-стрит. — Переступай птичьими шажками. Верти в руках зонтик. Ты красивая леди в модном платье, приехала за покупками».

Так я грациозно плыла по тротуару подобно небесно-синему кораблю в лондонской буре из пыли и сажи. Солдаты, судомойки, конторские служащие и священнослужители, босой ребенок, ведущий за руку слепого попрошайку, однорукий старик с седой бородой и с крестом Виктории на груди, лохматая нищенка, продающая мозольные пластыри, обходительные джентльмены в цилиндрах, мальчишки-газетчики с красными высыпаниями на коже, девочка в обносках, охрипшая от вечных криков «Яблоки! Яблоки!», перемазанный в чернилах ученый с узкими сгорбленными, непропорциональными плечами и стопкой книжек в руках — через такую разномастную грязную толпу я продиралась, словно голубой цветок в поле темных маргариток.

Неспешно подплыв к стоянке наемных экипажей, я окинула их ряды надменным и ленивым взглядом — по крайней мере попыталась создать такое впечатление. Лица кебмена я не помнила, того, как выглядел экипаж, — тоже, поэтому было не ясно, как мне найти нужный кеб, тем более что все они выглядели примерно одинаково! По пути на Оксфорд-стрит я попыталась сделать карандашный набросок, но у меня получилось размытое пятно — если не считать лошади, которая вышла вполне неплохо, потому что лошадей я обожала: но разве я взяла в руки бумагу исключительно для того, чтобы написать портрет Черного красавчика, как вдохновленное книгой дитя? Позор, Энола! Разочарованная в самой себе, я надеялась, что хотя бы узнаю кеб, если увижу его на стоянке...

Слишком много «хотя бы, и «если бы», и «может быть»!

Ничего в рядах экипажей не показалось мне знакомым.

Зато на другой стороне улицы, прямо у меня на пути, стояли очень даже знакомые мне джентльмены: мои братья Майкрофт и Шерлок.

Со стыдом признаю, что, когда я их увидела, сердце мое забилось быстрее, по спине пробежали мурашки и я застыла в нерешительности.

А потом, как часто случалось в похожие минуты, в голове прозвучал голос матери: «Глупости. Ты и одна прекрасно справишься, Энола».

Эти до боли знакомые слова, которые она часто повторяла, заставили меня расправить плечи, собраться с силами и пойти дальше.

К счастью, Шерлок и Майкрофт были увлечены оживленной беседой и даже не смотрели в мою сторону. Они стояли ровно в том месте, где я не так давно встретила — и пнула — Майкрофта. Мой полный брат, одетый примерно так же, как и в день нашей последней встречи, явно никак не пострадал от моей атаки. А вот Шерлок, хоть и выглядел великолепно в своем безупречном городском костюме из тонкого черного сукна, заметно опирался на трость, и на правой ноге у него был не ботинок, а мягкая домашняя туфля.

Внимательно следя за своей походкой, я проплыла мимо — с гордо поднятой головой в аккуратно сдвинутой набок шляпке, вертя в руках зонтик и стараясь как можно сильнее выделяться в толпе, словно голубой маяк в ночном океане — быть прекрасной леди, которая мечтает, чтобы все вокруг бросали на нее восхищенные взгляды, — и таким образом оставаться незаметной для моих братьев. Какая ирония: чтобы избежать лишнего внимания, мне надо бросаться в глаза: но дело в том, что ни Шерлок, ни Майкрофт не проявляли интереса к самовлюбленным красавицам, одетым по последней моде.

Стратегия сработала. Когда я прошла мимо, они по привычке, словно роботы, дотронулись до полей шляп и как ни в чем не бывало продолжили разговор.

— ...не может так продолжаться, — напыщенно вещал Майкрофт. — Большая ошибка с твоей стороны, милый Шерлок, что ты так легко отпустил ее, позволив ей и дальше беспечно двигаться по неверному пути.

— Смею возразить, дорогой брат, — беспечной она не выглядела.

Вот как? Значит, он заметил мои метания. Впрочем, мне не суждено было узнать, к какому выводу пришел Шерлок, поскольку я пошла дальше по своему «неверному пути» и больше ничего не услышала. При этом я заставила себя сосредоточиться на стоящей передо мной задаче: поисках кеба, в котором увезли леди Сесилию.

Однако на стоянке мне не встретилось ни одного экипажа, который вызвал бы у меня хоть смутные воспоминания.

Я добралась до конца ряда, где мои братья не могли меня увидеть, остановилась, перевела дыхание и обернулась, чтобы еще раз окинуть взглядом всю стоянку. Это ни к чему не привело, кроме того, что я столкнулась нос к носу с запряженной в экипаж лошадью, которая робко смотрела на меня большими карими глазами. Послушной на вид, крупной рабочей лошадью саврасой масти. Давно никто не приветствовал меня с таким радушием, как она, и я невольно протянула к ней облаченную в шелковую перчатку руку и ласково похлопала кобылу по морде. Она одобрительно фыркнула, обдав меня пахнущим сеном дыханием, и наклонила голову, чтобы я могла погладить ее по челке.

Кебмен отложил свое чтение — иллюстрированный географический справочник — и с сомнением покосился на меня.

— Какая она у вас ласковая, — сказала я своим обычным голосом с аристократическим акцентом, радуясь, что не надо изображать никакой говор. — Очень спокойная. И послушная, да?

— Эт’ да, миледи, моя савраска работы не гнушается, да и ухаживать за ней лехко. — Тема лошадей явно была ему близка, и он доверительно подался ко мне. — Лучше ней никого у меня не было — и уж какая эт’ удача, какое сокровище для независимого-то работника вроде меня!

Он имел в виду, что и лошадь, и экипаж принадлежали ему и он трудится сам на себя, а не на компанию, и, несмотря на то что независимый кебмен оставлял себе все доходы, он сильно рисковал: плохая или слабая здоровьем лошадь могла его разорить. Я провела ладонью по черной гриве и кивнула:

— И она крепкая, как кирпич, да? Позволите спросить, как ее зовут?

— Конешно, миледи, она у меня кобыла здоровая, а звать ее Любимица.

Я расплылась в улыбке. Любимица тихо фыркнула и ткнулась носом в мою юбку — вероятно, в надежде, что в одном из карманов спрятано лакомство.

— У вас, миледи, осмелюсь заметить, шибко хорошо глаз на лошадей наметан, — добавил кебмен. — Так-то дамам обычно по нраву вычурные экипажи с норфолькскими рысаками.

— Да, я недавно видела один такой. — Эврика! Только сейчас, в блаженную минуту бездействия мой разум извлек из своих недр нужное воспоминание! — Громадный, четырехколесный, весь блестящий — так старательно его отполировали, — с нескрываемым, искренним осуждением доложила я. — Конь там был другой породы, но близкой к норфолкскому рысаку, задиристый, с высоко задранной головой, немного взмыленный, весь черный, но с белыми ногами, как у лошадей клейдесдальской породы...

— Как же, знаю я такова: бежит — хлаз не отведешь, ноги к ноздрям задирает. Уж больно много силенок лишних тратит, как по мне. Эт’ цыганская упряжка, а хозяин ее Пэдди Мерфи.

— Вот как! — Я напоследок ласково похлопала Любимицу по морде, забралась в экипаж и протянула кебмену горсть блестящих монет, чтобы предотвратить возможные вопросы и сомнения. — Вы могли бы доставить меня к этому Мерфи? Мне надо с ним поговорить.

— Об чем речь: помню я их, конешно, как сичас перед собой вижу, — уверенно заявил другой кебмен еще до того, как я закончила описывать хрупкую девушку в желто-зеленой юбке-колоколе и ее спутниц.

Хозяин Любимицы быстро нашел Пэдди Мерфи во дворе перед конюшней на Серпентин-роуд; тот сидел на тюке соломы с кружкой эля и предлагал остальным кебменам за скромную плату всего в один пенни посмотреть на некое загадочное чудо, которое он хранил в картонной коробке. Увидев меня, он поспешно убрал коробку, вскочил на ноги и приподнял кепку. Теперь он стоял передо мной, сжимая в руке шиллинг, который я ему дала, и с типичной ирландской словоохотливостью вещал:

— Может, потому, што энти старые кошелки — то бишь матроны, простите, миледи, — денех на проезд пожалели, а мотали меня туды-сюды чуть ли не до самого вечера.

— «Туды-сюды» — это куда конкретно? — уточнила я.

— Ну, в Лондоне ни одной даже самой захудалой лавки льняных тряпок не осталось, куды бы мы не заехали, это я точно вам скажу. С одной улицы на друхую, с одной на друхую... Они все в окошки заглядывали, заходили — ну то бишь одна из дам заходила, а вторая в кебе оставалась с той хилой бедняжкой, которой они всячески помыкали. К торговцам шелком тоже заезжали, и девчушку тогда брали с собой, а мне приходилось ждать их на улице, дороху захораживать, и кучера меня проклинали на чем свет стоит и к чертям посылали — вы уж извиняйте, миледи, а? И за посылкой какой-то ездили, тоже времени уйму заняло, и констебль на меня орал и хрозил, што права отымет, и уж за столько, сколько они мне заплатили...

Хозяин Любимицы стоял подле меня, вероятно считая себя моим сопровождающим и охранником, а я слушала кебмена с интересом и нарастающим нетерпением, которое, надеюсь, никак не проявлялось у меня на лице, поскольку торопить рассказчика-ирландца бессмысленно — но мне так хотелось наконец узнать: куда же в итоге уехала Сесилия Алистер?

— ...я бы не согласился так мотаться, вы уж меня извиняйте, если б знал, што меня ждет эдакая вот карусель, — продолжал Пэдди Мерфи. — Но ничего не поделаешь: девчушка-то еле ходила, бедное создание. Я им, конешно, не судья, но эти матроны не особенно добры к ней были, и даже я эт’ заметил, хотя мне вроде бы как не полахается.

— Однако я очень вам благодарна, что вы это заметили, — сказала я, ненавязчиво демонстрируя материальное подтверждение своим словам: фунтовую купюру, которую я держала в руке и которая могла бы перейти к нему, если его рассказ меня удовлетворит. — Прошу вас, продолжайте. Куда вы их отвезли в конце? — Мне важно было узнать, где леди Акилла и леди Отелия прятали Сесилию. — Они остановились в одном из отелей?

— Нет-нет, миледи. И дам, и все ихние покупки я отвез в местечко под названием Инглторп.

Скромное обиталище виконтессы Отелии! Сердце у меня оборвалось.

— Матрон то бишь, — добавил мой румяный собеседник. — А перед тем девчушку, худышку эту, высадил у лодчонки.

— Где?

— А, эт’ самое любопытное во всей истории, я вам скажу, самое любопытное. Меня попросили остановиться у лахчёнки, на береху Темзы, и девчушку забрали хребцы в плоских шляпах.

Я запоздало поняла, что «лахчёнка» — это лодка, и уточнила:

— Куда они ее забрали?

— Ну как же, на реку и повезли, миледи. Больше я ничехошеньки не видел.

Мне отчаянно захотелось топнуть ногой, закатить глаза и разрыдаться. Проклятье! Эта неудача стала последней каплей, которая переполнила чашу моего терпения.

И в то же время я готова была ухватиться за соломинку, единственную оставшуюся у меня зацепку. Я не хотела лишаться даже самой призрачной надежды.

Решившись на отчаянный поступок, я приказала ирландцу:

— Покажите, где это было. Где именно вы ее высадили. Отвезите меня туда.