Этот день Победы. Ветераны Челябгипромеза в Великой Отечественной войне

ПАМЯТЬ СЕРДЦА

Семён ШЕНКМАН

Я, как и многие мои товарищи по «Блокадному братству», не только разделил с Ленинградом его блокадную судьбу, но и родился в Ленинграде.

Это наш родной город.

И мы гордимся тем, что он, как и любой из великих городов мира, но самый юный из них, знаком каждому умеющему читать человеку задолго до счастливой возможности повстречаться с Ленинградом лично. Потому что:

Прошло всего сто лет после дерзкого подвига Петра I, прорубившего «окно в Европу» в устье Невы, в этом «приюте убогого чухонца» —

И каждый из нас и сегодня с гордостью говорит вслед за Пушкиным:

Это Пушкин как бы дал городу напутствие:

Психологи говорят, что сюжеты нашей жизни заложены в нашем детстве. И то, что нас когда-то потрясло, оно так с нами и идет...

Мне исполнилось четыре года через 18 дней после начала Великой Отечественной войны. У меня был братишка, младше меня на два года, и родители: отец 34 лет, работавший механиком на фабрике, и молодая мама 27 лет, бывшая учительница, а после рождения брата — домохозяйка.

От детства у каждого человека остаются в памяти только выборочные, самые яркие впечатления. Именно их хранит память сердца всю жизнь.

У меня эти яркие впечатления детства связаны с блокадой.

Из доблокадных дней память хранит только одну картинку: по улицам Ленинграда люди носили огромные аэростаты воздушного заграждения, которые называли «колбасы». И я очень удивлялся, что такие большие «штуки» несло всего несколько человек.

Отец пояснил мне, что эти несколько человек их не несут, а наоборот, удерживают, чтобы они не улетели. И аэростаты эти должны будут преградить или затруднить доступ к ленинградскому небу немецким самолётам, если до этого дойдёт дело.

И до этого дошло.

8 сентября город был заполнен гулом немецких бомбардировщиков, взрывами бомб, а потом Ленинград заволокло дымом, чёрным, зловещим. Взрослые сказали, что это горят Бадаевские продовольственные склады. Мама наведалась на эти сгоревшие склады через несколько дней после бомбежки и привезла (как и другие соседские женщины) оттуда землю, пропитанную сгоревшим сахаром. Эту землю заливали водой, хорошо размешивали, через день грязь оседала, а вода была сладкой...

В эти дни, после бомбежки складов, в Ленинграде выпал «крупный снег» — немцы щедро посыпали город листовками. Отец, вернувшись с дежурства, прочитал. Они были лаконичны, эти послания с неба. На одной большими чёрными буквами вежливо было написано: «Сегодня будем вас бомбить, а завтра — хоронить».

Вторая листовка была о еде: «Ленинградцы пока едят бобы, скоро они будут есть гробы. Сдавайтесь!».

... «Граждане! Воздушная тревога! Воздушная тревога!»

Эти слова будто падали на головы людей тяжёлыми камнями, и люди, кто мог, начинали быстрее идти, бежать, тем кто не мог, — помогали. Выли сирены и их звук ввинчивался в душу. Улицы пустели. Вслед за сигналом начинали чихать зенитки.

Мама не боялась бомбёжек.

Она почему-то считала, что если нам и суждено будет погибнуть отчего-нибудь кроме голода — то это только от обстрела, от снарядов и их осколков.

На неё сильное впечатление произвел однажды пролетевший над нашей квартирой снаряд, взорвавшийся в доме напротив. Одна стена в этом доме обвалилась, обнажив этажи комнат. Клочья обоев трепетали на ветру... А у нас только выбило все стёкла в окнах, их не спасли наклеенные бумажные кресты, и зима нагло ворвалась в проёмы, а одеяла и тряпки на окнах очень плохо защищали от холода.

Мама считала этот снаряд случайно пролетевший мимо смертью. А сколько ещё этих снарядов у фашистов?!

А надоевшие воздушные тревоги не вызывали у неё порыва бежать в бомбоубежище. Она садилась на кровати, прижимая нас, закутанных в сугробы из одежды и одеял к себе, но... прибегал отец, страшно в очередной раз ругался — и тогда мама брала брата на руки, меня — за руку, и мы через двор, мимо костров от сброшенных с крыш и чердаков зажигательных бомб бежали в бомбоубежище.

Аэростат заграждения в небе Ленинграда

«Кашляли» зенитки. Ночью лучи прожекторов шарили по небу в поисках самолётов. А отец, командир звена местной противовоздушной обороны, прогнав нас в бомбоубежище, бежал на крыши домов сбрасывать с них зажигательные бомбы, тушить то, что от них уже загорелось. Там же, на крышах, нередко стояли и зенитки.

Бойцы МПВО первыми принимали на себя удары фашистских стервятников. МПВО могло привлечь к ответственности за несоблюдение правил поведения граждан, если они не бежали в бомбоубежище при бомбёжках и обстрелах. И отец сильно переживал, что нарушители дисциплины были в его семье...

Для борьбы с «зажигалками» мало было одного мужества. Как рассказывал отец, гордясь своими бойцами, среди которых были и девушки, нужно было ещё и профессиональное умение. Пробежать, а то и проползти по крутому скату крыши в темноте, поймать щипцами вертящуюся волчком бомбу, сунув её в ящик с песком или бочку с водой, на худой конец, сбросив её с крыши — для всего этого и силу, и ловкость, и определённые навыки надо было иметь.

...Особая каторга — походы за водой. До Невы было далеко, мы ходили на канал Грибоедова, возле которого жили. Вода, правда, в канале была «хуже качеством», но выхода не было. Мама брала меня с собой как помощника и как «живую душу» для подстраховки.

Мы брали ведро и бидон, привязывали их к санкам и ползли к одной из прорубей. Полыньи зарастали по краям льдом. У людей были специальные ковшики с удлинёнными ручками, чтобы можно было зачерпнуть воду. Но и то часто проходилось вставать на колени, чтобы дотянуться до воды. Слабые, больные люди по «катушкам», в которые были превращены лестницы, поднимались на берег, падали, вода проливалась, приходилось возвращаться, наполнять ёмкости снова.

У нас долго хранился этот «длиннорукий» блокадный ковшик как напоминание о том тяжком труде, которым добывалась в блокаду вода...

С мамой мы ходили и за хлебом. Иногда, когда она себя особенно плохо чувствовала, она меня брала с собой как охранника самого дорогого, что у нас было — хлебных карточек. Мама страдала цингой, а отец, кроме того, ещё и дистрофией, правда, ещё только первой степени. При дистрофии третьей степени от человека оставались тень — организм съедал сам себя.

Помню и никогда не забуду страшную картину: молча стоявший у прилавка мужчина-дистрофик, тень, выхватил пайку хлеба у женщины, стоявшей впереди нас с мамой в очереди. Он затолкнул хлеб в рот и продолжал стоять не убегая.

Судя по пайке, женщина получила хлеб только на себя. Она как-то понимающе остановилась на мужчине взглядом, ничего не сказала и с тяжёлым вздохом отошла. Очередь тоже не очень роптала. Только очередная получающая хлеб женщина была осторожнее...

Тема голода как-то не очень зафиксировалась в моей памяти. Вижу перед глазами три кусочка очень хмурого, даже мрачного, но такого вкусного хлеба по 125 граммов — это нам, иждивенцам, и папин кусок — в два раза больше, чем каждый из наших.

Перед 1942 годом отцу увеличили хлебную пайку на 50 граммов, а нам, иждивенцам — на 75 граммов, объяснив это тем, что «иждивенцы и дети дошли до крайней степени истощения». Но я знал, что мама свой хлеб отдаёт отцу. Чтобы мужчина был сильным, его надо хорошо кормить.

Блокада показала, что голод и стрессы женщины переносят лучше мужчин.

Помню очень яркий праздник — 7 Ноября 1941 года: детям выдали по 200 граммов сметаны и по 100 граммов муки, а взрослым — по 5 солёных помидоров.

А в будни помню ещё оладьи, ужасные на вкус. Мама вымачивала горчицу несколько дней, у отца были запасы столярного клея и олифа. Горчицу заводили на столярной муке и пекли на олифе. Ужасно, но лучше, чем ничего...

Ложась спать, никто их нас не мог быть уверен, что постель-берлога за ночь не станет могилой.

П. Бучкин. «За водой»

«Гуляя» с мамой по городу (за водой, за хлебом), я не спрашивал у неё, что это люди везут в санках или на листах фанеры с привязанной к ним верёвкой, завёрнутое в тряпки. Это была обычная картина.

Иногда, но редко, вместо тряпок были гробы. Их не из чего было делать: всё, что могло гореть, живые оставляли для себя, для печек-«буржуек». Мёртвым было уже не холодно...

Летом 1942 года вышел приказ о том, что в Ленинграде не должно оставаться ни одного ребёнка. Город готовился отразить очередной штурм отогревшегося после зимних морозов врага. В городе-крепости должен остаться лишь крепостной гарнизон — 800 тыс. человек.

Была усилена эвакуация. Было предписано эвакуироваться на барже по Ладоге и маме с детьми. Но она категорически отказалась уезжать без отца, который и так был плох, а без семьи, по её мнению, протянул бы совсем недолго. И ей удалось убедить кого следовало...

Снятие блокады Ленинграда мы праздновали в деревне под Кунгуром (Пермская обл.). Мама рыдала, обвиняя меня с братом в том, что «из-за нас» они с отцом вынуждены была покинуть Ленинград. А потом была Пермь (в то время — город Молотов), где строгое папино начальство, требуя соблюдения партийной дисциплины, не позволило нам вернуться в родной Ленинград.

В Перми родились ещё три моих брата (родители «искали» дочку). Урал стал для меня второй родиной: Пермь — школьные годы, Свердловск — студенческие, с 1960 года — Челябинск и одно-единственное место работы, «одна, но пламенная страсть» — Челябинский Гипромез...

Не знаю, как сейчас, но ещё в середине 1990-х годов школьные учебники истории как бы соревновались в равнодушии к судьбе страны. Пять часов на изучение Великой Отечественной войны, вместившей великие трагедии и великие победы. Блокаде Ленинграда вообще посвящались две строчки.

В тех учебниках не было юных героев Зои Космодемьянской, Александра Матросова, Виктора Талалихина, Николая Гастелло, не было «Молодой гвардии» и генералов Панфилова и Карбышева...

Кроме хорошо известной каждому Ленинградской блокады была, оказывается, и неизвестная блокада. В 2005 году в одном из книжных магазинов Владивостока я повстречал книгу «Неизвестная блокада». Автор — Никита Ломагин. Издательский Дом «Нева», Санкт-Петербург и издательство «Олма-пресс», Москва, 2002 год.

А. Никольский. Эти страшные санки...

Я сразу же решил с этой книгой не расставаться и взять её с собой в Челябинск, удивляясь, как это она попала в другой конец страны, так далеко от того города, которому посвящена, при тираже всего 5 тыс. экземпляров.

Новизна книги состояла в том, что в ней на основе обширных материалов из российских и зарубежных архивов, документов партийных органов, спецсообщений УНКВД, немецкой контрразведки, многочисленных дневников открыты малоизвестные страницы блокады Ленинграда, рассматриваются проблемы, которые до недавнего времени по ряду причин глубоко не исследовались:

— отношения Кремля и Смольного в период блокады;

— деятельность высшего ленинградского руководства;

— место УНКВД в защите города;

— развитие политических настроений ленинградцев в блокаде;

— влияние голода на настроения и поведение людей в период войны и после неё.

Вот некоторые фрагменты из этой интереснейшей, думаю, не только для ленинградца, книги.

«Безнаказанно действуют на рынках Ленинграда спекулянты и перекупщики. За хлеб, за жмыхи, за папиросы и вино они приобретают ценные вещи: верхнюю одежду, обувь, часы и т. п. Но за деньги никто ничего не продаёт.

За мужское пальто с меховым воротником просили буханку хлеба, зимняя меховая шапка продана за 200 граммов хлеба и 15 рублей наличными. За две вязанки дров просили 300 граммов хлеба. Многие становятся жертвами жуликов. Так, на днях одна женщина отдала две бутылки шампанского за 2 кг манной крупы. Но впоследствии оказалось, что вместо крупы ей всучили какой-то состав, из которого делается клей».

В конце декабря — феврале 1942 г. происходил стремительный рост отрицательных настроений, достигших уровня 20%. Это была максимальная цифра, отражавшая количественную сторону зафиксированных органами НКВД негативных настроений за весь период блокады.

Позже января 1942 г. у людей уже не было ни сил, ни возможностей общаться друг с другом — заводы встали, транспорт давно не работал, холодные ленинградские квартиры оставались единственным пристанищем для горожан.

Н. Дормидонтов. «Очередь в булочную»

Пожалуй, лишь очереди за хлебом ещё продолжали собирать народ, главным образом женщин, поскольку практически всё взрослое мужское население к этому времени вымерло.

Несмотря на некоторое сокращение смертности в марте (в феврале в среднем в сутки умирали 3200-3400 человек, а в первую декаду марта 2700-2800 человек в сутки) настроение населения по данным Военной цензуры оставалось таким же, как и раньше. «Не верь тому, кто говорит, что ленинградцы держатся стойко и чувствуют себя хорошо, несмотря на трудности. На самом деле ленинградцы падают от голода... Мужчины и подростки все вымерли, остались одни почти женщины. Пока блокаду прорывают, Ленинград пустой будет».

Немецкая разведка оценивала настроения населения Ленинграда как «очень противоречивое». С одной стороны, улучшение снабжения, снижение смертности, усиленная пропаганда и сообщения о победах оказывали воздействие на горожан, но, с другой стороны, с приходом весны 1942 года связывались самые мрачные ожидания... В целом же СД полагала, что население Ленинграда «по-прежнему готово защищать город».

24 июля немецкая служба безопасности информировала Берлин о последних событиях в блокированном Ленинграде, обращая особое внимание на значительное снижение смертности весной и летом, усилия властей по очистке города, привлечение женщин и девушек-подростков к различного рода работам (строительство защитных сооружений, зачисление в подразделения гражданской обороны, госпитали, учреждения связи и т.д.).

Отмечая эффективность советской власти, немецкая разведка сообщала, что ей «удалось крепко держать население в своих руках».

«В настоящее время население представляет собой массу, преданную большевизму. Наличие скрытой усталости от войны не может поколебать уверенности в Советской власти».

«...Гитлер должен признать, что Ленинград взять сложнее, чем всю Европу».

Устная пропаганда велась путём организации прослушивания радиопередач из Пскова, распространения ложных слухов. В Ораниенбаумском районе фашисты распространяли слухи о сдаче Москвы, бегстве правительства, «отлёте Сталина вместе со всем золотом в Америку».

В прифронтовых районах демонстрировался фильм «Парад немецких войск в Ленинграде».

В Тосненском районе предпринимались настойчивые попытки убедить население в том, что финны взяли Выборгскую сторону и Васильевский остров Ленинграда, в Пскове и Старой Руссе немецкими военными комендантами были вывешены объявления, в которых желающим выехать в Ленинград, «занятый немецкой армией», предлагалось получить пропуска...

БЛОКАДНИКАМ

18.02.2005