Филфак

Глава 11. Это она!

Фил.

Холодно. До зубного скрежета. До посиневших на ногах пальцах. Смех - это хорошо, но когда на смену ему приходит безжалостный осенний ветер, становится невыносимо тоскливо.

Смотрю, как Пуговица гонит корову вдоль берега, поторапливая ту веткой осины, и ощущаю себя дураком. Да что там? Абсолютным идиотом! Это же надо было перепутать здоровенного быка с дойной Зорькой. Мало того что напугал Румянцеву, так ещё и сам теперь остался без обуви и одежды, а завтра слягу с бронхитом или того хуже воспалением лёгких.

«Тореадор — неудачник повержен коровой!» — чем не заголовок для сельских ведомостей?

— Иди! Иди! — смело командует Анька, поглаживая корову за ухом. А я, дурень, отбивался кедами… Даже слегка завидую животному: немного нежности и мне не помешали бы сейчас, чтобы согреться.

Очередной порыв ветра царапает кожу. Мокрая ткань неприятно прилипает к продрогшему телу, а с волос ледяными ручьями стекает речная вода. Благо, уже минут через пять к берегу шаткой походкой спускается щупленький мужичонка в половину меня ростом. По всей видимости, пастух. Лохматый, давно небритый, в прохудившейся куртке и чёрных резиновых сапогах. Он с благодарностью кивает Ане и, отпустив в адрес рогатой пропажи порцию ядрёных ругательств, с недоверием косится в мою сторону. Сдержанно улыбаюсь, в душе проклиная мужичка, что не удосужился явиться немногим раньше. И пока Пуговица передаёт мычащее чудо в законные руки, эмоционально повествуя о приключениях парнокопытного, пытаюсь как следует отжать куртку. Правда, толку от моих манипуляций почти что нет.

— Это дядя Ваня, — наговорившись вдоволь с местным забулдыгой, Аня с улыбкой подбегает ко мне. – А это его Ромашка. Ну, точнее, не его, а с местной фермы. И как у тебя ума хватило принять корову за быка?

Пуговица беспечно хохочет, но заслышав стук моих зубов, моментально меняется в лице.

— Соколов, ты упрямый как осёл! — вспыхивает праведным гневом и в очередной раз порывается стянуть с себя толстовку. Вот же егоза! То тигрицей рычала, не желая раздеваться, а теперь не могу её усмирить?

— Возьми мою кофту! — командует Аня, красуясь передо мной в клубничного цвета топе, который чудом удалось не замочить.

— Согреешься! — хлопает глазами, а у самой кожа на руках мгновенно покрывается мурашками. К вечеру бабье лето, видимо, позабыло о своём существовании, безропотно уступив место осени.

— Н-не н-надо! — неразборчиво бормочу и сую толстовку обратно Пуговице. Не хватало ещё нам обоим завтра свалиться с температурой.

— Илюш, так не пойдёт! – возмущённо взмахивает руками Аня. — Дядя Ваня сказал, что ближайший автобус в город только утром. Понимаешь?

— Хреново! — горько усмехаюсь. Перспектива умереть от холода, так и не вспомнив самого себя, серпом проходится по сердцу.

— А ещё дядя Ваня…

— Хватит, — бурчу под нос и, обогнув Пуговицу, направляюсь в сторону от посёлка. Внутри пустота и холодящее душу отчаяние, а Анькины «Дядя Ваня», «Дядя Ваня» только добавляют раздрая в мысли.

— Да стой ты, Соколов! — хватает меня за плечо девчонка и вздрагивает, ощутив под пальцами моё насквозь продрогшее тело. — Дядя Ваня разрешил переночевать у него. Пойдём, Илюш! Тебе надо согреться!

Не выпуская моей руки, Аня настырно тянет меня за собой, а я настолько замёрз, что даже не думаю сопротивляться.

Этот самый дядя Ваня неровно ковыляет впереди. Послушная Ромашка, не сбавляя скорости, бредёт рядом и лишний раз даже не мычит. Анька тоже идёт молча, изредка поглядывая на меня из-под своей густой чёлки.

— Тебе не кажется странным, что мужик этот запросто согласился незнакомцев приютить? — как бы сильно не были отморожены мои мозги, некоторые извилины всё ещё продолжают соображать.

— Это же деревня, — пожимает плечами Аня. — Тебе ли не знать, что люди здесь проще и душевнее.

— Серьёзно? А городские, значит, испорченные и чёрствые?

— Не все, — спешит с ответом девушка. — Но многих устроенная жизнь меняет не в лучшую сторону. Особенно когда достаток сыплется на голову просто так, незаслуженно.

— Такое бывает? — рассуждения Румянцевой помогают отвлечься от холода.

— Ну да, — тянет девчонка. – Мажоры там всякие, например. Сами из себя ничего не представляют, а живут так, словно все вокруг им обязаны. Терпеть таких не могу!

Понимаю, что ни разу не мажор, и слова Румянцевой должны находить в моём нищем сердце отклик, только его нет. Напротив, внутри поднимается волна негодования. Отчего-то хочется заступиться за этих самых мажоров, доказать, что и их жизнь далеко не сахар, да и не все из них зазнавшиеся и жестокие. Но вместо этого бросаю немного грубо:

— И это говорит мне девушка Царёва?

Пуговица на миг замирает, словно ей есть что возразить, но она не уверена, что готова делиться этим со мной. И всё же отвечает:

— Бывшая девушка, — голос Румянцевой пропитан болью и сожалением. – Мы расстались вчера вечером. И как истинный представитель золотой молодёжи Артур просто высадил меня одну посреди спящего города и даже не поинтересовался, жива ли я. А сейчас скажи мне, простой деревенский парень, ты бы так поступил с тем, кого когда-то любил?

— Ни с кем бы не поступил, — начинаю жалеть, что завёл этот дурацкий разговор. Смеяться в компании Румянцевой мне нравилось куда больше, чем сгорать от желания расквасить рожу её бывшему бойфренду.

— И всё же ночевать в доме непонятного мужика, пасущего в пьяном угаре коров как минимум опасно, — возвращаюсь к теме дяди Вани. — Он же еле на ногах стоит, Ань! Пришибёт нас, как белочка прискачет!

— Какая белочка? — хлопает ресницами Румянцева.

— Которая к алкашам прибегает, — усмехаюсь девичьей наивности.

— Ты как-то странно порой смотришь на мир, Илюш, — немного подумав, заявляет Аня. – Везде ищешь подвох. А у дяди Вани просто сердце огромное. И всё тут.

— Ладно, — спорить с Румянцевой совершенно не хочется, да и мужичонка оглядывается, словно чувствует, что про него говорим.

— Вот и пришли, – скрипит он, трясущейся рукой указывая на покосившуюся избушку времён царя Гороха. — Я покуда Ромашку до коровника вожу, вы в дом проходите. Хоть и не топлено ещё, но всё вернее, чем на ветру стоять.

— Спасибо! — голосит Аня и укоризненно смотрит на меня, мол, я же говорила.

Правда, мужичок уходить не спешит.

— Красавица, – зовёт он Румянцеву. — Мне бы наперёд хоть немного, пока Зинка магазин не прикрыла.

— Ты, что, ему денег пообещала? — наблюдаю, как Анька деловито копается в рюкзаке и виновато кусает губы. — Огромное сердце, деревенская жизнь, значит?

— Илья! — ворчит девчонка. — Там сущая ерунда. Поверь, нам такси раз в десять дороже обойдётся. А это так, компенсация дяде Ване за неудобства.

— Как в дом зайдёте, прямо иди, — расчётливый пастушок сверкает беззубой улыбкой и суетливо прячет купюры себе за пазуху. — Упрёшься, красавица, в польский шифоньер. Там внизу старые вещи лежат. От Женьки ещё остались. Смело бери, что подойдёт, а то, смотрю, синеет твой ухажёр на глазах. Как бы ни окочурился совсем. А я приду, баньку вам затоплю. Ничего! Нормально всё будет! Посидим втроём — согреемся! Не переживай!

Анька кивает и, не раздумывая ни минуты, тащит меня к чужой избе, как к своей. Её не смущает неустроенность и плесневелый запах сырости. Она словно не замечает скопившихся под обеденным столом пустых пивных бутылок и грязной посуды, от которой ломится умывальник. Пуговица торопливо выискивает взглядом спасительный шкаф, а вернее сказать, то, что от него осталось: пара полок, да сорванная с петель лакированная дверца. И пока я брезгливо озираюсь, не понимая, как можно жить в таких условиях, Аня возвращается с кипой сухих вещей.

— Вот, — виновато смотрит на меня. — Это самое нейтральное.

— Нейтральное? – странное слово вынуждает улыбнуться.

— Женька, видимо, как и корова, она, — сконфуженно бормочет, продолжая протягивать одежду. — Жена, наверное.

— Это что? Женское? — отчаянно смеюсь и беру первую сверху вещь. Отлично! Трикотажные бриджи шестидесятого размера.

— Вот тебе не всё равно! — ворчит Аня, а я только сейчас замечаю на застиранной ткани выцветшие цветочки.

— Я это не надену! — отчаянно смеюсь.

— Соколов, а у тебя выбор есть? Даже если дядя Ваня тебе свои вещи одолжит, — Пуговица аккуратно складывает оставшуюся одежду на край стола, а сама подходит ближе.— Тебе же малó будет. Он вон какой низкий и тощий, а ты весь дрожишь!

— Да плевать на размер! — мотаю головой и пячусь от Аньки, как от чумы, пока спиной не упираюсь в стену. — Я лучше простыну, чем вот это, в цветочек, на себя…

— Илюш, — перебивает Румянцева и смело кладёт руки на мою холодную грудь. Тепло её тонких пальцев негой растекается по телу, а мысли начинают путаться. — Прошу тебя, не спорь!

Не переставая околдовывать взглядом, Аня медленно проводит ладонью вниз по мокрой футболке. Глупо, но дрожь от холода внезапно сменяется совершенно другой. Горячей. Даже обжигающей. Я до жути не хочу примерять на себя женское барахло, но ещё больше — останавливать Аню.

— Нужно снять сырые вещи, — заливаясь краской, шепчет Румянцева и, зацепившись пальцами за край футболки, начинает тянуть ту наверх. Влажная ткань, прилипнув к телу, поддаётся с трудом, а нежные ладони всё чаще касаются моей обнажённой кожи.

— Помоги мне, — просит Аня, тёплым дыханием опаляя шею. — У меня не получается.

Глупая! Если бы только знала, что справляется с задачей куда лучше русской печи! Меня впору не согревать, а снова столкнуть в холодную реку!

— Илья, — произносит тихо, лишая способности здраво мыслить. — Мне нужно, чтобы ты разделся!

Я едва сдерживаю рвущееся на свободу хриплое «Да» и с трудом уговариваю руки и дальше безвольно свисать по швам. Всё успеется! А пока решаю проверить, как далеко готова зайти Румянцева, чтобы меня спасти!

— Хочешь, чтобы я надел женское? — с вызовом шепчу в ответ и, дождавшись робкого кивка, добавляю: — Тогда сама сними с меня всё мужское!

Мне требуется выдержка железного человека, чтобы вынести на себе ошеломлённый взгляд Пуговицы и не рассмеяться. Пока в её милой головке в смущённой растерянности мечутся мысли, я продолжаю стоять неподвижно и ждать. Ну а чтобы подогреть решимость девчонки, жалобно покашливаю.

— Тебе совсем плохо? — в раздумьях кусает губы Аня. Её щёки пылают алым, а робкие пальчики то отпускают мокрую ткань футболки, то снова хватаются за край.

— Ещё немного и сдохну, — нарочито хриплю, бессовестно пользуясь моментом.

— Ладно, Соколов, — кивает Пуговица и, глубоко вдохнув, донельзя сокращает расстояние между нами.

Внезапный прилив жара волнами возбуждения расходится по телу, стоит Ане решительно взяться за дело. Она отчаянно стягивает с меня чёртову футболку и даже не замечает мурашек, разбегающихся по коже от её прикосновений.

— Подними руки, – командует Румянцева, и я подчиняюсь.Анька так старательно пытается меня спасти, что совершенно не замечает моего сбившегося дыхания и не слышит сумасшедшего биения сердца. И дальше изображая из себя умирающего лебедя, я буквально дрожу от удовольствия, когда Пуговица ненароком скользит пальцами по моему лицу, а после щекочет растрёпанными волосами обнажённую кожу груди.

— По уму бы тебя водкой натереть, — со знанием дела рассуждает Аня, выпуская порцию горячего воздуха вдоль моей ключицы. – Ты весь такой холодный.

Она обводит пальчиком рисунок на моём плече, а потом специально дышит на него своим теплом, как на заиндевелое окно, чтобы растопить лёд. Не знаю, как там со стеклом, но мой давно растаял, растекаясь по венам пламенем невыносимого желания.

Я говорил, что идиот? Нет! Я идиот в кубе! Хотел испытать на прочность Румянцеву, но сам угодил в капкан. Пока Пуговица, ни о чём не догадываясь, старается меня согреть, я с трудом отбиваюсь от настырных фантазий, откровенно будоражащих моё сознание. Прикрыв глаза, вспоминаю про пельмени в чайнике, по Нинель с её угрожающими здоровью формами, – да о чём угодно, лишь бы снизить градус собственного возбуждения и не сорваться. Вот только ни черта мне не помогает. А стоит робкому дыханию Румянцевой коснуться моего пупка, как невольно вздрагиваю и, распахнув глаза, тихо стону.

— Не получается, — виновато пожимает плечами Аня, силясь расстегнуть пуговицу на моих джинсах.

Во рту мгновенно пересыхает, как с глубокого бодуна, сто́ит взглянуть сверху вниз на раскрасневшееся лицо девушки, застывшее в считаных сантиметрах от моей ширинки.

— Что же ты делаешь? — сиплю простуженным голосом, утопая в наивном омуте голубых глаз Румянцевой.

— Пытаюсь тебя раздеть, раз ты сам не можешь, — шепчет без задней мысли и настойчиво продолжает теребить пуговицу. Моя глупая, добрая, доверчивая девочка даже не представляет, что в это мгновение я жажду с ней сотворить.

— Дальше я сам, — мне требуется недюжинная сила воли, чтобы это произнести. Ещё большая, чтобы поднять Румянцеву и вопреки своим убеждениям напялить на себя женские бриджи и растянутую тунику цвета морской волны и с вытачками на груди.

Мысленно ругаюсь, похлеще дяди Вани на Ромашку, и даже представлять не хочу, как выгляжу в эту самую минуту. Но что поделать, если проиграл схватку, если Аня оказалась смелее меня?

— Зато сухо и тепло, — победно хлопает ресницами Пуговица, а сама, то и дело, оглядывается по сторонам, чтобы спрятать от меня рвущуюся на свободу улыбку.

— Ещё и красиво! Смотри, как играют васильки на моей пятой точке? — виляю задом, как модель на подиуме, и, прикусив губу, с томным видом приближаюсь к Аньке. Мне отчего-то хочется услышать её смех. И он не заставляет себя долго ждать.

— Боже, Соколов, ты шикарен! — заливается Румянцева, прикрывая ладошкой рот. Да что там! Я и сам ржу как сивый мерин.

Аня игриво приглаживает мои волосы в одну сторону и поправляет безразмерную тунику на моих плечах.

— Так ты вообще неотразим! – комментирует свои действия и невзначай снова и снова прикасается ко мне. Это как разряд электрошока: каждый — в самое сердце. Анька смеётся, что-то говорит, а я понимаю, что медленно и безвозвратно в неё влюбляюсь. Прямо здесь, в избе деревенского пастуха, стоя перед Румянцевой в старом женском тряпье, я пропадаю без остатка.

— Ты чего завис, Илюш? — мягкими подушечками пальцев Аня пробегает по моей щеке. Лёгкое, ничего не значащее прикосновение окончательно сносит крышу.

— Да ладно тебе! — по-своему толкует моё молчание. — Это всего лишь одежда, Соколов! Зато на старости лет будет что вспомнить!

— Ну да!

Не сводя глаз с девчонки, перехватываю её ладонь в свою. Меня распирает от желания быть ближе. Голову кругом ведёт от потребности ощутить вкус её нежных губ. Да что греха таить, тонкий трикотаж чужих полуштаников с потрохами выдаёт моё заведённое состояние. И только туника, доходящая мне почти до колен, удачно маскирует так некстати возросшее возбуждение.

— Илья, — лепечет Аня, начиная подозревать неладное. Она, как Золотая Рыбка, беззвучно приоткрывает рот и обезоруживает своей красотой. Такой чистой и нетронутой, лучезарной и хрупкой, что теряю дар речи. Всего один шаг, капля смелости, щепотка безрассудства — и граница между мной и Пуговицей навсегда будет стёрта. Но сквозь туман помутившегося сознания замечаю, как Аня несмело качает головой, и отхожу.

Румянцева тысячу раз права! Она только вчера рассталась с парнем, а я никак не вспомню свою Яну. На эмоциях наделать глупостей — большего труда не надо. Но разве стоит это Анькиной дружбы? Нет!

— Неотразим, говоришь? — пытаюсь перевести своё помешательство в шутку.

Щёлкаю девчонку по носу и улыбнувшись спешу к кипе сырых вещей. В кармане джинсов отыскиваю телефон Румянцевой, каким-то чудом выживший после падения в воду. И под недоумённый взгляд Пуговицы, врубаю камеру.

— Нужны доказательства для потомков! — как ни в чём не бывало пожимаю плечами и, гламурно надув губы, начинаю кривляться для селфи.

Пространство вокруг вновь заполняется Аниным смехом. Звонким. Непринуждённым. Он как микстура от кашля смягчает мои воспалённые чувства.

— Ядрёна кочерга! — суровый бас дяди Вани прерывает наше праздное веселье. С бутылкой «Столичной» под мышкой он огорошенный стоит на пороге собственного дома и недоумённо смотрит на меня. На его лбу залегли глубокие морщины, а глаза, того и гляди, вылетят из орбит.

— Ты какого хрена Валькины шмотки на себя нахлобучил, голубок? — гремит мужик и с грохотом ставит на стол бутылку.

— Валькины? — переспрашиваем с Румянцевой разом.

— А что по ним не видно, что бабские? — морщит нос пастушок, а потом плетётся к шифоньеру. — Я что сказал? На нижней полке.

Дядя Ваня открывает шкаф с другой стороны и швыряет в меня чёрными трениками и такого же цвета футболкой.

— Вот! Это Женькины. Сын у меня парень крупный — должно подойти. А как своё всё высохнет, на место вернёшь.

— Упс, — хихикает Пуговица, закусывая костяшку указательного пальца, пока дядя Ваня продолжает хозяйничать.

— Вот ещё носки сухие держи! А Валькино сними немедля и аккуратно, как было, сложи! А то она завтра после смены придёт и все твои нежно-голубые наклонности половником-то отобьёт! А ты чего лыбишься? — мужичок переключает внимание на Румянцеву. — Смешно ей! Что нормальные парни в городе закончились? Одни «эти» остались?

— Эти? – уточняет Аня, пока я снова включаю в себе железного человека с адской выдержкой. И вместо того чтобы метать бисер перед незнакомым мужиком, поскорее стягиваю с себя вещи некой Валентины и облачаюсь во всё чёрное, но неимоверно удобное и, главное, мужское.

— Дядя Ваня! – между тем не унимается Пуговица. — Илюха нормальный! Самый нормальный! Вы не подумайте! Это я вещи перепутала.

— Слепая что ль?

— Вроде нет, – улыбается Румянцева, но на всякий случай крутит головой. — Вот, телевизор вижу. На подоконнике герань стоит. А здесь…

Глаза девчонки жадно расширяются.

— Водка! — радуется Анька бутылке на столе, как ребёнок добавке мороженого. — То, что доктор прописал! Можно мне немного, дядя Вань?

— Тебе? Водки? — чуть не давится мужичок. Чую, что после встречи с нами желание пить у него отпадёт раз и навсегда.

— Да мне немного, не переживайте! — вполне серьёзно заявляет Румянцева. И если я понимаю, что девчонка всего лишь жаждет меня растереть, то несчастный пастушок, как ни щурится, разглядеть в девчонке достойного собутыльника не может.

— Погоди, хоть огурцов достану, — обречённо вздыхает хозяин дома и, скрипя половицами, лезет под стол.

— Огурцы? Не надо, дядь Вань, мы не голодные. Правда, Соколов?! Вы мне лучше налейте сколько не жалко.

— Рюмку в серванте возьми, — кряхтя, бурчит местный алкоголик.

— Не, рюмки мало будет, — потирая ладони в нетерпении, Аня взглядом выискивает посудину покрупнее. – Может, стакан есть или чашка какая?

Запыхавшись, дядя Ваня вылазит из-под стола с трёхлитровой банкой солёных огурцов, явно простоявших там не один год. Взгляд недовольный, затравленный какой-то. По всему видно, жаба душит мужика.

— Стакан ей подавай! — ворчит он, смахивая многолетнюю пыль с заготовки, а после ставит соленья на стол в аккурат к бутылке. — А тебе восемнадцать — то есть, красавица?

— Разумеется. Так что со стаканом? Нальёте? — ни в какую не отступает Пуговица.

— Что ж с тобой делать-то?

— Отлично! Раздевайся, Соколов! Сейчас будет жарко!

Пока дядя Ваня хлопает глазами, всячески изображая из себя радушного хозяина, Аня сама умудряется найти гранёный стакан. Не дожидаясь, пока жаба окончательно задушит пастушка, девчонка откупоривает бутылку и наливает себе водки по самый край.

Эх, надо видеть несчастное выражение лица Ивана, которое в этот момент красноречивее любых слов. Такое чувство, что Аня не спиртягу в стакан переливает, а тонкой струйкой выкачивает саму жизнь из хозяина дома.

Дабы совсем не изойти на сироп, мужичок обречённо вздыхает, прямо так, рукой, достаёт из мутного рассола Нюре огурец покрупнее и, небрежно махнув на нас рукой, отправляется топить печь. Тем более, за окном давно стемнело, а со всех щелей старой избы безжалостно сквозит осенней хандрой.

Но сколько ни пытается мужичок отвлечься на мирские заботы, нежелание делиться «горькой» с незнакомой заблудшей душей всё чаще даёт о себе знать косыми взглядами, да ходящими ходуном желваками на небритом лице.

— Ну что ты, красавица, на неё смотришь? — недовольно бурчит он, подкидывая в огонь поленца. Его бы воля, стакан был бы уже пуст.

Дяде Ване невдомёк, что Румянцева просто ждёт, когда я разденусь. А я, в свою очередь, не спешу снимать с себя чужие вещи. Одно дело устроить стриптиз для Ани, другое — оголяться под дотошным взглядом мужика.

— Я вот думаю: а не погорячилась ли я со стаканом? — поджав губки, девчонка бегает глазками от меня к суповой тарелке с закуской и обратно, и явно о чём-то размышляет.

Правда, вздохнуть с облегчением дядя Ваня не успевает. Коснувшаяся его пересохших губ нечаянная радость мгновенно отправляется в утиль, стоит Пуговице закончить свою мысль:

— Маловата посудина! — решительно заявляет Анька и, вручив мне в руки солёный огурец, освобождает тарелку. — Вот это в самый раз!

Оглушительный грохот сотрясает прогнившие стены убогого жилища, а отборная брань даже меня вынуждает покраснеть. Позабыв про водку и компрессы, мы с Пуговицей моментально концентрируем внимание на дяде Ване, который от нежданной наглости Румянцевой уронил берёзовое полено прямо себе на ногу и сейчас завывает от боли.

— Ой! Вы не ушиблись? — округляет глаза виновница аварии и спешит на помощь к нашему новому знакомому.

— Отойди от меня! Не доводи до греха! — хрипит мужичок и, растирая ушибленное место, бредёт прочь. — Пустил на свою голову оглоедов! Ты посмотри! От горшка два вершка, а туда же: посудина ей не угодила! Да делайте вы что хотите!

Стянув с крючка старую телогрейку, дядя Ваня, ничего не объясняя, шагает к сеням, не забыв на прощание как следует шандарахнуть входной дверью.

— Что это с ним? — испуганно сглатывает Аня и смотрит на меня, как Ромашка на кеды.

— Румянцева, — я честно стараюсь сохранить покерфейс, но, чёрт, как сложно удержаться. — На кой леший тебе тарелка понадобилась?

— Так удобнее же! Растирание — это хорошо, а компресс – ещё лучше,— невинной овечкой блеет Румянцева. — Я думала, смочу краешек полотенца и приложу. В стакан-то много не влезет.

— А теперь на секунду представь, что дядя Ваня твой ни о каком растирании никогда и ничего не слышал.

— Быть такого не может! — тут же начинает спорить Пуговица. — Это же старинный способ лечения…

Аня так серьёзно всё воспринимает, что перестаю ржать и, стянув с себя мягкую ткань Женькиной футболки, подхожу вплотную.

— Ань, — заправляю за ухо русую прядь волос, с головой пропадая в глубине бездонных глаз девушки. – Алкаши "лекарство" принимают исключительно внутрь и очень не любят им делиться.

— Погоди! — взвизгивает Пуговица. — Это что? Он подумал, что я? Из стакана? Водку?

— Бери больше, — не могу лишить себя возможности прикоснуться к аккуратному подбородку девчонки. — Из суповой тарелки!

Мы снова смеёмся. Под ровный треск поленьев в печке перебираемся ближе к шифоньеру и устраиваемся поудобнее на старой тахте, навряд ли предназначенной для гостей. Но какое это имеет значение?

Быть может, в этой жизни я и страдаю от амнезии, зато точно знаю: в прошлой — я был котом. Ленивым. Лохматым. С мягкими розовыми подушечками на лапах и до неприличия наглым взглядом. А иначе как объяснить, что из моей груди то и дело вырываются странные, утробные звуки, напоминающие довольное урчание разнеженного от ласк хозяйки кошака, стоит Румянцевой провести ладошкой по моей груди, аккуратно втирая в неё «Столичную»? Я давно согрелся и высох, но Пуговица ловит пальцами мурашки на моей коже, принимая те за озноб, и всё старательнее размазывает по мне обжигающую жидкость.

— Ну как, становится теплее? — спрашивает между делом Аня, а сама укрывает пропитанное спиртом место своей толстовкой.

Я весь горю, но вместо честного ответа мотаю головой.

— Нет, всё ещё зябко! — тяжёлое дыхание вперемешку с осиплым от наслаждения голосом играют на руку: Пуговица ведётся и помогает перевернуться на живот, а после снова начинает выводить круги на моей коже, правда, уже на спине.

Сумасшедшая эйфория накрывает с головой. Тепло проникает в каждую клеточку, а что-то, так сильно похожее на влюбленность, растекается по венам с небывалой скоростью. Я тону в своих ощущениях и незаметно для самого себя засыпаю.

В который раз мне снятся странные сны. Мир моих грёз разительно отличается от суровой реальности, вобрав в себя недоступные обычному деревенскому парню радости: крутые тачки и небоскрёбы, серое небо Лондона и ясное — Москвы; чужие лица, чей-то смех, шикарные дома и странное, пьянящее чувство вседозволенности. Даже сквозь дрему понимаю, что в своё время слишком долго сидел перед телевизором, но оторваться от созерцания пусть и вымышленной, но такой яркой жизни не могу. И всё же истошный визг Румянцевой вынуждает проснуться.

Резкая смена картинки перед глазами кружит голову. Мне требуется время, чтобы вспомнить, где я нахожусь. Ещё больше — понять, почему кричит Пуговица и зачем неистово трясёт меня за плечо в желании поскорее разбудить.

— Вот дьявол! — в полумраке лампочки Ильича, на черном проводе болтающейся под потолком, с трудом различаю на пороге дома мужской силуэт с топором в руках.

В стельку пьяный и ни разу недобрый дядя Ваня разъярённым быком смотрит на нас с Анькой, так уютно устроившихся на чужой тахте, и шумно дышит.

— Спите? — цедит он заплетающимся языком, гоняя холодную дрожь по телу.

Пытаюсь закрыть Румянцеву от перепившего пастуха, а сам вытягиваю перед собой раскрытые ладони и умоляю мужика решить возникшие проблемы мирно.

— Мы сейчас уйдём, не переживайте! Да и стоимость водки компенсируем. Вы только топор опустите, ладно?

— Что, голубчик, испугался? — неприятно ухмыляется пастушок, стеклянным взглядом уставившись в одну точку. — Это тебе не в бабском щеголять и девок молодых спаивать, а? Чтоб через пять минут духу вашего здесь не было! Раз…

Ощущаю себя затравленным волком. Голодным. Измученным. Злым. Я снова бегу в никуда, подгоняемый диким лаем местных псов и неразборчивым матом дяди Вани. Мне впору остановиться на пригорке и жалобно завыть на луну. Да только перепуганный голосок Румянцевой путает все карты, не позволяя сбавлять скорость.

— Беги, Соколов, беги! — запыхавшись кричит Аня, прижимая к груди наспех собранные вещи.

И всё же, добежав до высокого берега, я торможу. Обнимаю охваченное страхом тело Румянцевой, чтобы спрятать девчонку в своих руках от промозглого ветра и холодящих кровь воспоминаний. Пуговица не спорит. Тычется носом, как беззащитный котёнок, выискивая защиты и немного тепла. Аня что-то тихо бормочет. Не удивлюсь, если плачет. Но в кромешной темноте, лишь отчасти разбавленной лунным сиянием, ничего толком разобрать не получается.

— Знакомая мелодия, — дрожит в моих руках Румянцева, а я только сейчас понимаю, что напеваю себе что-то под нос.

— Это Дебюсси. «Лунный свет». Любимая композиция Яны,— слова срываются с губ раньше, чем мозг успевает их обработать.

Аня на миг перестаёт дрожать. Кивает своим каким-то мыслям и аккуратно высвобождается из плена моих жадных рук. Вертит головой, делая вид, что пытается сориентироваться на местности, но я знаю: за показной суетой скрывается смущение. Я снова всё испортил. Румянцева отходит от меня на шаг. Потом ещё. И ещё. В темноте не разобрать выражения её лица, да и неловкое молчание между нами оглушает похлеще дяди Ваниной брани. Обняв себя за плечи, Пуговица смотрит куда-то ввысь, растерянно выискивая на небе очертания знакомых созвездий. Впрочем, и сама девчонка вмиг становится далёкой, как Полярная звезда. И дело тут не в фактическом расстоянии между нами. Всему виной мой язык. Сколько раз я ещё наступлю на грабли, прежде чем разобью лоб окончательно?

— Знаешь, Илюш, — Аня первой нарушает тягучую тишину, но даже в темноте избегает смотреть в мою сторону. — Эта Яна…

— Не надо, — перебиваю Румянцеву. Говорить о другой девушке, когда сердце заходится в бешеном ритме от той, которая рядом, не могу. — Прости, что снова вспомнил о ней так не вовремя.

— Да что ты! — вскидывает руками Аня и даже порывается сократить дистанцию между нами, но тут же мотает головой и зачем-то отходит ещё дальше. — Это здорово, что память возвращается, Илюш! Я очень за тебя рада!

— Ну да, — киваю, мысленно проклиная чёртову амнезию. Дурацкие вспышки из прошлого, как разряды молнии: никогда не знаешь, где застигнут и оставят ли после себя хоть что-то живое.

— Я просто хотела сказать, — мнётся в сторонке Румянцева. Наверняка по привычке кусает губы или заламывает пальцы на руках. На лице, вопреки здравому смыслу, расцветает улыбка: мы знакомы с Аней всего ничего, а кажется, я читаю девчонку, как открытую книгу.

— Что? — не даю Пуговице замолчать.

Её нежный голос — моё спасение. В этой кромешной темноте он, как тонкий лучик света, указывает путь, а я так боюсь свернуть не туда и окончательно заблудиться в лабиринтах своей памяти.

— Ань, ты можешь рассказать мне обо всём. Ты же знаешь. Только прошу, не напоминай о моем прошлом. Как показывает практика, – ухмыляюсь, прокручивая в памяти события минувшего дня, — есть вещи, о которых лучше забыть навсегда.

Румянцева стоит слишком далеко. А я настолько привык к её трепетному теплу и мягкой ладони в своей руке, что не задумываясь подхожу ближе.

— Илюш…, — пытается возразить Пуговица, но, главное, больше не отступает.

— Т-ш-ш, – не сводя глаз с её нежного силуэта, подсвеченного блеском луны и миллиарда звёзд, я на ощупь нахожу руку Ани и без спроса переплетаю наши пальцы. Так лучше! Так правильнее! Идеальное сочетание!

— Просто выслушай, — шепчет Румянцева, а у самой дыхание сбивается. — Эта твоя Яна…

— Я не хочу ничего о ней знать, — снова обрываю Аню на полуслове, несмело притягивая её к себе. Моя глупая девочка! Неужели не понимает, что я не хочу оглядываться назад. — Если бы Яна хотела, то давно нашла меня. А так… Она просто имя из прошлого. Веришь мне?

— Да, — на выдохе шепчет девушка, а потом с размаху забивает гвоздь в самое сердце: — Но пока ты её не вспомнишь, пока не найдёшь и разберёшься в себе, она всегда будет стоять между нами.

— Ты сама говорила, что прошлое — это всего лишь прошлое, — вспыхивая, цепляюсь за соломинку, хоть и понимаю, что Румянцева права! Тысячу раз права! Замкнутый круг. Бег в никуда! Я пытаюсь шагнуть в будущее, но оковы прошлого слишком туго удерживают меня на месте.

— Говорила. И не отказываюсь от своих слов, — кивает Аня и тут же признаётся: — Просто я эгоистка, Соколов! Я боюсь остаться за бортом. Не хочу потом склеивать сердце по крупицам. А оно у меня хрупкое — разобьётся обязательно. Тем более, я, кажется, догадываюсь, как нам отыскать твою Яну …

— Яна! Яна! — мой безотчётный крик уносится к звёздам. Будь неладна эта Яна! С силой сжимаю Анькины ладони, немного озябшие и обветренные, и прикладываю те к своей груди, внутри которой неистово тарабанит влюблённое сердце: — Поверь, нет там никакой Яны!

Хочу прокричать, что везде только она, Аня, — девочка с глазами цвета горного озера и ласковым солнцем в душе. Хочу признаться, что все мои мысли принадлежат только ей — милой и смешной, по-домашнему уютной и безмерно заботливой… Я влюблён в Пуговицу. В неё одну. И наверно, этого не изменить!

Но Аня на долю секунды опережает моё признание:

— Ты просто ещё не вспомнил! Поговорим об этом, когда память вернётся. Ладно, Соколов? Я даже не буду дуться, если захочешь забрать все свои слова обратно. Это нормально.

Румянцева снова вся сжимается. Уходит в себя и запирается от меня на амбарный замок. Прячется за стеной дружбы от моих внезапно проснувшихся чувств. А я не спорю… Боюсь, что Аня в очередной раз права.

— Давай спустимся и разведём костёр, — предлагаю тихо, не отпуская от себя девушку ни на шаг.

Мы ещё обязательно вернёмся к теме «нас». У меня будет время доказать, что Румянцева ошибается: вернувшаяся память ничего не изменит между нами! А пока я обязан успокоить свою девочку и не дать ей простыть.

— Соколов, — смеётся Аня, лаская переливом звонких колокольчиков слух. — Как ты себе это представляешь? У нас ни дров, ни спичек.

— Наберём веток, — пожимаю плечами. — Тоже мне проблема!

— Ночью?

— Есть же фонарик на мобильном!

Девчонки! Вечно они раздувают из мухи слона!

— Есть предложение куда лучше, — Аня убирает руки с моей груди и поднимается на носочки. В шутку пытается взъерошить волосы на моей голове. Мол, и дуралей же ты. А потом решает наши проблемы одним махом: — Мы просто позвоним моему отцу и попросим его нас забрать. А школу твою навестим в другой раз. Согласен?

— Согласен!

Подсвечивая дорогу мерцанием мобильного, мы выходим к поселковой остановке. У Быково она своя. И надо сказать, не такая заброшенная, как в моей деревне. Аккуратный павильон, скамейка, целое и даже не разрисованное расписание автобусов, а главное — линия исправно работающих фонарей.

Пока ждём Романа Степановича, ловим на небе падающие звёзды и наперебой загадываем желания. Сначала вслух и шуточные, а потом про себя и о себе, глупо веря старым приметам, что всё обязательно исполнится.

Несколько раз Аня порывается снова заговорить о Яне. В своём желании вернуть моему сердцу покой Румянцева настырна и непреклонна. Правда, и я не лыком шит: кем бы не была для меня та девушка в прошлом, я хочу, чтобы там она и осталась. Навсегда!

Вытянув ноги, сидим на деревянной лавке. В моих руках — кипа сырых вещей. Анькин рюкзак заменяет девчонке подушку. Мы устали и дико хотим спать. Вымотаны до невозможного постоянными перебежками и, что греха таить, оба безумно голодные. Как два воробья в лютый мороз жмёмся друг к другу, чтобы согреться. Стены из профнастила хоть и защищают от ветра, но не спасают от ночных перепадов температуры.

И всё же, я заговорщицки смотрю на чёрное полотно трассы и умоляю дядю Рому не спешить. С замиранием сердца провожаю каждый автомобиль, ослепляющий ярким сиянием фар, и чуть крепче сжимаю Анину ладонь в своей, когда очередной гонщик на бешеной скорости проносится мимо. Пока Пуговица вспоминает нелепые истории из жизни, я пытаюсь надышаться её близостью впрок, словно чувствую, что наше время на исходе. И я не ошибаюсь…

Серебристый седан тормозит в метре от нас резко, поднимая в воздух бешеные клубы пыли. В глаза бьёт ядрёный ксенон, а шумные басы, сотрясающие тачку, напрочь заглушают стрекотание кузнечиков. Хлопок автомобильной дверцы сменяется мощным силуэтом высокого парня, уверенной походкой приближающегося к нам с Аней.

— Это Царёв, —отпустив мою руку, выдыхает Пуговица и, пока едкая ревность ядом растекается по моим венам, спешит навстречу своему бывшему.