Филфак

Глава 13. Третий (не) лишний

Фил.

Странное, нехорошее предчувствие разливается по венам. Зачем приехал этот Царёв? Почему Аня сорвалась к нему так резво, в момент позабыв обо мне?

Глубоко дышу, чтобы не наделать глупостей. С трудом усмиряю зудящие кулаки, жаждущие расквасить смазливую морду звезды спортфака. Меня бесит его высокомерная поза, раздражает снисходительный взгляд. Но больше всего выводит из себя поведение Румянцевой. Не она ли твердила, что рассталась с этим ушлёпком? Тогда какого лешего тянется к нему и смотрит в рот. Ответ вертится на языке, но я гоню его прочь. Не хочу верить, что сердце Аньки всё ещё заполнено этим высокомерным ублюдком.

И снова долгий вдох. Я должен успокоиться! Тщетно убеждаю себя, что не имею никакого права решать за Румянцеву, кого ей любить и в чьих объятиях согреваться, и всё же, собрав мокрую одежду в охапку, подхожу к этим двоим.

Вижу, как Аня цепляется за плечи бывшего, слышу её шёпот и всё меньше отдаю отчёт в своих поступках.

— Проблемы? — сталкиваюсь с презрительным взглядом Царёва, а тот весьма предсказуемо начинает быковать. И что Румянцева в нём нашла? Гора мышц, убогая стрижка и выпирающая со всех щелей завышенная самооценка — одним словом, урод обыкновенный.

Царёв небрежно отталкивает от себя Аньку и с вызовом смотрит в мою сторону. А мне только дай отмашку — озверею.

Увы, Пуговица выбирает не меня… Отпустив мою руку, она голодной кошкой льнёт к Царёву. В его глазах ищет поддержки, его теплом пытается надышаться. До боли знакомое чувство порцией яда выстреливает в сердце, а в голове бьёт в набат упрямая мысль: «Быть третьим лишним — моя судьба».

Поэтому не лезу в драку. Да и какое я имею на это право, если Пуговица вполне себе счастлива с другим.

Занимаю место в тёплом салоне авто и стараюсь не отсвечивать. Кто я такой, чтобы мешать вчерашним влюблённым выяснять отношения? Правда, и Царёв, и Аня молчат. Первый не моргая смотрит на дорогу, а Румянцева, полагая, что никто её не видит, беспрестанно ёрзает на заднем сидении.А между тем, дальний свет нашего болида на бешеной скорости разрывает черноту ночи. Уж не знаю, купил мажор права или нет, но рулит он весьма агрессивно и явно испытывает судьбу, пересекая сплошную для обгона. И снова по телу пробегают странные импульсы. Я их не понимаю, но чувствую: скорость – это не моё.

Между тем стрелка спидометра приближается к ста сорока. Закрываю глаза. Здесь что-то не то… Голову кружит от опасности, кончики пальцев покалывает иголками, а из глубин сознания одно за другим начинают возрождаться воспоминания. Их так много, что впору взвыть! Мой отец, погибший на трассе. Авария, едва не стоившая мне свободы и жизни. В памяти воскрешаю брошенные случайно фразы. В мыслях прокручиваю поступки и на время позабытые лица друзей. Начинаю понимать, каким макаром очутился здесь, у чёрта на куличках. По отдельным фрагментам восстанавливаю в памяти эту дурацкую ухабистую трассу, по которой убегал со свадьбы Шахова, и судьбоносную заправку, на которой, как специально, прямо сейчас тормозит Царев. Как же далеко меня унесло с радаров нормальной жизни!

Сижу в деревенских обносках в чужой тачке под чужим именем и вынужден играть роль какого-то баяниста-неудачника! Дьявол! Да я баяна в руках никогда не держал! Как меня вообще могли перепутать с филологом? Меня! Богатыря под два метра ростом с наглой татухой в половину тела! И какого лешего Шахов меня до сих пор не хватился? Ну, только попадись ты мне, братец! Напою тебя «Мухтарчиком», а на закуску пельменей в чайнике отварю!

Но всё это мелочи! Главное — я, наконец, вспоминаю Яну. Вижу перед собой её лицо: всё тот же игривый взгляд, вздёрнутый носик, улыбку на губах… Даяна непередаваемо красивая, но её красота больше не трогает меня за живое. Её образ не отзывается трепетной дрожью в сердце. Её имя больше не хочу кричать во всё горло…

— Илюш! — голос Румянцевой струится шелковой лентой, но мне требуется время, чтобы осознать: Аня зовёт меня. Дурацкое имя! Никогда его не любил! То ли дело Сашка, Саня, да просто Фил, в конце концов! — Соколов, что с тобой?

Выныриваю из неспокойного океана воспоминаний и упираюсь в обеспокоенный взгляд своей Пуговицы. Или не своей?

Сейчас, когда память накрыла волной цунами, а чувства к Яне кажутся до невозможности нелепыми и неуместными, мне до хрипоты в голосе хочется шептать Аньке о любви! Схватить её в охапку и, пока та брыкается и визжит, усадить к себе на колени, а потом зацеловать до распухших губ и пьяного блеска в глазах. Мои чувства к этой нежной, солнечной девочке настолько прочно въелись под кожу, что даже Даяне не в силах их обнулить.

Если бы не одно «но»…

Царёв… Он опять что-то вякает и смотрит на меня, как на отребье… Провинциальный мальчик на дешёвом седане, возомнивший себя пупом земли. Я таких ломал с Шахом и Борзым на раз-два. Не знает Артурчик, что играет с огнем! От наигранной заботы Царева сводит скулы, как от кислого лимона. Урод! Он только сообразил, что Анька вся дрожит и наконец снял с себя куртку, хотя просто обязан был сделать это ещё там, возле остановки. Видел же, что мне нечем было обогреть его, пусть и бывшую, девушку. Или, быть может, не такую и бывшую?

— Почему ты отпустила мою руку? — с робкой надеждой смотрю на Аню и про себя умоляю, чтобы та ответила всё что угодно: разволновалась, испугалась, хотела защитить… Но Пуговица бьёт под дых:

— Понимаешь, Артур из влиятельной семьи, — произносит, краснея, и виновато отводит взгляд, а я с трудом верю услышанному. Что Румянцева такое несёт? Неужели так замёрзла или устала, что мозги впали в спячку? Или это я так сильно заблуждался на её счёт?

Отрешённо смотрю в пустоту. Силюсь понять, где правда, а где вымысел. Меня ломает от переизбытка информации. Голова гудит, а мир вокруг идёт чёртовым колесом. Моя глупая девочка, если бы она только знала, насколько сильно ошибается в своём выборе! С другой стороны, мне не привыкать быть третьим лишним.

Залпом выпиваю, принесённый Царёвым, кислый кофе. Дрянной американо ничуть не изменился с нашей последней встречи. Жаль, только память на этот раз не выжигает дотла.

Смотрю в окно, за которым мелькает незнакомый город. Серые, безликие улицы, мигающие светофоры, редкий свет в окнах домов. Я здесь чужой! И вроде душа должна ликовать от вернувшихся воспоминаний, от возможности раз и навсегда сбежать из этого провинциального ада, но кошки на сердце скребут как бешеные.

Я жду не дождусь, когда Царёв наконец затормозит, чтобы пулей вылететь из тачки и потребовать от Ани объяснений. Как дурак, хочу верить, что попросту не расслышал её слов, что всё не так понял. Но я снова ошибаюсь! Уже в следующие мгновение Румянцева спешит от меня избавиться, чтобы как можно скорее остаться с Царёвым наедине.

Да гори оно всё синим пламенем! Мне бы добраться до общаги и снять с себя, пропахшее печным отоплением барахло, а после позвонить Шахову. Хватит, напутешествовался! Пора домой.

Не оглянувшись, вылетаю из душного салона авто. Внутри всё дрожит от обиды и боли. Стоя на перепутье двух жизней, двух абсолютно разных судеб, я никак не могу окончательно вынырнуть из одной и вернуться в другую.

Скрип тяжёлой двери. Спёртый воздух общажной жизни сносит с ног. Плетусь через мрачный коридор и через силу обворожительно улыбаюсь вахтёрше на входе. Я обаятельный гад! У моих ног валяется не одно разбитое сердце! Что ж, грех этим не воспользоваться.

Марья Ивановна безропотно меня впускает, а после нескольких минут душевной беседы о негативном влиянии гаджетов на современную молодёжь и небывалом очаровании её внучки — милейшей Нинель, даже соглашается врубить водонагреватель на втором этаже, дабы я мог принять душ.

Не зацикливаясь на мерзком запахе прокисших щей с кухни, страстных стонов из-за закрытых дверей 202-й комнаты и перегоревшей лампочке в коридоре, бесцеремонно нарушаю сон Петухова. На полную врубив свет, ищу, во что переодеться, и за одним высматриваю мобильный соседа. Я не готов ни дня терпеть общажные будни и с радостью вырву из лап Морфея Шахова! Медовый месяц закончен! Пора Яну и о непутёвом младшем брате вспомнить!

Миша недовольно ворочается. Едва приоткрыв глаза, начинает щуриться. А удостоверившись, что это всего лишь я — его сумасшедший сосед, накрывает голову подушкой и, поджав к груди ноги, снова засыпает. Что ж, так даже проще!

В угол кидаю мокрые вещи, с полки, не особо разбираясь, беру первые попавшиеся штаны и махровое полотенце. Вот только мобильный свой Миха куда-то запрятал, что б его!

Наспех освежившись под душем, бреду обратно в тесную комнатушку. В животе урчит от голода, мысли в предвкушении скорого возвращения к привычной жизни танцуют ламбаду. Я даже, грешным делом, заглядываю в чайник: когда ещё представится возможность хлебнуть настоящей студенческой жизни? Правда, агрегат вычищен до блеска, а вместо пельменей в нём обыкновенная вода.

— Если хочешь пожрать, иди на кухню! — недовольно фырчит Петухов, под невыносимый скрип матраса переворачиваясь на другой бок. — Там вечно какая-нибудь растяпа оставляет на столе еду. И свет погаси, Сокол! Имей совесть!

— Какой я тебе Сокол? — смеюсь долбанной судьбе в лицо, но свет выключаю. А после и правда плетусь на кухню: Миша не виноват в моём ночном прозрении.

Я всегда считал, что студенты в общаге с вечера до утра только и делают, что кутят. Нет, никогда им не завидовал, но и ботаников среди них не наблюдал. Да и как можно нормально учиться в этом коммунальном аду? Тазики, общая душевая, скрипучие кровати, соседи со своими тараканами в голове и вечная борьба с голодом… Наверно поэтому, когда слышу тихий девичий голосок, из раза в раз повторяющий как мантру одну и ту же фразу на ломанном английском, застываю в шаге от приоткрытой двери на огромную кухню. Там, среди кислых щей и горы немытой посуды, посреди ночи кто-то робкий, но весьма ответственный, судя по всему, готовится к предстоящим парам. Произношение, мягко сказать, отвратное! Звуки не чистые, ударение хромает, да и артикли пляшут от слова к слову. Но упорное рвение к знаниям кажется мне весьма похвальным. Я и сам, в принципе, всегда серьёзно относился к учёбе.

Когда девчонка в очередной раз коверкает простое слово, перестаю таиться за дверью и нарушаю ночное уединение зубрилки.

— Глагол «гет» неправильный, — мотая головой захожу на кухню. — В прошедшем времени используется форма «гот».

Каково же моё удивление, когда за дальним столом замечаю Нинель… Без боевого раскраса, в обычной белой футболке и забранными наверх волосами она видится мне вполне нормальной, даже немного домашней и милой.

— Ты? — мы произносим почти одновременно и настороженно смотрим друг на друга.

— Самый умный, да? — Нина начинает суетливо собирать учебники. — Или решил отомстить за вчерашнее? Так, имей в виду, Соколик, я ни о чём не жалею.

На округлых щеках девушки проступает румянец. Застигнутая врасплох, она никак не может войти в образ роковой женщины.

— А ты, оказывается, вполне себе нормальная. — пропускаю нападки Нины мимо ушей и сажусь напротив. — Помочь с английским?

Делать мне всё равно нечего. Без мобильного я застрял в общаге как минимум до утра.

— Ладно, – кусает пухлые губы Нинель. – От помощи не откажусь. Вот этот отрывок, — девушка тыкает указательным пальцем в учебник. — Его нужно переделать в прошедшее время и выучить. А я торможу…

— Разберёмся, — улыбаюсь в ответ и приступаю к делу.

Минут через двадцать мы заканчиваем работу с текстом: ничего сложного, да и Нинель небезнадёжна в изучении языков. Но даже когда девчонка убирает конспекты и закрывает словари, мы не спешим по своим комнатам. Нина угощает меня сладким чаем с шоколадным пряником и до самого утра мы просто говорим. Для меня становятся откровением её добрый нрав и вполне себе достойные мысли в голове. По всему видно, она любит детей и станет отличным педагогом. А весь этот её антураж — всего лишь маска, за которой скрывается весьма чуткая и ранимая душа.

— Нин, зачем всё это: тигровые лосины, выходки всякие? Ты ж отличная девчонка?

— Да, — смущённо кивает Нинель, а потом открывает душу: — Трудно оставаться собой, когда каждый в округе считает своим долгом тебя задеть. Люди порой безжалостны в своей правде. Никого не волнует, что я с детства на гормонах и даже при желании не смогу похудеть. Зато каждый так и норовит окунуть тебя с головой в грязь. Сокол, мне хватило школы… Наверно, поэтому здесь я решила примерить на себя образ Нинель. Знаешь, импозантной даме с пышными формами живётся куда проще, чем скромной толстухе-заучке. Да и чего я тебе рассказываю. Ты же тоже в душе никакой не филолог…

— Я даже не Сокол, — пожимаю плечами, а потом обо всём рассказываю Нинель.

Она слушает меня внимательно, то и дело округляя глаза, а потом накрывает мою руку своей и заговорщицки шепчет:

— Ты ещё успеешь вернуться в сытую жизнь, Саш, но уже никогда — побыть бедным студентом, которого любят не за деньги и крутые тачки, а просто за то, он есть. Не спеши убегать, ладно?

И я киваю: Шах подождёт, правда?

Я так и не смог заснуть. Да и какой сон? В голове ураган мыслей, шквал воспоминаний, а вместо сердца проснувшийся вулкан.

Нинель права: сдаться я всегда успею! Но прежде чем уехать домой, я просто обязан влюбить в себя Пуговицу, а Царёву указать на дверь! Филатов я, в конце концов, или деревенская размазня?

Позабыв про обиды и воскресив в памяти все уловки по соблазнению неприступных красавиц, я почти лечу через весь город к дому Румянцевой. Из веток спелой рябины и огненно-рыжих кленовых листьев собираю букет. Даже рад, что кредитки украли, а в дырявом кармане чужих брюк нет ни рубля. Отчего-то уверен, что Пуговице мой гербарий понравится куда больше бездушных роз из холодильника.

К скромному подъезду серой пятиэтажки я подхожу с первыми лучами солнца. Жадно осматриваюсь по сторонам, дабы удостовериться, что не ошибся адресом, и смеюсь, как дурак. Честное слово, я какой-то дефективный мажор! В который раз западаю на девушку из хрущёвки, без имени и связей, статуса и денег! Одно радует, матери нет никакого дела до финансового состояния будущей невестки, а значит, судьба Шаха мне не грозит!

С необъяснимым волнением выискиваю взглядом Анькины окна: небольшое кухонное и лоджию. Представляю, как Румянцева, должно быть, нежится в кровати; как Хвост, растянувшись, валяется в её ногах. Чёрт, я впервые завидую кошаку!

Усевшись на лавочку, отведённую для словоохотливых старушек с пронырливым взглядом и горстью семечек в кармане, поправляю самодельный букет и никак не решаюсь набрать заветные цифры на домофоне. Как бы сильно сердце ни рвалось к любимой девочке, мне не хочется потревожить её сон. Аня и так по моей вине две ночи провела без сна.

Вытягиваю ноги. Зацепившись взглядом за пожёванные Ромашкой и до конца не просохшие кеды Соколова, усмехаюсь своей доле. А потом задираю голову к просыпающемуся небу и, прикрыв глаза, жду…

Впрочем, моё ожидание бесцеремонно нарушается скрипом входной двери и пиликаньем домофона, а уже в следующую секунду сменяется хриплым и до тошноты отвратным голосом Царёва.

— Эй, болезный? — на масленой морде урода красуется наглая ухмылка. — Ты чего здесь забыл?

— А ты?

Мои наивные мечты осыпаются на асфальт лепестками увядшей розы. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, какого чёрта парень под утро выходит из квартиры девушки. И всё же, я не ожидал такого от Ани.

— Тебе в деталях описать? – издевается Артур, ненароком поправляя ширинку на джинсах. Вот урод!

— Да пошёл ты, Царёв, — цежу сквозь зубы, едва совладав со рвущимся на свободу желанием пересчитать подонку все его зубы и случайно недосчитаться парочки.

Внутри всё сводит от ревности и разочарования. И вроде понимаю, что Румянцева взрослая девочка и ничего мне не обещала, но как же гадко ощущать себя за бортом.

— Ладно, чудила деревенская, — Царёв подходит чуть ближе и с презрительной жалостью смотрит на мои кеды. – Я сегодня добрый: Анюта постаралась! Так что на первый раз прощаю. А теперь взял свой веник в зубы и свалил отсюда.

Шкафообразный болван, как и все вокруг, судит по одёжке и не видит во мне соперника. Понимаю, что должен этим воспользоваться, но слепая ревность мешает нормально соображать.

— Ну, чего сидим? — сплёвывает Царёв в считаных сантиметрах от моей обуви. — На что надеемся, доходяга? Твой поезд сошел с рельс, не доехав даже до вокзала. Мы с Аней снова вместе. Она меня простила. Несколько раз за эту ночь.

Слова придурка становятся последней каплей. Как обезумевший вскакиваю со скамейки и, позабыв про букет, хватаю урода за грудки:

— Слушай сюда, клоун! — выпаливаю в лицо придурка, пока тот очумело хлопает глазёнками. — Повторять не стану. Аня теперь моя, а в твоих интересах исчезнуть из поля зрения раз и навсегда. Иначе сотру порошок. Уяснил, Царёв?

— Мухоморов обожрался, баянист? — с издёвкой морщит нос парень, а меня задевает неуместная откровенность Пуговицы. Зачем она всё ему рассказала? Неужели и правда простила? А может, любит его? Я запутался! Как бы сильно я ни рвался к Румянцевой, разрушать её счастье в угоду своих чувств — низко. Хотя, с другой стороны, в любви и на войне все средства хороши!

— Я тебя предупредил, — сжимаю челюсть и с ещё большей силой — кулаки на груди ублюдка. Я не отступлюсь! По крайней мере, пока об этом меня не попросит Аня.

— Засунь себе в зад свои предупреждения! — скалится Царёв и пытается скинуть с себя мои руки. В его глазах читается смятение. Он явно не ожидал ответа от деревенского лопуха. Артур привык, что его все боятся. Просто так… Потому что он Царёв. Чёрт! Знакомое чувство! Я и сам частенько пользовался своим именем, а если не помогало, не брезговал напомнить фамилию отчима. Как же это дешево выглядит со стороны!

— А то что? — отталкиваю от себя Царёва, а сам усмехаюсь: парень явно не в курсе, что выиграв с Румянцевой ночь, рискует проиграть войну.

— Сейчас узнаешь, — Артур резво стягивает с себя куртку и швыряет ту на лавку к моему букету, а потом не сводя с меня разъярённого взгляда, начинает медленно закатывать рукава. Покорно жду, когда клоун закончит свое выступление и наконец перейдёт к делу. Но Царёв медлит.

Вот же хлюпик! Он так не хочет драться, что пытается меня запугать! Надеется, что сбегу. И даже не догадывается, что начистить ему морду, мечтаю с ночи! И все же право первого удара оставляю за Царёвым. Я не забияка! Правда, в ответ бью больно и безжалостно.

Пока Артурчик собирается с силами, всего на мгновение перевожу взгляд к окнам моей девочки: я никак не могу поверить, что Аня выбрала не меня. Краем глаза замечаю её силуэт. Румянцева стоит на балконе и нервно кусает губы, то и дело поднимаясь на носочки для лучшего обзора. Она что-то кричит, но за закрытым окно её неслышно. Зато я решаю пойти ва-банк. Да и кто сказал, что Филатов всегда играет честно?

Царёв не брезгует воспользоваться заминкой и, размахнувшись, заносит кулак в направлении моей смазливой рожи. Уйти от удара — пара пустяков. Ещё проще и желаннее — нанести ответный. Но вместо этого, я ехидно улыбаюсь Артуру, а стоит моему носу хрустнуть под напором Царёвского кулака, наигранно падаю и притворяюсь, что потерял сознание.

Мой план срабатывает на все сто. Уже минут через пять сбегаются неравнодушные зрители в лице всего семейства Румянцевых. Как и следовало ожидать, девчонки только в кино выбирают победителей, а по факту начинают жалеть пострадавших. Вот и Пуговица склоняется над моим бездыханным телом. Гладит по голове. Ладонями касается щёк. Ласково просит очнуться, чуть громче – вызвать скорую. Но самое главное — она, как тигрица, рычит на Царёва, и прогоняет того со двора. Артурчик матерится, подозревает неладное, наверно, хватается за голову. Он не дурак! Понимает, что подобным ударом не свалить на землю даже пятиклашку, но факты — штука упрямая. Поворчав ещё немного, Царёв уходит, а я растворяюсь в Анькиной заботе, как кусок сахара в кипятке. Но если Румянцеву провести вокруг пальца не стоит никакого труда, то намётанный глаз её отца сразу подмечает неладное.

— Доча! А иди-ка ты ко мне! — откуда-то сбоку бормочет дядя Рома. Голос спросонья немного хриплый и тихий. Наверно, поэтому не придаю его словам особого значения и продолжаю кайфовать.

— Пап, ты разве не видишь, как ему плохо? — тянет Румянцева, пропуская сквозь пальцы пряди моих волос.

— Нюра! – предостерегающе сипит мужчина, тогда как Аня наклоняется ко мне ближе и проводит пальчиками по щеке, попутно обещая, что всё пройдёт. Ну как тут устоять?

— Нюра, глаза раскрой! — продолжает настаиватьна своём отец Ани. — Он же улыбается во всю свою наглую моську, пока ты тут с ума сходишь!

— Да что ты такое говоришь, папа? У него вон кровь из носа идёт! — обеспокоенно вскрикивает девчонка, а я как по команде сжимаю губы. Ну же, дядя Рома, не лишайте бедного студента, кратких мгновений счастья!

— Так, дочь! — командует глава семейства и, чувствую, поднимает на ноги Пуговицу. — Давай я посмотрю!

В мгновение ока становится холодно и одиноко. Мне больше воздуха нужна рядом Румянцева, но разве её отца проведёшь. И мало ему, что лишил умирающего Соколова женской ласки, так он ещё и к совести моей начинает взывать.

Заняв место дочери, он делает вид, что пульс мне нащупывает, а сам шепчет:

— Соколик, не дури меня! Если сейчас же не очнёшься, пеняй на себя!

А я что? Выдать себя с потрохами не могу! Ну реально — стыдно! Поэтому лежу как в мавзолее дедушка Ленин, только что дышу иногда.

— Аня, не стой! — переходит от угроз к делу дядя Рома. Не знаю, кем он там работает и от какой такой депрессии сходит с ума, но то, что в мужике помер великий актёр – это факт! Его голос моментально приобретает взволнованные нотки, а от его слов становится не по себе даже мне. — Беги, дочка, вызывай скорую, а то смотри: у твоего подопечного руки синеть начинают, как бы всю кровь не потерял. И полицию давай заодно вызывай. Допрыгался Царёв! По полной пойдёт!

А потом, склонившись надо мной, тихо так добавляет:

— Не жалко тебе её, дурочку?

— Ваша взяла! — открываю глаза, натыкаясь на голубые озёра Румянцева-старшего. Хитрые, как у лиса. И бездонные, как у Аньки.

— Нюрка, отбой! — горланит он, а сам подмигивает мне, как таракану, которого вот-вот прихлопнет тапкой. И даже встаёт на ноги, устрашающе возвышаясь надо мной. — Очнулся твой подопечный.

— Да? Правда? Илюша! Как ты? — не успеваю занять сидячее положение, как тепло любимых рук снова начинает согревать душу.

Стоило мне «прийти в себя», как Анькины прикосновения становятся более робкими и осторожными. Но сколько бы она ни прятала своё волнение, оно солёной влагой сияет в её глазах. И провалиться мне на этом месте, если ничего, кроме жалости, Румянцева ко мне не испытывает.

— Как ты себя чувствуешь? — шепчет, останавливая струйку крови из моего носа. — Сильно болит?

— Ань, Артур ему просто разбил нос! — покачивая головой, разводит руками дядя Рома. — А я, к слову, тебя, Соколик, предупреждал: увидишь Царёва — беги! Артур рядом со своей будущей женой никого терпеть не станет. Поэтому по носу ты, парень, получил вполне заслуженно!

— Пап, перестань! — Аня на мгновение оборачивается к отцу, а потом снова заглядывает в самое сердце, которое болит сейчас куда сильнее сломанного носа.

— Ты простила Царёва? — я наперёд знаю ответ, но, как ребёнок надеюсь на чудо.

— Да, — несмело отвечает Пуговица.

— Вы снова вместе?

Аня прячет взгляд, не зная, что сказать. Хотя и без слов становится всё ясно.

Отмахнувшись от помощи, поднимаюсь на ноги. Рукавом вытираю нос. А потом, не обернувшись, ухожу. Как ни крути, я третий лишний!