Филфак

Глава 19. Курица

Аня.

Не успеваю открыть глаза, как сладкая истома разливается по телу. Увязаю в ней, как муравьишка в смоле, и расплываюсь в блаженной улыбке. Мне плевать на непогоду за окном и разборки соседей за стенкой спозаранку. Мой рай внутри меня утопает в нежности красок и безграничной любви. Теперь я на все сто знаю, какая она, эта самая любовь, на вкус. Мне хочется петь, парить в безумном танце и кричать во весь голос, как я счастлива. Что я люблю…

Единственное, что кляксой расползается на душе, — это тишина. Гоню отголоски дурных мыслей прочь и потянувшись встаю. Уверена, Соколов чистит зубы или играет с Хвостом. Наверняка парень привык рано просыпаться, а потому без дела валяться рядом со мной ему было невмоготу. Но ни в ванной, ни на кухне, ни на балконе я Илью не нахожу. Впрочем, как и его вещи.

Осознание трусливого побега и собственной глупости решительно бьёт под дых, а в уголках глаз невольно собираются слёзы. Нет, я ни капли не жалею о случившемся между нами, просто противно, до зубного скрежета мерзко ощущать себя девочкой на одну ночь. Вишенкой на торте становятся пропавшие деньги с обеденного стола, которые папа оставил перед отъездом, чтобы я не умерла с голода.

Впрочем, моей наивности может позавидовать трёхлетний ребёнок: часа два я преданно жду возвращения Соколова, лелея в душе глупую надежду, что парень просто вышел в магазин. Мои мечты рушатся ближе к обеду, когда чувство невыносимого голода окончательно пропитывается солью неуёмных слёз. Зачем-то беспрерывно сверлю взглядом мобильный. Знаю, что Соколов не позвонит, но человек — создание примитивное: до последнего верит в чудо. Правда, мой лимит на удачу, по всей вероятности, исчерпан, и кроме бессмысленных звонков Царёва, на которые даже не думаю отвечать, меня ничего не ждёт.

С каждой секундой тяжесть угрюмой реальности всё сильнее давит на плечи, а не на шутку задетая гордость сводит с ума! Я ошиблась! В Соколове. Его чувствах. Да вообще в любви! Как неприкаянная шатаюсь по квартире, уговаривая себя проще относится к жизни. Ну подумаешь, вместе провели ночь! Вон Машка Данилова с параллельной группы каждую пятницу, планируя вылазку в ночной клуб, грезит о принце и каждый понедельник разводит руками: мол, очередной мачо был горяч и ненасытен, но на роль будущего мужа не сгодился. И чем я хуже?

— Правильно, Хвостик! Ничем!

Я скоро протру дырку в белоснежной шкурке несчастного животного, нервно наглаживая кошака против шерсти. Хвост, как чувствует, что мне необходима поддержка, и терпеливо ждёт, когда я приду в себя.

— Один ты меня понимаешь, да? — тормошу пушистика за ухом.

— Один ты любишь! — зарываюсь носом в нежную шёрстку.

Котяра довольно мурчит, а на моём языке пряной аджикой расползается горечь от жалости к самой себе. Наверно, из таких, как я, неудачниц и вырастают заядлые кошатницы: однушка без ремонта, ненавистное одиночество и дюжина вечно голодных кошек под боком. Да, не о таком будущем для себя я всегда мечтала.

Вскакиваю на ноги слишком импульсивно. Хвостик недовольно фырчит и, спрыгнув с моих рук, горделиво вышагивает прочь. А я бегу в ванную. С верхней полки над раковиной выгребаю все свои запасы ароматных гелей для душа и масок для волос. И пропадаю в ванной комнате, дабы чуть позже первой поставить жирную точку в наших с Соколовым недоотношениях!

К дверям педовской общаги я добираюсь хоть и по темноте, но при полном параде. Без ложной скромности и правда выгляжу идеально: шелковистые волосы, впитавшие в себя ароматы восточных трав, мягко струятся по плечам, нежный макияж скрывает следы недавних слёз, а невесомая шифоновая блузка так и приклеивает жадные мужские взгляды к моей оголённой шее и весьма откровенной зоне декольте. В руке сжимаю позабытые во время стремительного побега боксеры Соколова — предлог моего вечернего визита, а в мыслях прокручиваю колкую речь, пропитанную равнодушным пренебрежением. Я не хочу, чтобы Илья видел мою боль. Пусть лучше локти грызёт от осознания, какую девушку он потерял сегодня раз и навсегда.

Дежурная улыбка вахтёрше. Номер паспорта по памяти в журнал учёта. Стук тонких каблучков по бесконечным ступеням. Чем ближе я подбираюсь к обители Соколова, тем меньше уверена в правильности своих действий. И всё же уязвлённое самолюбие не даёт отступить. Не оставляю себе времени на раздумья и стучусь в комнату Ильи.

— О, привет, Анют! — расплывается в добродушной улыбке Петухов. — Пришла полюбоваться на своего подопечного?

Я почти не слушаю Мишку. Застыв у порога, жадным взглядом обвожу незамысловатую комнатуху и забываю вдохнуть, когда на одной из кроватей замечаю спящего Сокола. Точнее, его голые пятки, торчащие из-под одеяла и прядь белокурых волос на подушке с другой стороны.

— Привет! — киваю в ответ, а сама не могу справиться с разочарованием, холодным дыханием вымораживающим и без того шаткое самообладание.

— Спит? — тыкаю пальчиком в некогда любимого баяниста. — И давно?

— Ага, дрыхнет, — усмехается Петухов. — Сном младенца. А насчёт "давно"… не знаю, Анют. Я сам только с полчаса как вернулся. Разбудить его? Что-то срочное у тебя?

Не успеваю ответить, что пришла зря и уже ухожу, как Петухов кидает в спящего парня простым карандашом, попадая тому в аккурат по затылку. Илья стонет недовольно, что-то бормочет неразборчиво и снова засыпает.

— Походу он в стельку, — смеётся Петухов и виновато пожимает плечами.

— Илья, — собрав себя по кусочкам, всё же делаю шаг к кровати. — Соколов!

Но парень продолжает дрыхнуть, подкашивая мою и без того шаткую уверенность в себе.

— Илья! — тянусь к одеялу. Разговаривать с белобрысой макушкой — такое себе удовольствие. — Посмотри на меня!

— Отвали! — хрипит сонным голосом и сильнее заворачивается в одеяло. Словами не передать, как от обиды всё скручивается внутри. Ещё и Петухов смотрит на меня с какой-то унизительной жалостью во взгляде, словно наперёд знает, зачем я пришла.

— Отвалить? Ну и подонок же ты, Соколов! — бросаю в сердцах и всё же хватаюсь за одеяло: я никак не могу поверить, что так сильно ошиблась в парне.

— Как же вы мне, бабы, осточертели! — разбитой ладонью Илья ухватывается за пододеяльник и с силой выдёргивает тот из моих пальцев. Раздражая взгляд своими белокурыми локонами, отворачивается к стене, так ни разу и не высунув носа из-под одеяла.

— Трус! — цежу сквозь зубы, с трудом сдерживая позорные слёзы. — Какой же ты трус, Соколов!

— Сбрызни отсюда, курица! — рычит раздражённо Илья. — Достала!

— Илюх, ты палку-то не перегибай! — вступается за мою растоптанную честь Петухов, но ответом нам обоим служит лишь смачный храп из глубин подлой сущности Соколова.

— Нормально всё, Миш, — шмыгаю носом и пячусь из комнаты. — Как проснётся, скажи ему, чтобы номер мой забыл навсегда!

За пеленой из слёз не замечаю, как выбегаю из общаги. Чёртовы бòксеры, как непоколебимое доказательство собственного идиотизма, летят в урну у входа. Жадно хватаю ртом воздух, зарёванными глазами смотрю по сторонам, но совершенно ничего не вижу вокруг себя. Сердце нестерпимо ноет, а мерзкие слова Соколова на репите эхом гремят в голове. Какая же я дура, что пошла на поводу своих чувств!

Сильнее запахиваю полы серого плащика, чтобы спрятаться от пронырливого ветра и моросящего дождя и вздрагиваю, когда за спиной раздаётся голос Артура.

— Я так и знал, что прибежишь к нему. Какая же ты, Анька…

— Дура?

Опережая очередную порцию оскорблений в свой адрес, разворачиваюсь на каблуках и устремляю потерянный взгляд в сторону бывшего парня. По лицу Царёва вижу: минувшая ночь выдалась и для него бессонной. Скулы все в ссадинах, под правым глазом синева, а нос распух, словно целый улей пчёл решил научить парня уму-разуму.

— Давай попробуем ещё раз, а?

Артур подходит ближе и, подцепив пальцами локон моих волос, заглядывает в душу.

— Ничего не изменилось, — мотаю головой. — Я тебя не люблю.

Но Царёв не слышит.

— Ты просто запуталась. Ошиблась, Ань. Я готов сделать вид, что ничего не было.

— А если было, Артур?

Слёзы градинами стекают по лицу: мы с Царёвым оба понимаем, что ничего не вернуть. Я не хочу, а он … он никогда не простит. Прямо сейчас мы можем разойтись по разным сторонам. Мирно. Как друзья. Хотя бы в память о многолетней дружбе. Но Артур выбирает иной путь.

— Ты врёшь! — морщит нос, сжимая челюсть. — Ты не такая! Ты другая! Чистая, наивная, правильная… Я тебя именно такой полюбил, Румянцева!

— Ты ошибся. Мы все иногда ошибаемся!

Хочу уйти. Мне настолько погано, что продолжать разговор с Царёвым нет ни малейшего желания. Но Артур не отпускает. Резким движением хватает сзади за шею и тянет к себе.

— Сука! — шипит в губы ухмыляясь. — А ты не такая уж и дура, Румянцева! Давно всё просчитала? Нашла партию повыгоднее, да?

— Что ты несёшь, Артур? — пытаюсь вырваться, но куда там! Силы изначально неравны.

— Ты просчиталась, Аня! — ехидно кривит губы Царёв и свободной рукой достаёт мобильный из кармана. — У него таких дур, как ты, бессчётное множество. На! Смотри!

Царёв тычет мне в лицо экраном смартфона с горящими на нём фотографиями Ильи. Клуб, неон, огни ночного города, какие-то кафешки… И на всех снимках Соколов, непривычно разодетый, холеный и наглый, небрежно обнимает каких-то незнакомых мне девчонок. Красивых. Стильных. Не чета мне… Как там Илья сказал? Я курица, только и всего. Одна из …

— Хватит! – отмахнувшись от назойливых кадров, я всё же высвобождаюсь из плена Царёвского презрения и, не разбирая дороги, несусь прочь.

— Идиотка! — надрывно орёт в спину Царёв, но я не оборачиваюсь. Лучше с кошками в однушке, чем рядом с ним…

Свернув за здание общежития, добегаю до ближайшей автобусной остановки и обессиленно падаю на видавшую виды скамейку. Задыхаюсь от обиды и не пытаюсь сдержать слёз. Пока жду хоть какой-нибудь автобус, отчаянно всматриваюсь в мутное небо над головой, но сегодня на нём для меня не горит ни единой звезды.

Чувствую, как вечерняя прохлада постепенно отбирает последнее тепло, и равнодушно отвечаю на входящий вызов с неизвестного номера.

— Да, — голос осип то ли от холода, то ли от пустоты внутри.

— Пуговка, — шепчет сдавленно Соколов, выбивая из моей груди остатки кислорода.

— Проснулся, Илюш? — горький смех пропитан сарказмом. Сердце немеет от жестокости парня, его безграничного лицемерия!

— Анют, я сейчас всё объясню, милая! — нежно, немного взволнованно бормочет в ответ. На что он рассчитывает, сначала трусливо сбежав, а потом прогнав меня как последнюю девку из своей жизни?

— Не утруждайся, я уже всё поняла! — мне требуется не дюжая сила воли, чтобы не разреветься в трубку.

Резко скидываю вызов и, размазав потёкшую по лицу тушь, подбегаю к автобусу, только-только притормозившему напротив. Не вижу, какой у него маршрут. Да и, если честно, мне без разницы, куда ехать. Наверно, чем дальше, тем лучше! Пропускаю пассажиров, неторопливо выходящих из салона. С головой тону в своей неуёмной боли. И уже хочу зайти в автобус, как чья-то мощная и неимоверно сильная ручища бесцеремонно дёргает меня обратно.

— Я смотрю, мой мальчик перестарался в своём стремлении вывести тебя на эмоции? — басит Нинель и без спроса тащит за собой в темноту.