Филфак

Глава 14. Дзен

Аня.

Мой отец самый лучший. Правда! Он бесконечно добрый, весёлый и очень душевный человек. Никогда не пройдёт мимо, если кому нужна помощь. Всегда даст дельный совет, а в трудную минуту крепко обнимет. Он моя стена от всех бед и несчастий. Но прямо сейчас — моё проклятье!

И стоило ему просыпаться ни свет ни заря, чтобы выбежать за мной во двор и одной только фразой всё испортить? Ну какой из Артура муж?

— Пап, перестань! — умоляюще смотрю на отца, а потом снова на Соколова. С разбитым носом и торчащими в разные стороны прядями пшеничных волос он напоминает дворового хулигана. Именно таким и отдают свои наивные сердца хорошие девочки. Я не исключение.

— Ты простила Царёва? — от манящего озорства в глазах Ильи не остаётся и следа.

— Да, — пожимаю плечами.

Мой ответ совершенно точно не радует Соколова: встрепенувшись, он занимает сидячее положение и с недоверием смотрит на меня.

Впрочем, спиной ощущаю, что отец сверлит взглядом ничуть не меньше.

Вокруг столько недосказанности, что не знаю, с чего начать. А пока подбираю слова, чтобы всё объяснить, Илья спешит с очередным вопросом:

— Вы снова вместе?

И что я должна ответить? Да, я согласилась на условия Артура и ничуть не жалею. Но не потому, что хочу с ним отношений! Я сгораю от желания помочь Соколову… Вот только чувствую, что ему мои жертвы не нужны…

Илья размазывает по лицу кровь и слишком резко встаёт, лишая меня возможности хоть что-то объяснить, а потом идёт прочь. Не обернувшись. Не сказав ни слова.

Забывая дышать, смотрю ему в спину, еле сдерживая себя, чтобы не рвануть следом.

— Дочка, — вздыхает неподалёку отец. — Что происходит?

— Если бы я только знала, — бубню себе под нос и, на мгновение обернувшись, замечаю на скамейке распавшийся букет из кленовых листьев и веток рябины. — Кажется, я влюбилась, папа. По-настоящему.

Заламывая пальцы на руках, в глазах отца ищу поддержки. Тот морщит лоб, едва заметно улыбается и качает головой. Уверена, сейчас он снова вспомнит об Артуре, начнёт перечислять все его достоинства и убеждать меня, что лучше, чем Царёв, не найти. Но старик удивляет.

— Похоже, не ты одна.

Засунув руки в карманы домашних брюк, он ведет подбородком, намекая, что мне стоит обернуться.

С трепетной тревогой слежу за направлением взгляда отца и до боли кусаю губы, заметив, что Илья остановился на углу дома.

Позабыв про гордость, срываюсь с места. Прямо так, в пушистых тапочках на босу ногу и пропитанном печным духом алом топе, бегу по неровному тротуару к застывшей в одной позе фигуре парня. Правда, в шаге от Соколова, вмиг оробев, и сама замираю в нерешительности.

— Илья, — шепчу на выдохе и , протянув ладонь, касаюсь мужского плеча.

— Прости, — бормочет Сокол, тяжело дыша. — Я не хотел вам мешать, но голова… она так кружится. Ань, я упаду сейчас.

— О боже! — становится стыдно, что думала о всякой романтической чепухе и забыла, что Илья стал жертвой столкновения с кулаком Царёва. — У тебя, наверное, сотрясение.

— Не знаю, — безжизненным голосом произносит парень и, заторможено развернувшись, цепляется за меня, как утопающий за соломинку. — Мне так плохо, Ань. Наверно, нужно прилечь. Помоги до скамейки добраться.

— Конечно!

Помогаю Илье ухватиться за моё плечо. Сама обнимаю парня за рёбра. Чувствую, как он слабеет на глазах и в сердцах проклинаю Царёва. Едва удерживая на себе вес Соколова, маленькими шажочками возвращаюсь к подъезду. Уговариваю Илью немного потерпеть и не понимаю, почему отец продолжает стоять на месте, вместо того, чтобы прийти мне на выручку.

— Ты как? — запыхавшись, продолжаю тянуть непосильную ношу. Илья хоть и держится на своих двух, но так жадно цепляется за меня, что с трудом переставляю ноги.

— Плохо, Анют, — стонет парень и всё сильнее прислоняется своим разгорячённым телом к моему. — Сейчас упаду.

Гулко хватаю носом воздух и прикрываю глаза. Случайные касания пробуждают внизу моего живота томительное волнение. И вроде понимаю, что Илья не нарочно, а здесь и сейчас не место для подобных мыслей, но не могу отказать себе в удовольствии насладиться близостью Соколова. А ещё… ещё я впервые завидую… его Яне, которую Илья, уверена, ласкал по-настоящему, а не как меня… в беспамятстве.

Мы с трудом добираемся до подъезда. Подходим к лавке. Но стоит мне усадить на неё Илью, как от молчаливой спячки просыпается отец:

— Ань, ты в своём уме? — он разводит руками и, выудив из кармана связку ключей, суёт ту в мою ладонь. — Парню плохо, а ты его на лавку. Давай тащи Соколика к нам домой. Будем спасать несчастную птичку.

— Я? Папа, ты издеваешься? Я не подниму Илью на пятый.

— А что делать, дочка! — с наигранным сожалением, отец пожимает плечами. — В конце концов, это по твоей милости Илюха так страдает.

— Ладно! — спорить бессмысленно, да и отец прав: на улице не май месяц — можно к сотрясению и пневмонию прихватить.

— Пап, поможешь? Вдвоём быстрее получится.

— Э, нет! – отец суетливо оглядывается, а потом выдаёт: — Я до поликлиники прогуляюсь, врача пока вызову.

— Прямо так? В резиновых сланцах и майке? — недоумённо смотрю на родителя. Вроде врезал Царёв Соколову, а мозги отключились у старика.

— Да уж, — папа потирает нос, растерянно поглядывая на торчащие из шлёпок голые пальцы ног, но не сдается. — Так… это… пока переодеваюсь, все талончики разберут. Сама знаешь, какие к нашим врачам очереди. Клювом не щёлкай, как говорится!

— В четыре утра? — чувствую, как под боком хмыкает Соколов. Даже он в своём предобморочном состоянии находит смешным и нелепым поведение отца.

— Так! — грозит пальцем папа. — Не доросла ещё учить отца, как жить! Займись лучше своим…пострадавшим. Зелёнка в аптечке, в холодильнике — малиновое варенье, а я пошёл!

— Илюш, ну ты видел? — ворчу, обхватив парня руками. А получив свою дозу эндорфинов, поднимаю того со скамейки. Благо Соколов не сопротивляется и всячески пытается облегчить мою долю. Он даже по лестницам поднимается ни разу не пискнув. Если только на пролётах берёт паузу и, повиснув на мне, пытается отдышаться. И лишь перешагнув порог квартиры, обессиленно наваливается на стену, позабыв, правда, предварительно отпустить меня. Зажатая между горячим телом перед собой и цветочными обоями позади, боюсь пошевелиться.

— Тебе надо прилечь, — тихо, скорее для порядка шепчу Илье на ухо. Я эгоистка, но совершенно не хочу, чтобы он уходил.

Его голова покоится на моём плече. Наверно, кружится от подъёма на пятый. Но нагло пользуюсь моментом и пытаюсь надышаться мгновением. Кто его знает, когда между нами снова встанет Яна.

— Дай мне минуту, — просит Соколов, пуская по коже мурашки. Его тёплое дыхание касается чувствительных участков шеи, а непослушные волосы щекочут щеку.

— Ладно, — робко киваю и надеюсь, Илья не услышит, как колотится в моей груди сердце, с каждой новой секундой ускоряющее свой ритм.

Я не знаю, сколько мы так стоим: десять минут или час. Растворяюсь в своих ощущениях. Они настолько сильные, что в какой-то момент теряю над ними контроль. И пока Илья борется с головокружением, несмело провожу ладонью по его напряжённым рукам. Поднимаюсь чуть выше. Скольжу по его плечам, крепкой шее. А когда моих пальцев касаются упругие пряди немного жёстких волос, замираю.

Впрочем, не я одна. Илья тоже напрягается всем телом, а потом снова вспоминает о Яне. Наверно. А иначе как объяснить, что дёрнувшись, как от удара тока, он отходит от меня и странно так смотрит, будто я только что слопала его порцию десерта.

— Прости, я не хотела, — глупое оправдание срывается с губ, а щёки покрываются алым. Ненавижу врать! Но и признаться, что касаться Ильи хочу до дрожи в пальцах, не имею права.

— Твоя футболка, — Соколов словно не слышит моих слов. Он продолжает царапать взглядом, чуть дольше допустимого рассматривая мою грудь, обтянутую всё тем же пресловутым топом клубничного цвета. – Почему ты всё ещё в ней?

— Не знаю, — растерянно бормочу, не понимая, куда клонит Илья. — Не успела переодеться. Бестолковая ночь. Я так и не сомкнула глаз.

— Где твоя комната? — Соколов беспокойно вертит головой, а потом, не дожидаясь ответа, пьяной походкой несётся к отцовской спальне.

Сдуру молотит кулаком по деревянному косяку и с какой-то нездоровой тоской обводит взглядом не заправленную кровать старика.

— Это комната папы, — пищу со спины. — Моя дальше по коридору. — Только там не прибрано…

Я не ждала гостей, а потому многие вещи не на своих местах, но Илью это не останавливает. Настырным шмелём он несётся по узкому коридору и, резким толчком, открывает дверь, а потом оборачивается и улыбается мне так радостно, что невольно улыбаюсь в ответ. Пока парень ловит дзен, протискиваюсь мимо него и начинаю собирать разбросанные по кровати вещи.

— Я неряха, да? — причитаю краснея. — Просто поездка к твоей бабушке стала для меня неожиданностью. Быстрые сборы чреваты беспорядком. И вообще, врываться без спроса в чужую спальню – ну такое себе дело!

— Анька, — Илья снова пропускает мимо ушей моё ворчание. Оттолкнувшись от косяка, подходит ближе, почти вплотную.

— Ты чего? – тушуюсь под проникновенным взглядом парня. – Тебе уже лучше?

— Нет, — с хитрым прищуром тянет Соколов, и пока тону в нереальной глубине его глаз, рывком выкидывает из моих рук вещи, а меня, как пушинку, поднимает в воздух. — Голова идёт кругом. Вообще ничего не понимаю. Ещё немного и упаду…

В подтверждение своих слов он безудержно летит спиной на мою полуторку, аккуратно заправленную плюшевым пледом, а я визжу, зажмурившись от страха, пока не приземляюсь на собственную кровать, правда, верхом на Соколове.

Смотрю на лукавую улыбку Соколова и чувствую: меня обвели вокруг пальца. Плохо ему! Ну-ну! Лежит тут, понимаешь, на моей кровати и балдеет, как Хвост после капли валерьянки. И как я раньше не поняла, что Илья давно пришёл в себя, а сейчас нагло пользуется моментом? Что ж, Соколик, теперь будем играть по моим правилам!

— Ты как, Илюш? — руками упираюсь в упругий матрас по обе стороны от белокурой головы шутника и мягко щекочу чёлкой мужской лоб.

— Прости, Пуговка, — и дальше изображая из себя немощного больного, виновато шепчет Илья. — Не удержал тебя. Это всё проклятое головокружение.

— Бедняга, — понимающе вздыхаю, а сама еложу по его крепкому телу, устраиваясь поудобнее. Илья хотел полежать? Что ж, смотри, врунишка, долежишься у меня!

— Ты такой горячий, — мурлычу, прикладывая ладонь ко лбу Соколова. Правда, тут же подменяю её губами. —Так вернее. Сразу понятно: есть температура или нет.

Мои касания едва уловимые, почти воздушные. Я и так знаю, что воспаление хитрости, не отражается на температуре тела. Передо мной стоит немного иная задача, а потому, слегка приподнявшись, шепчу прямо в губы Соколову:

— Ну точно, ты весь горишь!

Голос томный, как в тех сценах из фильмов про любовь, которые смотреть стыдно, а отвернуться невозможно.

— Погоди, у тебя и сердце бьётся как-то неправильно, — извиваясь змеёй, медленно сползаю ниже. Ненароком провожу нежными пальчиками по волосам Соколова, скольжу по его щекам и шее, а сама прикладываю ухо к напряжённой груди, будто пытаюсь прослушать пульс. — Да тебе совсем плохо, Илюша!

— Да! — хрипло выдыхает Соколов и прикрывает глаза. А я между делом вновь тянусь к его лицу. Позабыв о приличиях, трусь о его тело, как голодная кошка. И результат не заставляет себя ждать: губы парня непроизвольно приоткрываются, дыхание сбивается с привычного ритма, да и твёрдость фантазий Соколова ощущается моим телом на все сто.

— Бедненький, — ладонью накрываю колючую щеку, а сама едва справляюсь со снующими по коже мурашками. — Тебе, что, воздуха не хватает, да?

— Немного, — никак не выходит из роли несчастного Илья.

— Сейчас, мой хороший! — силясь не рассмеяться, кусаю губы, а потом сажусь на Илью верхом и начинаю стягивать с него чужую толстовку. Благо та безразмерная, да и «больной» не думает сопротивляться.

— Вот, так-то лучше! — пробегаю пальчиками по рельефной груди парня, обтянутой тонкой, застиранной тканью футболки

— Сейчас станет полегче, – я и сама вхожу во вкус нашей игры, и не замечаю, когда начинаю обводить рисунок на плече Ильи. Какие-то узоры, напоминающие переплетённые между собой знаки бесконечности. Они вьются, цепляются друг за дружку и в итоге образуют букву «Я».

Осознание прописной истины ушатом ледяной воды приводит в чувство. Ощущаю себя глупой, наивной дурочкой, в очередной раз позабывшей, что Илья принадлежит другой. Пальцы замирают. От изящной и обольстительной кошки во мне не остаётся и следа. Дышу глубоко, глазами выискиваю пылинки на потолке. Мне страшно представить, что будет с моим сердцем, когда Илья найдёт свою Яну, если уже сегодня оно обливается кровью.

Соколов же, как назло, начинает приходить в себя. Оставшись без внимания, ведёт плечами и, недовольно постанывая, открывает глаза.

Стиснув зубы, смотрю на очаровательного ангела в своей кровати. До чего же он милый. Трепетно-нежный. Трогательный в своём обмане. И в то же время такой чужой и далёкий, что перехватывает дыхание.

Илья тоже чувствует неладное. Его небесно-голубой взгляд наполняется тревогой. Маска блаженства испаряется с его лица, а сквозь растерянно-приоткрытые губы с шумом вылетает воздух. Илье невдомёк, что в него, такого взъерошенного, я ещё больше влюбляюсь с каждой секундой.

Всё происходит слишком быстро. Я не даю себе шансов одуматься. Да и какой смысл?! Мне всё равно будет больно, а так… так я хотя бы узнаю, насколько сладким бывает счастье на вкус.

Я целую Илью первой, резко припадая к его губам. Те немного обветренные, с металлическим привкусом, но до безумия мягкие и нежные. А ещё… а ещё они идеально по форме сочетаются с моими. И почему мы встретились с Ильёй так поздно?

В ушах шумит. Так сильно, что проори Соколов имя своей Яны, я не услышу.

Он моя потребность, моё прозрение, моя вредная привычка! Лихорадка, приносящее удовольствие. Наркотик, от которого впадаешь в зависимость, стоит раз попробовать. Я только сейчас, безудержно целуя его губы, начинаю понимать, что такое любовь! А ещё не могу сдержать слёз, поскольку Илья не отвечает на мой поцелуй.

Сгорая от стыда, закрываю руками лицо. Знаю наперёд, что услышу очередное "прости" или, того хуже, проклятое имя Яны. И пока Соколов собирается с мыслями, суетливо пытаюсь с него слезть, на ходу придумывая оправдание своему порыву.

— Кто же так делает искусственное дыхание, Анька? — помогает с последним Илья и будто специально сгибает свои ноги в коленях, чем прерывает мой торопливый побег и возвращает меня на исходную позицию.

— Прости, мало опыта, — поджимаю горящие огнём губы и стараюсь не смотреть на парня.

— Это поправимо, — самоуверенно усмехается тот и, не давая опомниться, хватает меня за предплечья, а потом лёгким движением переворачивает на лопатки, в одно мгновение поменявшись со мной местами.

— Давай, я научу тебя, — гипнотизирует взглядом, всё ниже и ниже опускаясь к моим губам.

Остатками разума понимаю, что должна отказать. Но когда сердце разодрано в клочья, не так страшно совершить очередную глупость. И я киваю.

Губы Ильи, как лекарство от всех невзгод, моментально возвращают меня к жизни. Они бережно согревают своим теплом, успокаивают разбушевавшееся сердце и напрочь лишают воли. Как бы ни уговаривала себя не поддаваться, уже через минуту сладкой пытки сдаюсь и сама тянусь за добавкой. Мы без остатка растворяемся в нежности неторопливого танца наших губ, который с каждым мгновением набирает обороты. Ещё секунду назад тот был похож на медленный вальс, а уже сейчас всё больше напоминает горячую самбу.

Впервые в жизни я теряю над собой контроль. Ни о чём не думаю. Ни о чём не сожалею. Я, как спичка, ярким пламенем пылаю в руках Соколова и не боюсь сгореть дотла. Да и какая разница, что будет потом, если в это мгновение я ем любовь столовыми ложками.

Переплетённые воедино языки и руки. Рваное дыхание. Нежные вздохи и безудержные стоны. Жадные до нежности и опьянённые страстью, мы перестаём замечать границы: я, не раздумывая, стягиваю с Ильи футболку, он в ответ бесцеремонно задирает мою. Кожа горит от несдержанных ласк и случайных касаний, но нам обоим мало. Быть может, там, за стенами моей скромной комнаты, нам и не суждено быть вместе, но здесь и сейчас в этом мире есть только мы.

А ещё продрогший отец… Папа нарочито долго шебаршит ключом в замочной скважине и громко кашляет, предупреждая о своём возвращении.

Хихикая, размыкаем горячие объятия и судорожно пытаемся привести себя в порядок: я одёргиваю топ,приглаживая волосы, а Илья мечется по комнате, но никак не может отыскать футболку.

— Эй, молодёжь, вы дома? — кричит с порога отец.

— Да, — спешу с ответом, но не узнаю свой голос. Чрезмерно возбуждённый и хриплый, он кого хочешь натолкнёт на непристойные мысли.

— Ладно. А я так и не дошёл до поликлиники. Мало того что замёрз, так ещё и Кирилла Михайловича встретил. Помнишь его, Ань?

— Знакомое имя. Это наш дворник? — выбегаю к отцу, оставив Соколова и дальше искать футболку. Я бы с радостью помогла ему с пропажей, но каждая минута промедления всё большим стыдом разливается по моим щекам.

— Если бы, — скинув в прихожей грязные сланцы, отец босыми ногами шлёпает на кухню. На полную включает воду и начинает намыливать руки. — Наш новый участковый. Дотошный такой и вредный. Я ему объясняю, мол, так и так, а он мне: пить надо меньше! Анют, ну ты-то знаешь, что я не пью совсем.

— Ага, — за тонкими пальчиками прячу зацелованные до боли губы и никак не могу сконцентрироваться на словах отца.

— А он, видите ли, не уверен. Поехали, говорит, в участок — разберёмся. Ну я и рванул домой.

— Вот и правильно! — не дожидаясь, когда отец обернётся, спешу к плите и ставлю чайник. — Вот какой леший тебя дёрнул бежать в поликлинику.

Впрочем, этот самый «леший» тут как тут потягиваясь заявляется на кухню и с улыбкой Чеширского Кота тянет:

— Доброе утро, дядь Ром! Как погуляли?

— Доброе? — позабыв выключить воду, отец, нахмурившись, оборачивается к парню: — Так виделись вроде, Соколик.

— Точно! — даже не думает смущаться Илья и, сложив на груди руки, наваливается на косяк. — Я же этот, пришибленный немного. Соображаю туго.

— Ну-ну, — отец обводит парня недоверчивым взглядом, настолько въедливым и цепким, что так и хочется закричать: «Беги, Сокол, беги».

Но я не успеваю.

— Сейчас так модно, да? — отец потирает подбородок и медленно приближается к Илье.

— Что именно? — не чувствует опасности Соколов.

— Футболки носить шиворот-навыворот.

— О! Так я… О! — Илья теряется с ответом, а я, как никогда, радуюсь ожившему в кармане мобильному.

— Да! — не глядя на экран, принимаю вызов.

— Ань, — голос Царёва совершенно не радует, зато с лёгкостью перетягивает на себя внимание отца и Ильи. Даже Хвост и тот выполз из укрытия и смотрит на меня сонными глазами.

—Не спишь? — Артур, как назло, говорит громко и чётко. Каждое его слово эхом разносится по маленькой кухне.

— Нет, не сплю… , — со всей дури прижимаю трубку к уху, чтобы заглушить голос Царёва и даже подумываю убежать с кухни, только Соколов, напыжившись, следит за каждым моим вздохом и совершенно точно никуда не выпустит.

— Ты меня прости, Ань, за утро и за подопечного твоего. Я просто дурак. Приревновал, — Илья недовольно хмыкает, а Артур тут же чует неладное: его голос становится громче, а слова как на подбор все не о том. — Я должен был услышать тебя, Анют. Поверить, что этот парень ничего для тебя не значит. Тем более, ты согласилась ко мне вернуться… Мы с тобой…

«Пип-пип-пип»

Я должна была ещё раньше скинуть проклятый вызов, а теперь только и могу, что шептать «нет», наблюдая за исчезающим из моей квартиры и жизни Соколовым.

— Илья! — глотая слёзы, бегу за парнем. — Я всё объясню. Подожди…

Вот только Соколов меня не слышит, а быть может, просто не хочет слушать. Зато отец вовремя перехватывает меня в свои объятия и, с силой удерживая на месте, просит:

— Для начала ты объяснишь всё мне, дочка.

Я много плачу. Бью старика в грудь, не оставляя попыток догнать Илью. А потом срываюсь и, уткнувшись носом в родное плечо отца, рассказываю всё в мельчайших подробностях: и про нашу с Ильёй поездку, и про его Яну, про условие Царёва и свою любовь к Соколову. Папа слушает не перебивая. Отчаянно гладит меня по голове. Уверена, он вместе со мной переживает весь калейдоскоп гремучих чувств, что сейчас разрывают моё сердце. А потом ласково улыбается, вытирает с моего лица слёзы и говорит, что я его копия: как и он, живу чувствами, а ещё выбираю не тех.

Я забиваю на учёбу. Отец заваривает свой фирменный смородиновый чай. На маленькой кухне мы сидим до обеда и просто говорим. Я немного лучше начинаю понимать папу, он — всё серьёзнее воспринимать мою влюблённость в Соколова. И всё же, когда в заварнике уже совсем не остаётся чая, отец берёт мои ладони в свои и произносит то, чего я так боялась:

— Ты всё правильно сделала, дочка. Любовь — это когда в первую очередь думаешь не о себе. Помоги своему Соколику отыскать его Яну. Так будет по-честному. А дальше… Дальше жизнь сама всё расставит по местам.

— А что делать с Царёвым?

— А с ним-то что?

— Я не смогу к нему вернуться…

— Ну так и не возвращайся. Он чего хотел за свою помощь? Шанс? Ну так дай ему этот шанс, а через минуту скажи, что он его профукал.

— Всё-то у тебя просто!

— Не всё, но париться из-за парня, которого не любишь, не стоит точно. Этак, и жизни никакой не хватит.