Филфак

Глава 15. Клуб пожирателей пряников

Фил.

— Итак, что мы имеем, — Нина вырывает из первой попавшейся тетради листок в клетку и ядрёно-розовым маркером проводит вертикальную линию. — Разбитый нос — одна штука…

Абсолютно серьёзно девчонка ставит галочку в правом столбике и выжидающе смотрит на меня.

— Разбитое сердце — одна штука, — пожимаю плечами, и столбик пополняется очередной закорючкой.

Свою печаль уже второй час я заедаю пряниками в комнате Нинель. Мы закрылись на ключ, и даже представлять не хочу, какие слухи о нас расползаются с космической скоростью по общаге. Но что делать, если выходить из образа при всех Нине не комильфо, а мне, как никогда, нужен дружеский совет. Такой каши в моей не было уже давно.

– Искусственное дыхание рот в рот, — Нина смачно отхлёбывает чай из чашки и берёт из пакета очередной пряник. — Одна штука?

— Верно, – киваю, а девушка, отложив в сторону лакомство, толстым маркером ставит сразу три галочки в столбик напротив.

— Это идёт по тройному тарифу, — поясняет она между делом. — Видишь, Филатов, ты уже в шоколаде!

— Нинуль, ты забыла главное, — упираюсь затылком в дешёвые обои на стене. — В итоге Анька выбрала не меня.

— Железобетонный аргумент, — и снова правый столбик ведёт в счёте, а я отчаянно вгрызаюсь в имбирную мякоть хлебобулочного изделия.

Некоторое время мы молчим. Нина с видом гениального стратега что-то чертит на тетрадном листке, а я пью безвкусный чай и думаю об Ане.

С момента моего позорного побега прошло уже два дня. Хотя назвать это побегом не поворачивается язык. Я просто вылетел на лестничную клетку, чтобы избавить Аниного отца от наших с Пуговицей разборок. Но Румянцева следом за мной не вышла. Ни через пять минут, ни через десять… После того, что было между нами, она запросто меня отпустила… Значит, я и правда лишний…

— Ни-ин, – тяну, когда в чашке становится пусто. Да и не только в чашке. — Неужели дело в деньгах?

— Ну почему сразу в деньгах? Может, Артур её запугал?

— Она могла бы сказать, попросить у меня помощи…

— У тебя? — смеётся Нинель. — У того, кто от одного удара падает, как кисейная барышня, и теряет сознание?

— Ладно. Согласен. Переиграл.

Только я ни о чём не жалею! Не поддайся я Царёву, так бы и не узнал, правды. Да и, чего греха таить, нашим сладким поцелуям с Аней я обязан своему разбитому носу.

Я снова пропадаю в дурманящих воспоминаниях того утра в маленькой комнатке на пятом. Они, как ложка липового мёда нежно обволакивают растресканное сердце и заживляют мелкие порезы: теперь знаю, Аня не любит Царёва. Когда влюблён по-настоящему, не хочется даже смотреть на других, не то что целовать их до беспамятства. И всё же отчего-то Румянцева выбрала не меня…

—Слушай, — испуганный голосок Комаровой не предвещает ничего хорошего. — А что, если твоя Аня… ну… как сказать… ну… понимаешь?

— Ни черта не понимаю!

— А вдруг Аня беременна от Царёва?

По коже пробегает неприятный холодок. Одно дело бороться с зазнавшимся местным мажором, и совсем другое — с отцом ребёнка. И почему я сразу об этом не подумал?

— Уж лучше деньги, — горькая ухмылка уродует лицо, почти как слова Нины — мои мечты. Я ничего не имею против детей, просто беременность Ани не оставляет мне ни единого шанса.

— Нет! Нет! — сам себя уговариваю не верить. Неистово мотаю головой, скидывая невесёлое наваждение, и жадно воскрешаю в памяти очертания девичьей фигуры в моих руках. Плоский животик, небольшая аккуратная грудь — это всё никак не вяжется в моём сознании с будущей мамой. Да и Анины поцелуи были настолько не искушёнными и робкими, что я вообще сомневаюсь, знает ли девчонка, что бывает после них…

— Не переживай, — суетится Нина. — Румянцева же не дура залетать на третьем курсе. Да и вообще, если так, то нечего и голову забивать такой горе-матерью. Носить под сердцем ребёнка от одного парня и целовать при этом другого — это...

— Стоп! — затыкаю Нинкин рот пряником. — Неважно, беременна Пуговица или нет. Главное, что Царёва она не любит!

— Э-э, — тянет с набитым ртом Комарова. — Это ж надо, как тебя переклинило на Румянцевой! Даже завидки берут…

— Не завидуй, Нинель! Вернусь в прежнюю жизнь, такого тебе принца подгоню на белом мерседесе, закачаешься!

Девчонка хмыкает, и мы снова погружаемся каждый в свои мысли.

— Придумала! — спустя время Нина внезапно поднимает указательный палец в воздух и победно улыбается. — Мы сделаем из тебя, Сашка, звезду филфака. О тебе будут говорить на каждом углу, тобой начнут восхищаться. Толпы поклонниц, грязные слухи… Мы заставим твою Румянцеву кусать губы и сгорать от ревности.

— Нин, давай, не надо, — осторожно торможу фантазию Комаровой, но вижу бесполезно: в её голове созрел страшно увлекательный план, и пока она не воплотит его в жизнь, не успокоится.

— Надо, Саша, надо! — хлопает меня по спине, не жалея сил. — Грех не воспользоваться такой смазливой мордашкой, как у тебя. Да и мне ты, Филатов, очень поможешь.

Нинель замечает, что я смотрю на неё как баран на новые ворота, и, поджав губки, начинает объяснять.

— Мы, девочки, так устроены. Увидим невзрачное платье в магазине — пройдём стороной. Но если нечаянно заметим, что известная блогерша щеголяет перед фанатами в точно таком же, то сразу купим. И лучше два… Ну, чтоб подруге не досталось.

— Я, по-твоему, невзрачный? Да?

— «Взрачный» ты, Сашка! Очень даже. Но спроса на тебя нет. Вот и не держится за тебя твоя Пуговица. Думает. Сравнивает. Выгодный вариант из рук не выпускает. А ты страдаешь. Хватит сидеть на скамейке запасных! Согласен?

— Не знаю, — готов рвать волосы на голове. — Аня, она не такая, понимаешь? Я чувствую, там что-то другое.

— Пока ты там что-то чувствуешь, она за Царёва замуж выскочит!

— Ладно, что ты предлагаешь?

— У нас в ноябре будет проходить традиционный конкурс «Мистер Пед», — чеканит Комарова. — А я, по обыкновению, помогаю его организовать.

— Погоди! — недоумённо кручу головой, перебивая Нину. Ну, конечно, я просто ослышался! — «Мистер Пед»? Ты серьёзно?

— Что тебя удивляет, Филатов? — хмурится девчонка. — Мы ж в педагогическом учимся…

— Название… мягко сказать… не очень… Да и не выживу я здесь до ноября.

— Слушай сюда, нытик! Никто тебя в этом конкурсе дурацком участвовать не заставляет. Там и без тебя хватает желающих. Вон, в прошлом году Царёв победил.

— Чёрт, так он официальный «Мистер Пед»? — едва не давлюсь со смеху.

— Ага, у него даже диплом есть, — вполне серьёзно отвечает Нина, а я чувствую себя испорченным, что ли, но никак не могу понять, как можно по доброй воле участвовать в этом смраде.

— В общем, слушай, Саш, – не разделяя моего веселья, Комарова начинает вводить меня в курс дела: — Уже сейчас мы с девчонками продумываем афиши, флаеры… Короче, подогреваем женский интерес. Обычно в качестве завлекалочки берём красавцев с прошлого года или выискиваем новых с просторов интернета. Рельефные мышцы, в меру обнажённые тела, взгляды «а-ля мокрые трусики». Короче, в этом году сделаем тебя лицом конкурса.

— Э-э, нет, Нин! — меня коробит от идеи сверкать голым задом с каждого фонарного столба, да ещё и с припиской «Мистер Пед».

— Засунь свою скромность, знаешь куда? — ворчит Комарова и увесистым кулачком заряжает мне вбок. — Под подушку! Мы сделаем тебе такие кадры, что за тобой очередь из поклонниц выстроится. А Аня твоя от ревности на сироп изойдёт и наконец одумается! Да и ты только представь лицо Царёва: победил он, а с баннеров улыбаться девушкам будешь ты!

— Ладно, чего не сделаешь ради любви! — бубню себе под нос, растирая горящие огнём рёбра: что-что, а уговаривать Нина умеет.

— Вот и молодец! На этом собрание нашего клуба объявляю закрытым! — потягиваясь Комарова встаёт и отпирает дверь в комнату, впуская в пропахшее пряниками пространство глоток свежего воздуха.

— Какого ещё клуба, Нин?

— Нинель! — моментально погрузившись в роковой образ, Комарова игриво ведёт бровью, а потом походкой от бедра вышагивает обратно и, аккуратно подцепив ноготком пустой полиэтиленовый пакет, шепчет: — Клуб анонимных пожирателей пряников, Соколик!

И правда, за пределами этой комнаты нам обоим предстоит играть чужие роли, а так хочется уже быть собой…

Всего пара звонков, и мою кандидатуру для афиш согласуют без лишних слов. Буквально тут же Комаровой удаётся договориться с доморощенным фотографом и сообразить подобие фотостудии из закрытой на ремонт коморки дворника и нескольких простыней. Остаток же дня Нинель таскает меня из комнаты в комнату и с миру по нитке собирает для фотосессии несколько образов, да и вообще, без зазрения совести используя свой авторитет, порядком обновляет мой гардероб. Как-никак сиять в ближайшие дни я должен не только с листовок, но и в стенах «родного» универа.

Вспышки фотокамеры, томные взгляды, откровенные позы… я выкладываюсь на съёмках на все сто. На месте прыщавого фотографа из четыреста седьмой представляю Румянцеву. Меня раздирает от желания доказать глупышке, что я круче её Царёва по всем фронтам.

Пока местные знатоки графических редакторов корпят над созданием макета афиши, а городская типография торгуется за каждую копейку, в общий студенческий чат Нинель скидывает несколько кадров, снятых «в процессе». К слову, бэкстейдж удался на славу, а самой Комаровой вполне можно осваивать ремесло фотографа.

Реакция прекрасной половины универа не заставляет себя ждать: нескромные комментарии, смайлики, сердечки — уже наутро из никому не известного Соколова, я становлюсь целью номер один для местных красавиц. А если вспомнить, что на первом курсе филфака я единственный парень, то масштаб безумия вокруг моей персоны сложно переоценить.

Первый учебный день в качестве Ильи Соколова проходит как в тумане. Скучные лекции разбавляются щебетанием очаровательных однокурсниц, короткие перемены — их смехом и бесконечными комплиментами. Мне строят глазки, за моей спиной шушукаются, а под игривыми взглядами робеют и отчаянно смеются, когда и вовсе не смешно. Мне не нужно думать, в какую аудиторию идти или где взять конспект по теории литературы — рядом всегда кто-то есть и обязательно поможет. Всё, что требуется от меня, — не лишать одинокие сердца надежды и не забывать улыбаться. И всё же я ни на минуту не отпускаю из мыслей Румянцеву. Весь этот спектакль ради неё, но, как назло, за несколько дней моего чёрного пиара мне ни разу не удаётся с ней пересечься в длинных коридорах универа. Зато Царёв не упускает возможности пощекотать мне нервы.

— Эй, зяблик! — приторная рожа Артура вырастает перед моим носом незадолго до семинара по философии. — Говорят, ты продал своё тщедушное тельце Нинель ради минуты славы. И как оно? Стоит того?

Придурок лыбится, словно только что произнёс шутку века. Интересно, как долго он её сочинял?

— А я смотрю, прошлогодний «Мистер Пед» ревнует? — я нарочито произношу титул парня слащавым голоском, не пряча нахальной улыбки, и продолжаю бить словами: — Не подскажешь, что прошлой осенью ради победы продал ты? Кому, как ни мне, теперь знакомы расценки Нинель.

— Да иди ты, Соколов! — морщится придурок, сжимая кулаки. — Мало тебе тогда досталось? Или нос лишний?

Ещё мгновение, и очередной драки не избежать. Вот только поддаваться на этот раз я не планирую.

— А ты, что, кроме как в нос, бить никуда не умеешь? – раззадоривая Царёва, начинаю медленно закатывать рукава сорочки, попутно разминая шею. Меня не смущает ни толпа зевак, постепенно замыкающая нас с Артуром в тесное кольцо своего внимания, ни пожилой преподаватель, недоумённо поправляющий очки на носу, ни даже Румянцева, с рюкзаком наперевес, вылетевшая из соседней аудитории. Уничтожить Царёва, стереть его наглую ухмылку с лица, — это всё, о чём мечтаю! Но Артур снова играет не по правилам...—Ладно, живи, филолог! — по всей видимости, заметив вдалеке Аню, парень моментально меняется в лице. — А то опять свалишься тут подбитой уткой. Да и у меня есть дела поважнее. Например, девушку любимую к груди прижать.