Филфак

Глава 5. Перевёрнутое имя

Аня.

— Девушка, я устала вам повторять: никакого Соколова у нас в отделении нет! — поправив на носу очки, скрипит мадам бальзаковского возраста в белоснежном халате.

Приёмные часы вот-вот закончатся, а я никак не могу найти, куда на скорой доставили того парня из леса. Отделение токсикологии — моя последняя надежда.

— Да как же нет? — тереблю самодельный бейджик с собственным именем, на атласной ленте болтающийся в районе груди. — Мне врачи со скорой сказали, что отвезут Илью в областную, а раз в общагу он так и не вернулся, значит, всё ещё у вас. Пожалуйста, посмотрите получше: Соколов Илья Семёнович, 18 лет.

— Нет у меня такого в списках! — чувствую, нервы на пределе, но и мне отступать не комильфо: желание поскорее отделаться от возложенной на меня миссии по поиску Соколова вынуждает быть настойчивой.

— Высокий, симпатичный, белокурый, — пытаюсь описать парнишку, но понимаю: всё не то. А потом вспоминаю про личное дело Ильи, которое уже второй день таскаю в рюкзаке. — Подождите, сейчас фотографию достану.

— Девушка, вы издеваетесь? — в женском голосе проскальзывают визжащие нотки. — По-вашему, я каждого больного должна в лицо знать?

— Да такого раз увидишь — не забудешь, — бубню себе под нос и всё же достаю небольшой фотоснимок, сделанный Соколовым для студенческого билета.

— Всё, девушка! Не задерживайте нормальных посетителей! – отмахивается от меня женщина и недовольно качает головой.

— Погоди, Алён! — моей взволнованной собеседнице спешит на подмогу молоденькая санитарка. Стащив с хрупких ладоней громоздкие резиновые перчатки, она подходит ближе и по-свойски присоединяется к разговору. — А как же тот красавчик безымянный, которому память отшибло? Выписали уже? Может, девушка его ищет?

«Красавчик с отшибленной памятью» звучит как-то не очень, но подумать об этом не успеваю.

— Когда, вы сказали, он должен был поступить? – сияет линзами медсестра и, словно вспомнив о чём-то, с важным видом тянется к журналу на краю стола.

— Утром, 25-го, – с готовностью сообщаю и всё же протягиваю фотографию Соколова. — Вот, взгляните!

— Он? — подозрительно кривится та и вопросительно смотрит на санитарку.

— Похож вроде, – неуверенно соглашается девчонка. — Фото, правда, какое-то неудачное, либо сделано сто лет назад.

— А может, молодой человек просто не фотогеничен, как мой первый муж, — развалившись на деревянном стуле, начинает рассуждать та, что постарше. — Того тоже как перед камерой не ставь, всё одно — не фото, а разочарование. Впрочем, он и сам был сплошное недоразумение.

— Неважно! – бесцеремонно прерываю чужие воспоминания. — Можно мне к Соколову?

— К этому только через главврача, — пожимает плечами медсестра и снова приступает пересказывать истории из своей бурной молодости.

— Тогда зовите врача! Я должна поговорить с Ильёй, – требую отчаянно и, схватив в руки бейджик, машу им для важности. — У меня задание от Университета!

— Так, милочка, рассказывайте, — степенно кивает в мою сторону доктор Шестаков и смачно отхлёбывает из здоровенной чашки чай. — Только шустренько, а то у меня ещё обход.

Поудобнее устраиваюсь на стуле через стол от врача и, набрав в лёгкие побольше кислорода, приступаю к докладу, вкратце, но не упуская ни малейшей детали, повествуя о событиях двухнедельной давности.

— Так-так! Интересненько! — устав сидеть на одном месте, Шестаков встаёт и подбоченившись начинает статно вышагивать по своему скромному кабинету.

— Вот, в принципе и всё! – ставлю точку и напоследок протягиваю доктору дело Соколова с той самой, миниатюрной фотографией.

— Странноватенько, — чешет подбородок Шестаков, внимательно изучая биографию парня. — Я бы даже сказал, неожиданно!

— Что-то не так?

— Так-то оно всё так, но я был уверен, что наш потеряшка чуток постарше, да и по манере общения непохож он на деревенского парня – ценителя русского и могучего.

— Внешность обманчива, — пожимаю плечами, не зная, что ещё сказать.

— Возможно, вы правы, — задумчиво разглядывает фотографию парня доктор, а потом резко суёт её обратно в папку и широко мне улыбается: — Что ж, милочка, пройдёмте к пациенту Соколову. Посмотрим, как наш голубчик отреагирует на информацию о себе. Может, что и вспомнит.

В полной боевой готовности вскакиваю со стула и несусь к выходу, но Шестаков нагоняет меня басовитым рыком в спину:

— Куда собралась, егоза? Без халата не положено! — он снимает с крючка первый попавшийся и накидывает мне на плечи. — Не забудь обратно занести.

— Разумеется, – достаю зажатые халатом волосы и поправляю бейджик.

— А это у тебя что? – щёлкает пальцами перед моим носом Шестаков.

— Бейджик, — спешу с ответом. Неужели непонятно? Хотя, судя по насмешливому взгляду доктора, нет. — Ну, чтобы ясно было, что я лицо официальное — представляю студенческий комитет, а не просто там какая девица с улицы.

— Ну-ну,— откровенно потешается над моей самодеятельностью главврач. — Это всё меняет, Аня Румянцева. Бог с ним, идёмте! Время, знаете ли, не ждёт!

Верным псом плетусь в ногах Шестакова по длинным и мрачным коридорам больницы. Нос неприятно щекочет запах хлорки и лекарств. Навстречу то и дело шаркают пациенты с измученными лицами и беспрерывно снуют медики, и каждый норовит отнять секунду такого драгоценного времени главврача. Мы то и дело останавливаемся, и Шестаков так увлечённо отвечает на вопросы, что порой забывает про меня. Я всё понимаю: он спасает жизни, но моё время тоже нерезиновое. Стою, как неприкаянная, рядом, перекатываясь с пяток на носки и обратно, и нетерпеливо жду, когда же мы дойдём до палаты потерявшего память Соколова.

— Милочка, – озадаченно смотрит на меня Шестаков. Уже минут пять какой-то молодой худощавый доктор пытает его расспросами, но никак не получает нужного ответа. — Палата 308. Идёте прямо и налево. Я подойду сразу, как освобожусь. Пока познакомьтесь с нашим потеряшкой. Ну, что глазки выпучили? Не бойтесь, голубушка. Соколов у нас хоть и не в себе, но вроде не кусается.

Шестаков начинает громогласно хохотать, а худосочный доктор ему поддакивать. Дурдом! Гордо задираю нос и, развернувшись на пятках, иду, как там, прямо и налево.

308-ю палату нахожу без труда. Дверь приоткрыта, вокруг никого. А вот из самой палаты доносятся странные звуки: глухие удары сменяются протяжным и жалобным стоном. Краем глаза заглядываю внутрь и ошарашенно наблюдаю, как тот самый парень, которого я видела грязным и полуживым, что есть мочи пытается разбить стену. По телу пробегает ощутимое волнение, а былая решимость медленно испаряется. Что я здесь делаю? Зачем беру на себя непомерную ответственность? Задание студкома я выполнила: нашла Соколова, а его отсутствие на учёбе и в общежитии теперь могу легко объяснить. И всё же, отчаянно выдохнув, подхожу вплотную к двери и, не оставляя себе времени «на подумать», стучусь.

— Вон! — надрывно ревёт блондин, даже не повернувшись в мою сторону, и с новой силой дубасит кулаками по стене точно псих. А я уже начинаю сомневаться в заверениях Шестакова, что Соколов не кусается.

— Привет! — всё же переступаю порог и подхожу ближе, ощущая необъяснимую ответственность за состояние парня, который, к слову, живым и на своих двух выглядит сейчас куда лучше. Чистые волосы цвета спелой пшеницы непослушно топорщатся в разные стороны, рельефные мышцы при каждом ударе соблазнительно перекатываются на его руках, а из-под растянутой футболки выглядывает кусочек замысловатой татуировки. Парень больше не кажется не́мощным и бледным. Напротив, он поражает своей мощью и харизмой, а ещё небывалой красотой, до которой в лесу мне по понятным причинам не было дела. Зато сейчас, когда, перестав наконец колошматить стену, он тяжело дышит и смотрит на меня в упор, чувствую, как робею, но в то же время не могу перестать поедать жадным взглядом его идеальную фигуру и словно высеченные из камня черты лица.

— Кажется, тебе лучше, — заливаясь краской, говорю первое, что приходит в голову.

— Лучше? — передразнивает меня красавчик и начинает хохотать. Громко. До безумия отчаянно. До мурашек горько. А потом резко разворачивается и замирает. Медленно, со скоростью невыспавшейся черепахи елозит по мне затуманенным взглядом. И чем дольше он рассматривает меня, тем отчётливее читается отвращение в его васильковых глазах, таких пустых и печальных, что понимаю: я взвалила на свои плечи непомерную ответственность. Этот парень, донельзя потерянный и отчаявшийся, нуждается в помощи, но никак не в моих нотациях.

— Наверно, ты прав, — бормочу вмиг пересохшими губами. — Мне лучше уйти.

Сгорая от смущения под его въедливым взглядом, пячусь к выходу, в душе проклиная студком и бабушкины пирожки.

— Стой! — с надрывом просит парень и, резко притянув к себе, пальцами упирается в бейджик, случайно перевернувшийся задом наперёд.

— Яна? — произносит с надеждой Соколов, продолжая царапать моё перекувыркнувшееся вверх тормашками имя, и что-то жадно выискивает взглядом в моих глазах.

— Аня, — поправляю бейджик, ненароком касаясь напряжённых пальцев парня. — Я пришла тебе помочь. Можно?

— Я смотрю, вы уже познакомились, — бодро заходит в палату доктор Шестаков и, смахнув со лба выступившие капельки пота, с надеждой смотрит на блондина. — Ну как, голубчик, что-нибудь ёкнуло тут?

Указательным пальцем мужчина стучит по виску и с ещё большим азартом наблюдает за реакцией парня.

— А должно? — потеряв ко мне всякий интерес, Соколов возвращается к той самой стене, которую только что пытался разрушить.

— Почему нет? Девушка так настойчиво к вам прорывалась, — Шестаков игриво подмигивает, а я по-идиотски хлопаю глазами. — Я был уверен, что встреча с человеком из вашего прошлого пойдёт на пользу.

— Но…, — по-быстрому подбираю челюсть и пытаюсь прояснить ситуацию: нет у нас никакого прошлого.

— Не волнуйтесь, деточка! — лихо прерывает меня главврач. — Рано или поздно молодой человек всё вспомнит.

— Мы раньше пересекались? — наступает очередь блондина без спроса влезать в разговор. Но просто перебить Шестакова парню мало! Он снова начинает меня разглядывать, как редкий музейный экспонат.

— Нет! — спешу с ответом, но тут же добавляю: — Точнее, да! Я…

Моя дурацкая привычка говорить правду вносит в ситуацию еще большую неразбериху.

— Аннушка, как выяснилось, знает про вас всё! – да что это за больничная традиция перебивать. Шестаков лукаво улыбается и, подойдя к парню, хлопает того по плечу. – Вы, оказывается, никакой ни голубчик, а самый что ни на есть сокол.

Красавчик хмурится, абсолютно ничего не понимая, и встревоженно переводит взгляд с доктора на меня и обратно.

— Ты знаешь, кто я? — опасливо спрашивает парень, с какой-то отчаянной надеждой в голубых глазах подаваясь вперёд.

— Да, — получается как-то неуверенно.

— И? — выдыхает он, едва справляясь с волнением. — Кто я?

— Тебя зовут Илья. Соколов, — под монотонные кивки Шестакова осторожно сообщаю, что знаю.

— Соколов, — блондин перекатывает на языке своё имя и фамилию и, схватившись за лоб, начинает неистово его тереть.

— Ни хрена! — рычит он. — Никаких ассоциаций. Ничего.

— Не всё сразу, Илюша! — пытается успокоить своего пациента доктор и, глядя на меня, вращает ладонью, чтобы я продолжала.

— Этим летом ты поступил к нам в педагогический, правда, на учёбе так и не появился.

— В педагогический? Я? — и снова сталкиваюсь с пристальным взглядом парня. Непонимающим. Неверящим. Несогласным. Но до безумия завораживающим.

— Да, — сглотнув киваю. — На филфак.

— Это шутка? — пропуская непокорные пряди пшеничных волос сквозь пальцы, Илья скидывает с себя пухлую ладонь Шестакова и грациозной походкой с повадками дикой кошки подбирается ко мне вплотную.

Теряюсь. Задыхаюсь от близости. Но всё же мотаю головой: нет.

— Посмотри на меня, девочка! — Соколов проводит руками вдоль рельефного тела, акцентируя моё растерянное внимание на своей татуировке. — Какой из меня филолог? А?

Да я и сама вижу, что никакой, но факты — вещь упрямая.

— Вот! — с напускной уверенностью протягиваю парню его же личное дело. — Я понимаю, у тебя амнезия. Но это же ты?

Блондин подходит ближе и, выхватив папку, начинает жадно изучать документы.

— Соколов Илья Семёнович, 18 лет, родился в деревне Дряхлово. Окончил среднюю поселковую школу с золотой медалью. Победитель районного конкурса талантов в номинации «Лучший баянист».

Не дочитав парень с размаху захлопывает папку, а в палате воцаряется гробовая тишина. Я, кажется, не дышу. Смотрю, как играют желваки на красивом, не по-мальчишески мужском лице и боюсь представить, что происходит в его голове в эту секунду. Шестаков тоже молчит. Внимательно наблюдает за пациентом и кивает своим каким-то мыслям. Соколов — ну он же Соколов, правда? — тяжело дышит и бессмысленно смотрит в одну точку, а потом внезапно начинает сотрясаться в очередном приступе смеха.

— Я еще и баянист?

— Илья! — впервые называю его по имени, но то пока слишком чужое для парня. Он меня не слышит. Впрочем, навряд ли он сейчас вообще способен кого-нибудь услышать.

— Ботан-филолог-баянист из Дряхлова?

— Да, — внутри всё сжимается от щемящей грусти и непомерной жалости: мало того, что парень ничего не помнит, ещё и правда оказалась ему не по душе.

— Есть что-то ещё? — сквозь смех, доносится его разочарованный грубоватый голос. — Ну давай удиви меня! Может, я чемпион по сбору картошки? Или лучший исполнитель частушек? А, может, моя корова даёт больше всех молока? Ну, пуговица, чего молчишь? Разрешаю меня добить!

— Илья, возьмите себя в руки! — безрезультатно подаёт голос главврач, а мне жаль, что парень сам не дочитал своё дело до конца, тогда, быть может, так сильно не веселился бы.

— Из родных у тебя только бабушка, но она осталась в деревне, а ты переехал в город и сейчас живёшь в студенческом общежитии. Точнее, в конце августа заселился и сразу пропал.

Мне кажется, или больничные стены дрожат в такт гомерическим содроганиям парня? Впрочем, его дикий, необузданный хохот смолкает так же внезапно, как и начался.

— Скажи, что это дебильный розыгрыш! — отшвырнув папку в сторону, Илья пристально смотрит мне в глаза. В его небесно-голубых искрится надежда и немая мольба. В моих — сожаление. — Тогда неудивительно, что я забыл свою жизнь.

Четыре пропущенных от Артура и от него же тонна ворчливых смайликов в мессенджере — я и забыла, что Царёв ждет меня на парковке. Едва не спотыкаюсь, несусь вниз по лестнице и, благодарно кивнув санитарке, спасшей меня от провала, выбегаю на улицу. И вроде должна радоваться — миссия студкома выполнена, но в глазах стоят слёзы, мутной пеленой искажая обзор. Казалось бы, чужой человек — чужая судьба, какое мне до всего этого дело. На то пошло, у меня своих проблем выше крыши: отца снова уволили с работы, Артур дуется второй день, что предпочла задание студкома его трепетным чувствам, да и по учёбе с первых дней полнейший завал. Но нет же! Растроганная неприкрытой беспомощностью этого обворожительного здоровяка-блондина, думаю только о нем.

— Ну наконец-то! — выдыхает Артур и, не дождавшись, пока я пристегнусь, заводит мотор своего серебристого седана, подаренного ему отцом на двадцатилетие. — Нашла ущербного?

— Кого? — растерянно переспрашиваю, не зная, куда деть руки и спрятать мокрый от слёз взгляд.

— Кого-кого! — бурчит Царёв, выруливая на проспект Мира. — Соколова, разумеется.

— Нашла, — ладони зажимаю между коленками и отворачиваюсь к окну.

— Ань, мне из тебя каждое слово клещами тянуть? — ерепенится Артур. — Тебя три часа не было. Думаю, я заслужил чуть больше конкретики.

— Соколов лежит в отделении токсикологии. В ту ночь, когда мы нашли Илью, его сильно отравили и ограбили. Ни денег, ни документов, но самое страшное – он потерял память. Представляешь?

— Да ну, гонишь!

— Я серьёзно, Артур. Он всё понимает, различает предметы, может читать, наизусть помнит даты из истории, но понятия не имеет, кем является сам. Ни лиц, ни событий — ничего!

— Ого! Я думал, такое только в кино бывает.

— Артур, это так страшно!

— Что именно?

— Однажды проснуться и полностью потерять себя.

— Забей, Анька! Ты его нашла, и дело с концом! Остальное – не твоя забота. Есть врачи, полиция, друзья, родные… Короче, не бери в голову.

— Угу, — не хочу спорить и снова разочароваться в Царёве. В конце концов, каждый имеет право на свою точку зрения. — Артур, давай через универ проедем.

— Зачем?

— Сразу отчитаюсь перед студкомом.

— А на завтра это ответственное мероприятие, — на мгновение выпустив руль, Арту рисует в воздухе воображаемые кавычки, — отложить нельзя?

— Но …

— Ань! — шипит Царёв. — Мне это уже осточертело! У тебя есть время на все: на непонятный студком, жертву отравления Соколова, вечно депрессирующего отца — только не на меня! Твой деревенский подопечный в хороших руках! Подождёт! А у нас по плану роллы, не забыла? Или тоже память отшибло?

— Помню, — покорно киваю, продолжая смотреть в окно, и решаю умолчать, что дала слово Илье первое время быть рядом и помочь ему освоится в старой новой жизни. Артур не поймёт: взбеленится, снова начнёт нудить и ещё, чего доброго, заставит отказаться. — Роллы так роллы!