Франция в начале XVII века (1610–1620 гг.)

Глава II. Социальная структура Франции в начале XVII века

роцесс первоначального накопления вызвал значительные изменения в социальной структуре французского общества. На протяжении XVI в. пришли в упадок старые феодальные сословия — знать и рыцарство. В господствующий класс влилась новая группа дворян буржуазного происхождения, осуществившая в своей хозяйственной деятельности на приобретенных крестьянских землях формы эксплуатации, — переходные к капиталистическим. Многие представители богатых и влиятельных верхов французских городов — городского патрициата, высшего чиновничества, богатого купечества — экономически и социально приобщались к господствующему классу. В начале XVII в. уже стала намечаться и та грань, которой это новое пополнение французского дворянства стремилось отделить себя от торгово-промышленной буржуазии.

Французское дворянство и французская буржуазия XVI — начала XVII вв. не обладали ни стабильностью, ни замкнутостью, «соприкасаясь и смешиваясь друг с другом с такой легкостью, которой не существовало ни до, ни после. Поэтому характеристика этих классов и их промежуточных гибридных форм в их текучести представляет немалые трудности.

Сложна также социальная структура французского города начала XVII в. Сами города во многом отличались друг от друга, поскольку обладали разнообразными и неодинаковыми привилегиями, закреплявшими за ними в большей или меньшей степени некоторую долю средневековой независимости. Чрезвычайно неравномерным было и развитие в городах капиталистических отношений. Даже крупные города Франции были в этом отношении неоднородны. Поэтому каждый город сохранял сильно выраженную индивидуальность, накладывавшую печать на характер социальных отношений и классовой борьбы в нем. Но в целом, разумеется, население всех французских городов вполне поддается общей характеристике. Бюргерство развивалось в буржуазию крупного централизованного государства, а наемные рабочие некоторых городов, например Лиона и Парижа, составляли заметную социальную силу. Над городами существовала сильная власть абсолютистского государства. Классовая борьба в городах отличалась сложностью форм и большой напряженностью.

Глубоки были социальные сдвиги во французской деревне XVI в. Несмотря на сравнительно замедленный ход первоначального накопления в сельском хозяйстве Франции, крестьянство пережило значительные изменения. В силу этих изменений и непрерывно растущего налогового гнета классовая борьба французского крестьянства достигла небывалой остроты.

Социальную характеристику различных слоев французского общества начала XVII в. лучше всего начать с феодальной знати и кончить крестьянством. Такой метод позволит наглядно показать, какая страшная тяжесть лежала на основном производительном классе Франции — крестьянстве.

Французская феодальная знать представляла собой в начале XVII в. особую группу дворянства, все еще сильную и находившуюся в состоянии постоянной борьбы — то открытой, то скрытой — с растущим и крепнущим абсолютизмом. В этой борьбе, начавшейся давно, знать еще не сдала своих позиций и продолжала оставаться главным политическим противником абсолютизма. Без сокрушения ее политических притязаний абсолютизм не мог выполнить своей основной исторической миссии, заключавшейся в централизации страны.

Современники называли в XVI — начале XVII вв. аристократию преимущественно «принцами» (princes) и «грандами» (grands). Последний термин, заимствованный из Испании,[113] подчеркивал известное сходство французских вельмож с испанскими, хотя французская знать в начале XVII в. уже не могла претендовать на такие исключительные привилегии, как знать испанская. Что касается термина «принц», то в нем понятие феодального «государя» все еще преобладало над понятием высшего дворянского титула. Действительно, основное ядро знати состояло не просто из титулованных вельмож, но именно из полуфеодальных князей, «государей».

Первое место в рядах феодальной аристократии занимали принцы крови, т. е. члены боковых ветвей царствующей династии. В начале XVII в. они были представлены домом Конде и герцогским домом Лонгвилей, потомков знаменитого Дюнуа.

Многочисленные и богатые боковые ветви иностранных владетельных домов, породнившиеся с коренной французской аристократией, назывались «иностранными принцами» (princes étrangers). Таковыми были лотарингские Гизы, мантуанские Неверы, савойские Немуры и др.[114] Все они, особенно Гизы, нанесли немалый ущерб старым феодальным домам Франции, которые обеднели и захудали. Лишь немногие из старых вельмож, как, например, Монморанси, или Роганы, сохранили и умножили в XVI в. свои богатства.

Наряду с ними в группу знати входила и новая знать, обязанная своим положением милостям короля. Для ослабления слишком могущественных старых аристократических родов, короли неоднократно прибегали к возвеличиванию своих незнатных фаворитов, иногда даже предоставляя им крупные земли и важнейшие должности. Иностранные принцы были (главным образом в первой половине XVI в.) возвышены Франциском I в процессе борьбы с могущественными в ту пору Бурбонами. Затем, чтобы уравновесить и даже оттеснить Гизов и Монморанси, ставших в середине XVI в. чересчур сильными, Генрих III создал новую знать из своих любимцев (Жуайёза, Бельгарда, д'Эпернона), сосредоточив в их руках главные военные должности. В дальнейшем, таким же образом Сюлли, Ришелье и другие незнатные дворяне сделались родоначальниками знатных домов.

Сила феодальной аристократии в начале XVI в. зиждилась на ее богатствах и политической власти в провинциях. Источники доходов знати были весьма многообразны; одних поступлений с многочисленных фьефов было уже недостаточно для роскошной жизни, которую вели вельможи. Революция цен и быстрое падение покупательной способности денег настолько понизили доходы фьефов, состоявшие главным образом из сеньериальных платежей и вечного ценза, что фьефы приносили дохода не более 2–2,5 процентов от Стоимости земли. Грандов Отчасти спасали огромные размеры подвластных им территорий, но все-таки доходы с земель не составляли в бюджетах вельмож даже половины, достигая в большинстве случаев лишь 25–30 процентов.[115] Ни наследственные, ни благоприобретенные земли не обеспечивали знати потребных ей доходов. Лишь дары, пенсии и владение доходнейшими должностями — коронными, губернаторскими, придворными, военными — в соединении с прибыльными церковными должностями (главным образом аббатов и приоров крупных монастырей, находившихся в подвластных знати провинциях) доставляли вельможам нужные им суммы. К этому еще следует добавить, что все гранды в той или иной степени занимались казнокрадством, как только получали к тому возможность. Кроме того, все они без исключения, пользуясь своим влиянием при дворе, брали взятки с откупщиков и финансистов, оказывая им протекцию при распределении откупов и займов. Огромное состояние маршала д'Анкра сложилось главным образом благодаря таким спекуляциям. Почти все финансовые операции в период регентства Марии Медичи сопровождались крупными взятками в пользу маршала (точнее его жены). При каждой продаже придворных должностей (эти должности также были продажными) супруги д'Анкр получали свой магарыч (pot-de-vin) и делили его с самыми родовитыми вельможами.[116] Значительную часть своего не менее огромного состояния Сюлли составил подобным же способом.[117]

Таким образом, богатство феодальной аристократии складывалось преимущественно из тех кущей, которые они получали из. государственных доходов и от государственных займов. Громадный бюджет централизованного государства вельможи рассматривали как самый надежный и верный источник своего обогащения. Это обстоятельство наложило свою печать и на политическую программу французской феодальной знати.

Знать не просто возглавляла французское родовитое дворянство в качестве титулованной и наиболее богатой его верхушки. Она была тесно связана с ним многочисленными прочными узами. Еще в XV в. дворянство распадалось на отдельные группы, возглавлявшиеся королем или крупными феодалами, поскольку еще не было изжито территориальное разделение страны на королевский домен и феодальные владения. Итальянские войны ослабили это разделение, но не уничтожили его совсем, и в гражданских войнах XVI в. оно проявилось достаточно отчетливо. Почти все французское родовитое дворянство примкнуло к тем или иным вельможам как католикам, так и гугенотам.[118] Персональный состав этих дворянских клиентел менялся, но принцип оставался в силе: каждый дворянин имел своего патрона, будь то король или вельможа. Этот патронат, представляя собой пережиток феодальных отношений, проявился и во внутренних войнах начала XVII в.

Медленный ход разрушения старых феодальных связей затруднял создание централизованного государства и превращение феодалов всех рангов в покорных подданных короля. Связи феодальной знати с родовитым дворянством подкреплялись тем, что во Франции не сложилось экономического различия между землевладением крупных феодалов и рыцарства, как, например, в Англии. Сеньерии знати и дворянства отличались друг от друга лишь размерами. Как бароны, так и рыцари, превратившиеся затем в вельмож и родовитых дворян, в равной мере были лишь получателями феодальной ренты. Перемены, принесенные XVI веком, коснулись землевладения горожан и новых дворян буржуазного происхождения: лишь на их землях создались формы эксплуатации, переходные к капиталистическим. Землевладение знати и родовитого дворянства осталось им совершенно чуждо. В силу этого знать и родовитое дворянство в целом представляли собой феодальный, реакционный и паразитический класс, не только не принимавший никакого участий в экономическом развитии страны, но и ставивший этому развитию помехи и препятствия в форме разорительных для всего прочего населения междоусобных войн. Последние были во Франции столь длительны именно потому, что знать опиралась на многочисленные группы зависимого от нее родовитого дворянства.

Однако родовитое дворянство не целиком поддерживало феодальную аристократию и ее политическую программу, противопоставленную программе централизации, воплощавшейся в абсолютизме. Социальной опорой французского абсолютизма было дворянство в целом, кровно заинтересованное в существовании централизованного государства. Но родовитое дворянство не желало дальнейшего развития как буржуазных отношений, так и абсолютизма. Оно хотело остановить развитие королевской власти на определенной стадии, совпадавшей со стародворянскими узкоклассовыми интересами. Общая реакционность политической программы родовитого дворянства роднила ее с программой феодальной знати, в силу чего родовитое дворянство — хотя и не безоговорочно — поддерживало политические выступления знати. Точнее, знать потому и отваживалась на эти выступления против абсолютизма что имела за собой известную поддержку широких масс родовитого дворянства. В этом и заключалась политическая сила французской знати в исследуемый нами период. Гранды являлись вождями многочисленных групп родовитого дворянства и при наличии благоприятных для них обстоятельств превращались в военачальников мятежных дворянских отрядов. Это обеспечивало знати возможность военных выступлений против королевской власти, направленных к изменению государственного управления в реакционном, аристократическом духе. Обри: созывая в одной из своих докладных записок положение вещей в начале регентства Марии Медичи, в 1611 г., государственный секретарь и фактический глава правительства Вильруа обращал особое внимание королевы на ту опасность для короля, которая кроется в давнишней привязанности к Гизам и к Бурбонам (т. е. к Конде и его родичам) многих дворян, как «рассеянных по всей Франции», так и, в особенности, проживающих в тех провинциях, где эти принцы были губернаторами.[119]

Победа абсолютизма при Генрихе IV принесла с собой крушение позиций аристократии в центральном управлении. Гранды перестали быть правящей группировкой; они были отстранены от руководства внешней политикой (им предоставлялись лишь почетные экстраординарные посольства, на которых они разорялись, изумляя всех богатством и пышностью своей свиты) и от участия в Королевском совете.[120] Сюлли, единственному родовитому дворянину в Совете, были предоставлены лишь финансы, артиллерия и дорожное ведомство. Попытка Сюлли ввести грандов в финансовый совет (ее отметил еще Тьерри) была пресечена королем в самом же начале.[121] Потеря аристократией политического влияния в центре увеличила зависимость ее от королевских милостей (пенсий, подарков, доходов с церковных мест и т. д.) и поставила ее перед угрозой умаления своей власти и в провинциях, где знать сохраняла за собой губернаторские места. Большинство грандов владело ими в результате договоров с Генрихом IV. Вся страна была поделена между ними. Правда, сбор налогов в свою пользу и бесчинное самоуправство, процветавшие во времена Лиги, отошли в прошлое, но все же губернаторы извлекали из провинций очень большие доходы. В их ведении остались все крепости, гарнизоны, арсеналы. В руках грандов по-прежнему находились коронные должности (offices de là couronne), связанные с высшим военным командованием (главный начальник пехоты, главный начальник кавалерии, коннетабль). Регулярная армия мирного времени была очень невелика. Во время войны, внешней или гражданской, помимо найма швейцарцев и других иностранцев, король раздавал так называемые commissions, т. е. поручения по набору рот и полков. Организация последних и их оплата производились через офицеров, облеченных этими поручениями, и часто (особенно в гражданских войнах) верность королю таких полков, состоявших в основном из мелкого дворянства, зависела от верности полковника-вельможи. Именно в качестве губернаторов и военачальников гранды пользовались огромным влиянием в среде провинциального дворянства и обладали могущественными средствами для того, чтобы требовать от королевской власти удовлетворения своих политических претензий на господство не только на местах, но и в центре. Поэтому Генрих IV всеми способами стремился парализовать влияние аристократии и в провинциях. Не имея достаточно сил, чтобы открыто обрушиться на нее, король предпочитал действовать осторожно и достиг этим значительных успехов. Функции губернаторов при Генрихе IV были сведены только к командованию военными силами провинций. Всякое вмешательство в финансовые и судебные дела король пресекал. Военные укрепления срывались, особенно в городах, примыкавших в свое время к Лиге. Генеральными наместниками провинций король назначал своих, хорошо ему известных и преданных людей и следил, чтобы они не сближались с губернаторами. Он окружал последних шпионами, подкупал их секретарей и благодаря такой информации был в курсе всего, что делалось даже в отдаленных частях королевства. Назначая интендантов в провинциях, он оставлял их там подчас на более долгий срок, чем это требовалось, но эта мера не получила при нем такого размаха, как при Ришелье.[122] Генрих IV опасался перегибать палку в отношении грандов, тем более, что одним из условий его договоров с ними при распаде Лиги было обязательство не посылать по провинциям королевских maîtres des requêtes.[123]

В результате гранды находились в состоянии непрерывного и ожесточенного недовольства и всячески стремились как можно скорее использовать свое еще не утраченное влияние в провинциях, чтобы вернуть свои прежние позиции правящей группировки. Поэтому главная цель знати в начале XVII в. заключалась в отвоевании преобладания именно в центральном управлении, главным образом в Королевском совете, где решались наиболее важные государственные, административные и финансовые дела. На свое господство в провинции гранды смотрели не как на самоцель, а как на путь к владычеству над центральным государственным аппаратом, благодаря чему они могли бы сохранить и в провинциях положение полных хозяев. Они прекрасно понимали, что без обладания властью в центре они не смогут долго удержаться и на местах, что им придется уступить свое первенство агентам абсолютистского государства. Поэтому центробежные тенденции сочетались у знати с желанием сохранить некоторое, хотя бы и рыхлое, государственное единство, которое обеспечивало им бесспорное господство в центре и в провинциях и позволяло им обогащаться за счет фиска. Их политическим идеалом была не столько Германия, сколько Испания, т. е. объединенное государство, где знати принадлежала руководящая политическая роль при слабых королях и где она, сохраняя владычество в провинциях и используя королевскую власть в своих интересах, ставила преграды к дальнейшей централизации страны. Французская феодальная аристократия в полном смысле слова стремилась повернуть назад колесо истории и задержать развитие Франции в буржуазном направлении. Будучи реакционной силой, она пыталась осуществить свой политический идеал насильно, с оружием в руках.

С этой точки зрения надо расценивать заговоры знати против Генриха IV, не прекращавшиеся во все время его царствования. Чрезвычайная напряженность внешнеполитического положения Франции обеспечивала принцам закулисную поддержку Испании, Савойи, отчасти Англии. Бирон, д'Антраги, а позже Конде были тайными агентами этих государств, пытавшихся снова разжечь гражданскую распрю во Франции, исходя из своих интересов. Гранды жадно ловили возможность использовать против короля любую оппозицию и внутри страны; даже народные волнения 1602 г. в Пуату, Лимузене и Перигоре, вызванные непосильным налоговым гнетом, они старались использовать для достижения своих целей.[124] Герцог Бульон весьма едко заявил Генриху IV, что поскольку король учреждает новые налоги, совещаясь лишь с «безвестными людьми» (gens de peu), а гранды совсем отстранены от дел, то они не могут не возмущаться новым отягощением бедного народа и не протестовать против этого.[125]

Процесс Бирона, заговор д'Антрагов, процесс Бульона — тянутся непрерывной чередой с 1602 до 1606 г. Но и последние четыре года правления Генриха IV не были вполне спокойными. Сюлли рассказывает об агитации грандов в провинции в 1607 и 1608 гг., пытавшихся дискредитировать особу короля, предающегося удовольствиям, в то время как «самые вельможные персоны королевства отстранены от важнейших государственных дел».[126] В 1608 г. выступил молодой принц Конде, тайные агенты которого вели агитацию среди провинциального дворянства и пытались наладить связь с гугенотской аристократией с целью организовать заговор, свергнуть Генриха IV и осуществить захват власти феодальной аристократией. Эти планы, не осуществившиеся при жизни короля, были поставлены знатью в порядок дня сразу же после его убийства.

Кто же входил в аристократическую партию, которая была инициатором гражданских войн 1614–1620 гг.?

Глава партии, Генрих II Бурбон, принц Конде, отец «великого» Конде, первый принц крови, был вождем феодальной аристократии в силу тех же условий, которые заставляли в свое время дофина Людовика (будущего Людовика XI), Генриха Наваррского, Гастона Орлеанского и других становиться во главе оппозиционных аристократических групп. Все они имели неоспоримые права на корону и тем самым придавали феодальному мятежу видимость «законного» протеста против злокозненных действий «дурных» советников или даже против самих «дурных» королей. Аристократия мечтала о короле, находящемся под ферулой аристократического Совета. Поэтому она стремилась или поставить угодного ей короля, или изолировать царствующего от всех «дурных» влияний, окружив его опекой наследника престола или первого принца крови.

Принц Конде до 1601 г. считался наследником престола как ближайший по мужской линии родственник бездетного Генриха IV. Ему дали хорошее образование; его сверстник и будущая знаменитость в области международного права Гуго Гроций посвятил ему свою первую книгу. Рождение дофина низвело принца с этой высоты. У него не было никаких военных доблестей. Сойдя с политической сцены в начале 1620-х годов, он занялся умножением своего богатства, в чем и преуспел, сделавшись из разоренного вельможи, каким он был в начале XVII в., одним из богатейших людей своего времени. Современники приписывали ему некоторые «королевские» качества,[127] но в общем это был заурядный человек. Его обширная дворянская клиентела была сосредоточена главным образом в Берри.

Бывший вождь гугенотов, главный советник принца Конде и лучший в то время военачальник,[128] старый герцог Бульон, «демон всех мятежей», как про него говорили, был в партии принцев важнейшей персоной. Конде являлся скорее декоративным вождем аристократии, настоящее же руководство принадлежало Бульону. Несмотря на свое соперничество с герцогом Роганом, он пользовался среди гугенотов громадным авторитетом. В центральных и южных провинциях его связи и дворянская клиентела были весьма значительны. Но еще важнее было его положение независимого государя княжества Седанского и герцогства Бульонского, входившего в состав испанских Нидерландов. Эго делало из него настоящего «иностранного государя» (качество, которое отодвигало на второй план его титулы французского вельможи, подданного французского короля). Пограничное расположение Седана и герцогства Бульонского превращало владения герцога в двери, открытые в Германию и в Нидерланды, откуда беспрепятственно могли проникать во Францию наемные отряды, набранные для мятежной французской знати в Льежской области и в германских княжествах. Личные тесные связи Бульона с принцами Оранскими (он был женат на сестре Вильгельма), с курфюрстом Пфальцским[129] (который воспитывался при дворе герцога) и с другими германскими князьями, могли нанести весьма значительный ущерб дипломатии французского правительства, если оказывались направленными против последнего, как это и случилось в 1616 г. Словом, и объективные условия, и личные качества — энергия, опытность, военный талант, и дипломатические связи — все это выдвигало герцога Бульона на первое место среди вельмож.

Кроме этого ветерана междоусобных войн и аристократических заговоров, в партию знати входили молодые представители крупнейших домов Франции. Двадцатилетний герцог Лонгвиль был губернатором в Пикардии. Молодой герцог Мэн (сын вождя Лиги) наследовал губернаторство в Иль-де-Франсе. Шампанью и Бри владел герцог Невер, ставший впоследствии государем Мантуи.

К оппозиционной партии Конде примыкали также побочные сыновья Генриха IV, герцоги Вандомы (старшему из них, Цезарю, принадлежала Бретань), а также многие другие менее знатные вельможи.

Но для борьбы с абсолютизмом гранды чрезвычайно редко объединялись в прочный и длительный союз. Несмотря на семейные и брачные узы, связывавшие знать самым пестрым и прихотливым образом, ей был чужд корпоративный дух, который составлял силу ее политических врагов — королевских советников буржуазного происхождения. Борьба за влияние при дворе, за доходные места, за пенсии, а также ловкая политика королей постоянно разделяли грандов по меньшей мере на две партии, которые в значительной степени истощались во взаимном соперничестве.

Кроме партии Конде, существовала также «лояльная» группа Гизов, в которую входили четыре брата во главе с герцогом Гизом и губернатор Бургундии герцог Бельгард. Владения Гизов были чрезвычайно велики и разбросаны почти по всей Франции; их губернаторство было в Провансе. Лояльность Гизов была совершенно условной, и их группа в политическом отношении ничем не отличалась от партии Конде.

Самостоятельное положение занимал среди вельмож старый герцог д'Эпернон — важнейший коронный чин (colonel général de l'infanterie), утверждавший всех офицеров во французской пехоте и державший их под реальным контролем. Его влияние могло сравниться только с влиянием герцога Бульона. Д'Эпернон был фаворитом Генриха III и сумел удержаться в своем исключительном положении и при его преемнике. Высокомерный и наглый (впрочем, эти качества отличали всех вельмож, за исключением Гиза, славившегося своей обходительностью), он держал себя совершенно независимо.

Знатный и богатейший род герцогов Монморанси в начале XVII в. пребывал преимущественно в своем губернаторстве — Лангедоке и на политическую арену выступил лишь в конце 1610-х годов и позже, при Ришелье.

Гугенотская аристократия возглавлялась семьей Сюлли в целом: самим герцогом, его зятем Роганом и сыном Рони. Следует подчеркнуть, что в начале, XVII в. гугенотские гранды прекратили борьбу с католической знатью и образовали с ней единую политическую партию. Аристократические группировки складывались независимо от вероисповедания и фамильных традиций. Религиозная маска была сброшена, как отслужившая свое время, и на первый план выступили политические цели, демагогически прикрытые лозунгами «общественного блага» (bien public).

Французское дворянство начала XVII в. нельзя рассматривать как вполне однородное сословие. Примерно с середины XV в. в господствующий класс Франции, в родовитое дворянство, происходившее из старинных рыцарских домов, издавна владевших благородными землями (фьефами) и обязанных военной службой, стали вливаться дворяне нового происхождения — вчерашние горожане, получившие дворянство или путем покупки дворянского звания (дававшегося по особой королевской грамоте, lettres d'anoblissement), или же благодаря приобретению фьефа. Оба эти способа перейти в дворянство практиковались и прежде, но лишь в порядке исключений; с середины же XV в. этот процесс стал принимать массовый характер и еще более усилился в XVI — начале XVII вв. К середине XVII в. он сильно сократился; переход из буржуазии в дворянство снова стал сравнительно редким явлением. Оба класса консолидировались и разграничились.

На протяжении двух столетий французское дворянство сильно обновило свой состав. Сложившаяся в это время поговорка: «si la noblesse ne se refaisoit du tiers estât, ja de longtemps n'en fust plus...»[130] хорошо передает суть этого процесса, который привел в конечном счете к усилению французского дворянства за счет буржуазии. К середине XVII в. во Франции почти не осталось старых дворянских семей, не породнившихся с новыми дворянами или прямо с буржуазией. Все родовитое дворянство, включая и аристократию, оказалось сплетенным семейными узами с новым дворянством, главным образом чиновным.

Термин «родовитое дворянство» (noble d'extraction) именно потому и появился во второй половине XV в., что оказалось необходимо провести разницу между двумя слоями дворянства. В юридическую практику и в бытовой обиход вошли понятия «дворянина, происходящего из дворянского рода» (noble et extrait de noble lignée) и просто «дворянина» (noble). Современники очень отчетливо различали эти два вида дворянства: «те, кто получили дворянство по королевской грамоте, являются не родовитыми дворянами, но лишь просто дворянами».[131] В то время разница между старым и новым дворянином состояла в том, что последний не имел еще всей суммы дворянских привилегий: он не был обязан военной службой, для которой требовалась особая подготовка, и потому не имел важнейшей дворянской привилегии — налогового иммунитета, который был обусловлен именно военной службой.

Активно содействуя переходу в дворянство богатых горожан, Людовик XI старался и родовитых дворян приохотить к торговле (наподобие итальянским и английским дворянам), предоставив им право заниматься торговлей, откупами и т. п. Он видел в этом выход из тяжелого положения родовитого дворянства, значительная часть которого оказалась разоренной после Столетней войны. Но Людовик XI не отменил основных привилегий дворян: налогового иммунитета и военной службы. Его усилия не дали желаемого результата.

Итальянские нобили и представители английского джентри военной службы не несли и налоговым иммунитетом не обладали. В Италии воевали кондотьеры. Англия, кончив Столетнюю войну, вообще уже не вела значительных внешних войн. Франция же в XV–XVI вв. воевала почти непрерывно, и дворянская кавалерия составляла ее главную военную силу. В силу этого французское рыцарство, т. е. профессиональный военный класс средневековья, превратилось в дворянство, не утратив этой характернейшей черты. По-прежнему военная служба была его правом, обязанностью, привилегией, делом дворянской гордости и чести. Военное воспитание родовитых дворян (gens d'épée[132]) начиналось с отроческого возраста, а военная карьера — с 14–15 лет. Средневековая поговорка: «D'un garçon en âge de puberté peut on faire un chevalier, plus tard non» оставалась в силе и в XV в. и значительно позже.

Вследствие того что не были упразднены налоговый иммунитет и военная служба дворян, те из них, которые брались за торговлю и откупа, лишались налоговых привилегий на тот срок, пока занимались этой деятельностью; прекратив ее, они снова становились полноправными дворянами.[133]

На Юге Франции (Прованс, Лангедок) многие дворяне еще ранее XV в. в известной мере принимали участие в экономической деятельности горожан. Во многих южных городах (Марсель, Экс, Арль, Ажан и др.) городской муниципалитет состоял как из купцов и мастеров, так к из дворян. Основной поземельный налог — талья — на Юге брался и с дворян, если они владели ротюрной землей.[134] Появился юридический и бытовой термин: «жить по-купечески» (vivre marchandement), применявшийся к родовитому дворянину, который занимался торговлей и платил налоги. Несомненный успех, который имела дворянская экономическая активность на Юге, объясняется тем, что это были привилегированные провинции (особенно Прованс), где налоги были значительно ниже, чем в остальной Франции, и где дворянство имело лишь незначительные налоговые привилегии.

Но в остальной Франции (кроме разве Нормандии) это явление не приняло заметных размеров. Следует учесть, что дворянству разрешалась лишь оптовая торговля, для которой надо было иметь соответствующий капитал. Поэтому обычно родовитые дворяне переходили к занятиям торговлей, женясь на богатых горожанках и перенимая торговое дело тестя или пуская в оборот приданое жены. Если дворянин и занимался торговлей, то лишь временно и спешил снова вернуться к военной службе, как только позволяли обстоятельства. Торговля, откупа и т. п. продолжали оставаться в его глазах ротюрным, презренным занятием, от которого следовало как можно скорее освободиться. Многие дворяне, занимаясь торговлей, не желали при этом терять своих налоговых привилегий и не платили налогов, так сказать, явочным порядком. Это вызывало ожесточенный протест купечества, оказывавшегося в невыгодном положении по сравнению с привилегированными конкурентами. В 1490 г. дворянству был запрещен откуп налогов. А затем начались итальянские походы, и дворяне перестали интересоваться торговыми операциями.

В XVI в., особенно после мира в Като-Камбрези, положение родовитого дворянства стало ухудшаться с катастрофической быстротой. Экономической базой родовитого дворянства оставалась феодальная сеньерия (domaine direct), т. е. крестьянские цензивы, с которых оно получало вечный ценз, и другие неизменные феодальные платежи. Его собственные земли (domaine proche) были весьма незначительных размеров. Поэтому основной доход родовитых дворян оставался неизменным в своем денежном выражении, т. е. реально все время падал. Революция цен, сократив реальную стоимость вечных феодальных рент, подрезала под корень бюджет дворянской семьи. Родовитые дворяне оказались в петле неоплатных долгов. Началась массовая продажа фьефов. Именно с середины XVI в. чиновники, купцы, городской патрициат с особенной жадностью бросились покупать как цензивы, так и фьефы. Поскольку же общее число сеньерий оставалось в общем неизменным, то всякая покупка фьефа недворянином лишала родовитого дворянина не только земли, но и титула. Он переставал быть «сеньером такой-то сеньерии» — таковым становился ее новый владелец.

В XVI в. родовитым дворянам был нанесен и другой ущерб. Пока они воевали в Италии, выше всего ценя военную службу и славу, чрезвычайно усложнившийся королевский аппарат, заполненный выходцами из буржуазии, стал к середине XVI в. хозяином во многих провинциях. Дворянским бальи и сенешалам было оставлено только командование местными военными и полицейскими отрядами. Все прочие функции: суд, администрация, полиция, финансы оказались в руках парламентов, президиальных судов, счетных палат и т. д. Узаконенная наследственность и продажность должностей препятствовали разоренным дворянам получить эти должности тем способом, который был открыт для туго набитых кошельков буржуазии, т. е. путем покупки должностей. Дворяне требовали предоставления им должностей даром или почти даром.

Ожесточенная борьба за должности в королевском аппарате, т. е. за деньги и за реальную власть, приняла в XVI в. еще более острые формы, когда родовитые дворяне оказались вынужденными продавать свои фьефы чиновникам, т. е. как раз тем своим ненавистным врагам, которых они стремились удалить из королевского аппарата, чтобы самим занять эти прибыльные и почетные места. Чиновничество не только узурпировало служилые функции дворянства, но и весьма активно лишало родовитых дворян их земель. Поэтому родовитые дворяне требовали себе в первую очередь владения должностями и монопольного владения фьефами.[135] Они желали также беспрепятственно вести «истинно, дворянский» образ жизни, т. е. подчиняться лишь дворянскому кодексу законов о чести и морали: драться на дуэлях по всем поводам и без всяких поводов, разбойничать и насильничать по своему усмотрению и т. д. и т. п.

Необходимо добавить, что к началу XVII в., так же как и для феодальной знати, для родовитого дворянства религиозные разногласия отступили на задний план перед сословными интересами.

Политика Генриха IV разочаровала родовитое дворянство. В основном она была направлена на удовлетворение коренных интересов другой части дворянства, дворянства буржуазного происхождения, в хозяйственной и политической деятельности которого были прогрессивные черты и интересы которого совпадали с централизаторской работой абсолютистского государства. Эта фракция дворян во времена Генриха IV уже играла первую роль по сравнению с родовитыми дворянами, которые бешено ненавидели своих удачливых соперников.

В начале XVII в. борьба родовитого дворянства с «выскочками» была в полном разгаре. Старое дворянство не хотело сдаваться без боя и вновь и вновь готово было браться за оружие с целью принудить правительство к желательным для него реформам. Оно требовало их тем более настойчиво, что мирная политика Генриха IV сокращала поприще для военной службы дворян. Офицерские жалованья были очень скромными, а в гвардию попасть было чрезвычайно трудно. Как военные, так и придворные должности также стали продажными, хотя и другим способом, чем должности бюрократического аппарата, а именно: без официального оформления, путем только личной договоренности. Церковные должности, которые французское родовитое дворянство привыкло рассматривать как свое сословное достояние, также постепенно уплывали в руки нового дворянства. В стародворянских семьях оставались лишь самые незначительные и малодоходные епископства и аббатства.

Недовольство родовитого дворянства было той базой, на которой строила свои политические притязания феодальная знать. Поэтому, выступая против абсолютизма, аристократия вела широкую агитацию среди родовитого дворянства, главным образом в провинциях. Так было при всех заговорах знати против Генриха IV. О недовольстве и брожении в среде родовитого дворянства маршал д'Орнано предупреждал короля в декабре 1609 г., указывая к тому же, что даже Генрих III и притом в один из самых тяжелых дней своего царствования, в день баррикад в 1588 г., мог рассчитывать на большее количество дворян, чем в 1609 г. Генрих IV.[136] Если даже отбросить несомненное преувеличение в этих словах, все же остается бесспорным факт растущего недовольства родовитого дворянства, которое вылилось после смерти Генриха IV в открытую смуту.

Однако родовитое дворянство не целиком смыкалось со знатью. Его позиция была колеблющейся. То оно поддерживало аристократию, то отшатывалось от нее, лишая ее тем самым сильной социальной опоры. Оно рассчитывало, что благодаря политическим выступлениям знати усилению ее влияния в Королевском совете будет отменена продажность и наследственность должностей, а фьефы вернутся к их прежним владельцам, т. е. будут выполнены основные требования родовитого дворянства. Кроме того, со знатью дворян связывала их служба у вельмож. Многие из них составляли ту свиту, которая роилась вокруг грандов, жила на их счет, пировала за их. столами, играла на их деньги и предоставляла эа неимением ничего лучшего свои шпаги, свою удаль и свою кровь в их распоряжение. «Se donner à quelqu'un», «l'homme d'un tel» — таковы выражения, которыми пестрят мемуары и документы и которые прекрасно выражают идею личной и временной зависимости бедного дворянина от могущественного аристократа.

Но к королю дворян привязывали еще более сильные узы: страх перед народными восстаниями. Сильная центральная власть должна была обезопасить их от крестьянских бунтов, сохранить за ними в неприкосновенности права феодальных эксплуататоров. Поэтому, как только намечалась опасность с этой стороны, ставившая под угрозу само существование феодальных сеньеров, родовитое дворянство забывало о своих мятежах против монарха и обращало к нему верноподданные взоры в надежде на скорую помощь. Оно отшатывалось от грандов и в тех случаях, когда правительство предпринимало или даже только обещало реформы в желательном для дворян направлении. Родовитые дворяне не теряли надежды, что король сможет, если пожелает, пойти навстречу их важнейшим требованиям. Их недовольство политикой абсолютизма значительно утихало также во время войн, которые обеспечивали службу всему (или почти всему) родовитому дворянству. По этому связь родовитого дворянства со знатью не простиралась до того, чтобы сплотить обе группы в одну крепкую политическую партию.

Абсолютизм вел борьбу со знатью также и за влияние в среде родовитого дворянства, без поддержки которого невозможно было прочное укрепление центральной власти.

Этот новый социальный слой складывался разными путями. Путь в дворянство был открыт для буржуазии или через покупку фьефа, или через владение должностью известного ранга. Самым частым явлением было использование обоих путей. Наиболее значительное пополнение французский дворянский класс получил из среды высшего и среднего чиновничества, одворянившегося сперва по должности, а затем по дворянской земле.

Однако при любом способе приобщения к дворянству методы хозяйствования новых сеньеров были одинаковы и притом отличны от чисто феодальных методов родовитых дворян. Это обстоятельство объединяет нечиновных новых дворян с их чиновными собратьями в одну социальную категорию и позволяет рассматривать новое дворянство в его совокупности. Однако особые привилегии чиновничества и его крупную политическую роль надлежит анализировать отдельно — они были присущи чиновникам как таковым.

Нечиновные новые дворяне скорее усвоили в бытовом отношении дворянский образ жизни и дворянский кодекс чести, в то время как у чиновничества, даже полностью одворянившегося, дольше сохранялись Традиции известной скромности, солидного гуманистического образования и меценатства, корпоративный дух и сознание своей высокой и важной роли в деле управления страной.

Путь в дворянство при помощи покупки фьефа был открыт во Франции богатым людям (главным образом купцам, цеховым мастерам и т. п.), с тех нор как дворянская земля стала товаром. Закон допускал такие покупки, но при этом требовалось специальное разрешение короля и уплата особого побора (franc-fief). Людовик XI очень широко практиковал раздачу коллективных и индивидуальных разрешений, разумеется, за немалые деньги. Коллективные разрешения на покупку фьефов получили от него целые города (Париж, Руан, Орлеан, Лимож, Бордо, Шартр, Анжер, Амьен, Аррас и мн. др.) и даже целые провинции, как, например, Нормандия.[137] Новые владельцы фьефов не несли военной службы (бана и арьербана), а уплачивали взамен нее franc-fief. Вместе с тем они могли продолжать свою прежнюю деятельность и платили талью, как и прежде.

Однако общей тенденцией у всех новых владельцев фьефов была узурпация присвоенного земле дворянского звания и даже титула.[138] На законное их присвоение также нужна была королевская санкция, т. е. возведение в дворянское достоинство стоило немало денег. Большинства стремилось обойтись без этой затраты, но король не упускал случая пополнить свою казну и принуждал к покупке соответствующей грамоты (lettres d'anoblissement). Наконец, по ордонансу 1470 г. все новые владельцы фьефов за уплату определенной суммы получили дворянство.

Так же как и родовитые дворяне, они считались «живущими по-купечески» (vivant marchandement) в том случае, если продолжали свои торговые операции. Но прекращая их, они прекращали и платеж тальи и тогда считались «живущими по-дворянски» (vivant noblement). Лишь в редких случаях король разрешал одновременно и торговлю и военную службу, связанную с освобождением от налогов.[139]

Новые дворяне легко отказывались от своей прежней сферы деятельности в силу того, что эксплуатация земельных владений при помощи срочной аренды давала им надежные и не облагаемые налогами доходы, превышавшие торговые барыши, значительная часть которых переходила к фиску в форме разнообразных поборов и налогов.

Сеньерия нового дворянина, как правило, включала в себя значительную барскую землю (domaine proche), составленную заново из скупленных крестьянских цензив. Обычно, покупая фьеф, т. е. становясь сеньером определенной территории, новый землевладелец к тому моменту уже был собственником многих, порой по кусочкам купленных цензив и продолжал скупать их и дальше. В силу этого он был властен применять новые методы эксплуатации на довольно обширной земельной площади, чего был лишен родовитый дворянин.[140]

Характеристику поместья нового дворянина дал в чрезвычайно яркой и интересной форме автор знаменитого агротехнического трактата Оливье де Сepp. Его руководство[141] вышло в 1600 г. при непосредственном поощрении Генриха IV, надеявшегося приохотить разоренных родовитых дворян к прибыльному ведению сельского хозяйства, дабы освободиться от их докучливых просьб о пенсиях и дарах и утихомирить их мятежные настроения. Толку из этого вышло мало, но для рачительных и денежных землевладельцев нового типа трактат Серра действительно стал настольной книгой, а его собственное хозяйство — примером, достойным подражания.[142]

Следует обратить особое внимание на первую часть книги, в которой рекомендуются наилучшие методы ведения хозяйства. Обычно при изложении труда Серра она совсем остается в тени, так как главный интерес вызывает агротехническая сторона дела. Между тем советы, даваемые Серром, чрезвычайно интересны для уяснения того, как вели хозяйство новые дворяне.

Сам автор — типичный представитель нового нечиновного дворянства. Предки его были в XIV в. простыми крестьянами по имени Desserres;[143] в XV в. они переселились в небольшой город Вильнев-де-Бер и занялись торговлей сукном. Затем они вошли в состав городского магистрата и стали скупать землю. Оливье был первым дворянином в этой семье и очень богатым человеком. В 1558 г. он купил сеньерию Прадель и стал самым влиятельным лицом в области Виварэ, главой местной гугенотской группы.[144] Таким образом, в лице Оливье де Серра перед нами в полном смысле слова дворянин — вчерашний буржуа, а его описанное в трактате образцовое хозяйство — один из самых ярких примеров новых методов эксплуатации поместья, хотя автор, имея в виду именно сеньерию, дворянскую землю (terre noble), рекомендует, дабы не упустить ни полушки из феодальных доходов, при составлении арендных договоров включать все поборы и повинности, следуемые с земли по местной кутюме. Что касается методов эксплуатации барской земли, то Серр предлагает две формы: срочную аренду или собственное управление и наем рабочих. Обе формы имеют, по его мнению, и хорошие и дурные стороны. Аренда плоха тем, что арендаторы крайне истощают землю и не берегут барское добро. По своей любимой манере стихотворных афоризмов, Серр заканчивает это рассуждение следующим двустишием:

Хороша же аренда только тем, что не требует особого труда. Она — самый легкий способ эксплуатации поместья, без расходов и забот (sans despense ni souci).[145] Но она менее выгодна, чем применение наемного труда. «Нет лучшего способа, — пишет Серр, — чем собственное управление. Постарайтесь сами эксплуатировать землю (faire valoir par vous mesmes), выбирая для этого наиболее умелых и нестарых работников».[146] Хоть и трудно найти хороших рабочих («они злонравны и их надо кормить»), все же при таком способе ведения хозяйства доход в сеньерии, выше, чем при аренде. Поэтому кто хочет умелым хозяйствованием увеличить свой доход с земли (а в этом, по мысли автора, и заключается смысл владения землей — тоже новая черточка!), тот должен хозяйничать самостоятельно, хотя это требует постоянного присутствия в поместье землевладельца для надзора и контроля и сопряжено с большим трудом и хлопотами.

Серр подробно рассматривает различные формы простой и испольной аренды (из ½, ⅓, ¼ урожая и т. д.), распространенные не только в ею родной области (Виварэ), но и на всем Юге (Лангедок, Прованс, Дофинэ), где встречаются и такие испольщики на крупных мызах, которые сами применяют наемный труд (главным образом поденщиков).[147] При всем разнообразии форм испольной аренды она обязательно включает феодальные платежи и государственные налоги.

Заключая рассмотрение вопроса, Серр дает совет применять поочередно оба метода: «На некоторое время возьмитесь за хозяйство сами, а затем сдайте на короткий срок в аренду. Благодаря такой смене сможете отдохнуть от трудов по хозяйству, а тем временем, смотря по обстоятельствам, примете то или иное решение».[148]

Итак, даже такой рачительный хозяин, каким был автор трактата, требует передышки от трудов и хозяйственных забот. У него много дела и помимо хозяйства. Он — сеньер своих подданных (sujets), он должен следить за отправлением сеньериального суда и оберегать свои дворянские права в сеньерии и округе.[149] Быстрота, с которой этот вчерашний буржуа так прочно проникся сознанием своего дворянского достоинства и дворянскими интересами, так реально ощутил себя сеньером своего поместья, является одним из симптомов того, насколько глубоко были укоренены во французской деревне отношения, воплощенные в сеньерии. Такой землевладелец, как Оливье де Серр, требовавший передышки от чрезмерных трудов, связанных с самостоятельным ведением хозяйства, для того, чтобы вести чисто дворянский образ жизни, не помышлял о насильственном сгоне подвластного ему населения и о крупной аренде капиталистического характера. Испольная аренда, сочетавшаяся с феодальными платежами, давала ему достаточный доход. Перед нами любопытный симбиоз буржуазной активности и деловитости[150] с комплексом типично дворянских воззрений.

Примером хозяйства более скромного типа может служить поместье французского поэта второй половины XVI в., одного из авторов «Менипповой сатиры» Николя Рапена. Сын нотариуса, бывшего также сборщиком тальи, Рапен стал капитаном в королевских войсках, затем купил небольшую мызу, отстроил ее и получил аноблирование земли, после чего стал именоваться Nicolas Rapin, écuyer, seigneur de Terre-Neuve, de la Chollerie et de la Touche de Sérigné. Из четырех его сыновей один был капитаном в армии Генриха IV, другой — дворянином в свите принца Конде, третий — адвокатом Парижского парламента, четвертый — сельским сеньером. Иными словами, слияние с военным и придворным родовитым дворянством произошло уже во втором поколении. Рапен написал небольшую поэму,[151] в которой воспевал счастливую жизнь сельского дворянина, «владычествующего в своем маленьком государстве, как маленький король» (qui sur sa petite république commande comme un petit roi), но одновременно и надзирающего за работой поденщиков в виноградниках и на полях.

В конце XVI — начале XVII вв. хозяйства такого типа, как у Серра или у Рапена, встречались очень часто. По разным источникам документального порядка можно восстановить тип дворянина-помещика (gentilhomme-campagnard), владельца нескольких, иногда многих сеньерий. Одна из них — с замком — служила местожительством сеньера, в других жили управляющие. Владелец регулярно объезжал свои владения, контролировал арендаторов, сам продавал зерно и скот, наблюдал за полевыми и иными работами, строил плотины и осушал болота, расчищал леса под новь. Обычно жена тоже принимала активное участие в деятельности мужа. Критическая проверка генеалогического древа такой семьи всегда вскрывает ее недавнее или сравнительно недавнее буржуазное происхождение.[152]

Богатое и преуспевающее новое дворянство было заинтересовано не в каких-либо переменах в общественном и политическом строе Франции, а в том, чтобы закрепить за собой уже достигнутое и по возможности продвигаться далее по лестнице дворянских титулов и почестей. Для своих детей новые дворяне приобретали крупные офицерские и придворные чины, прибыльные церковные бенефиции. Женясь обычно на обедневших родовитых дворянках, даже аристократках, они перенимали громкие титулы предков своих жен, и их дети соединяли богатство с блеском знатного имени. Этой группе богатых сеньеров, получавших значительные суммы со своих вновь организованных сеньерий, в абсолютистской Франции жилось хорошо и привольно. Единственный упрек, который они делали правительству, были тяжелые налоги, которые мешали им получать с подвластных крестьян еще большие доходы. В остальном же к началу XVII в. они представляли особую группу в дворянском классе, сильную богатством и политическим влиянием в провинциях. К середине XVII в. они заняли руководящие места также при дворе и в армии, разделив политическое влияние с чиновным дворянством.

Но наиболее распространенным был другой путь в дворянство: через должности в королевском бюрократическом аппарате и в городских муниципалитетах. Самые крупные и важные должности в центральном и провинциальном аппарате давали их владельцам дворянское звание еще до середины XV в. При Людовике XI оно было присвоено уже почти всем членам (исключая низших) так называемых «верховных судов», т. е. парламентов, счетных палат, палаты косвенных сборов и т. д. Тогда же были возведены в дворянское достоинство мэры, эшевены и городские советники многих городов; чиновники и городские власти стали официально членами господствующего класса. Благодаря монопольному владению своими должностями они образовали в дворянстве особый многочисленный слой чиновного дворянства, которое уже в начале XVII в. существенно отличалось от родовитого дворянства по своим методам хозяйствования, образу жизни и политической программе. В результате очень быстрого увеличения числа должностей ряды этого чиновного дворянства все время умножались. Примерно с середины XV в. чиновники стали усердно скупать землю, а в XVI в. это явление приняло массовый характер, и чиновное дворянство сравнительно быстро превратилось в землевладельцев, на землях которых развилась срочная аренда. Однако в массе своей эта часть нового дворянства не перестала быть чиновным дворянством, сочетая владение государственными должностями с дворянским землевладением.

В землевладении высшего чиновничества была еще одна черта: члены парламентов и государственные секретари к началу XVII в. все более и более приобщались к аристократическому землевладению. В их руках находилось не только по многу сеньерий, но в том числе и крупные титулованные сеньерии. Верхушка чиновничества уже не довольствовалась дворянством; она превращалась в прослойку титулованной аристократии.

Владение огромными по территории титулованными фьефами накладывало свою печать на характер доходов чиновной аристократии. В крупных сеньериях, которые обычно приобретались членами высшего чиновничества не постепенно, а за один раз и притом за огромные деньги (в цене титулованной земли немалое значение имела незримая цена титула), барская земля составляла по отношению к крестьянским цензивам и арьерфьефам ничтожную часть. Поэтому в доходах с крупных сеньерий феодальные права достигали 90 процентов, в то время как в землевладении новых дворян доходы со сдаваемой в срочную аренду земли составляли около 35–50 процентов. В силу этого, чем значительнее было служебное положение верхов чиновничества, тем большее место занимали в их доходах поступления чисто феодального характера, т. е. тем больше срастались они — в экономическом плане — с родовитой аристократией.

В целом землевладельческое чиновное дворянство не занималось самостоятельным хозяйствованием в своих поместьях. Если нечиновному Серру не всегда хотелось быть прикованным к его «маленькому государству», то жившее в городах чиновничество и подавно не могло уделять много времени на личное управление своими обширными землями. Оно редко расширяло барскую землю и удовлетворялось получением арендной платы с уже имеющейся территории и взыскиванием феодальных поборов. Не следует забывать, что из должностей они также извлекали значительные доходы. Но все же основу их бюджета составляли поступления с поместий. В первую очередь высшее и отчасти среднее чиновничество было землевладельческим сословием.

Все новое дворянство, чиновное и нечиновное, обновило французский господствующий класс тем, что внесло известные изменения в экономическую структуру дворянского поместья, приспособив его к новым отношениям, складывавшимся во Франции в результате процесса первоначального накопления. Оно достигло при этом тех успехов, которые вообще были возможны при условии сохранения феодальной сеньерии. В целом этого было недостаточно для перехода к буржуазной аграрной экономике, и французское дворянство так и застыло на этой стадии, не перерождаясь в буржуазных землевладельцев английского типа. Тем не менее феодальный класс Франции мог просуществовать еще почти три столетия в силу того, что он сумел до некоторой степени приспособиться к изменившейся обстановке.

В заключение следует отметить, что особое отношение крестьянства к новым дворянам начинает сказываться уже в конце XVI в., а в восстаниях XVII в. оно проявляется вполне определенно. Новые помещики были особо ненавидимы арендаторами и вообще подвластными им крестьянами. На их мызы, виноградники и жилища народный гнев обрушивался зачастую в первую очередь. Редкое крестьянское восстание XVII в. обходилось без разрушений их усадеб, а подчас и убийств представителей как чиновного, так и нового дворянства. Жакерии вокруг городов, т. е. в районах наиболее плотного размещения землевладения новых дворян и чиновников, являются одной из характерных черт крестьянских восстаний XVII в. Их появление вполне закономерно. Никакой родовитый дворянин так систематически и «законно» не выжимал из зависимого крестьянства все соки, как дворянин новой формации, сочетавший в своем хозяйстве феодальные платежи с тяжелыми условиями срочной аренды.

Чиновники (officiers) огромного и разветвленного бюрократического аппарата французского абсолютистского государства имели свои особые привилегии и назывались примерно до середины XVII в. «людьми мантии» (gens de robe).[153] Первоначально чиновничество в классовом отношении было однородным. Оно возникло в городах и вербовало своих членов из среды городского патрициата и именитого купечества. Но в дальнейшем, в процессе складывания абсолютистского государства чиновники высших правительственных учреждений стали постепенно отделяться от взрастившей их социальной почвы и сближаться с дворянством. В конечном счете они образовали в дворянском классе особую группу — богатое и политически могущественное «дворянство мантии» (noblesse de robe), стоявшее на страже основ феодально-абсолютной монархии и сокрушенное буржуазной революцией вместе с ней. Переродившись в социальном отношении, высшее чиновничество утратило прогрессивные черты, которые отличали его в период роста абсолютной монархии, когда оно было одним из могучих средств в процессе централизации страны. С середины XVII в. парламенты превратились в замкнутые корпорации и наряду с католической церковью и армией служили оплотами феодального гнета и реакции.

Этот процесс одворянивания верхних слоев чиновничества был постепенным и длительным и базировался на двух основных явлениях: продажности и наследственности должностей, с одной стороны, и на скупке дворянских земель — с другой. Продажность должностей была мощным основанием, на котором покоилось все чиновничество, от его высших звеньев вплоть до самых низших; благодаря этому облегчался и ускорялся процесс перехода буржуазии в дворянство. Скупка же дворянских земель имела место только в высших и отчасти в средних слоях чиновничества.

Почти с самого своего появления чиновничество распалось на группы соответственно роли в бюрократическом аппарате. Чиновники главных центральных (а с XV в. и провинциальных) органов образовали высший слой (grande robe); за ними следовали советники других королевских судов (moyenne robe). Прочие должности во всех звеньях аппарата занимало мелкое чиновничество (petite robe). Разница между представителями крайних слоев была огромна. Что могло быть общего — в экономическом, социальном и политическом планах — между судейским приставом в глухой провинции или в столичном мелком суде и первым президентом верховного суда всей страны, Парижского парламента? Тем не менее в период, когда протекал процесс одворянивания верхов чиновничества, сложилась и окрепла система продажности и наследственности должностей, объединявшая всех чиновников (что, однако, не ликвидировало указанного ниже классового расслоения в их среде). Поэтому при рассмотрении чиновничества систему продажности должностей следует поставить во главу угла. Она составляла одну из характернейших черт французского абсолютизма. Кроме тою, для изучаемого периода она имела особо важное значение, став в начале XVII в. одним из злободневных вопросов политической жизни Франции.

Уже в XV в. и особенно в XVI в. аппарат, центральный и местный, обнаружил стремление к чрезмерному разбуханию, к увеличению числа должностей сверх реальной потребности. Что же именно сообщало должностям такую привлекательность?

Жалованье чиновников, как правило, было невелико, но всевозможные дополнительные доходы, связанные с отправлением должности (например, épices в судах, т. е. таксированные поборы за оформление любого акта), достигали очень больших сумм и давали высокий процент на вложенные в должность деньги.[154]

Итак, в первую очередь должности являлись выгодной эксплуатацией денежных накоплений. Но не одна эта причина вызывала усиленный и длительный (почти до конца XVII в.) отлив капиталов из торговли и промышленности в эту непроизводительную сферу. Должности, в особенности высшие, ценились за связанные с ними налоговые привилегии. Они давали их владельцам дворянское звание и освобождали от основного прямого налога, — тальи (при условии, что чиновники «жили по-дворянски») и от многих косвенных налогов. Сумма этих налоговых привилегий скоро стала превосходить для крупного чиновничества даже аналогичные привилегии родовитого дворянства. Именно в силу этою чиновничество потеряло в конце XV в. право совмещать владение должностями с торговлей и ремеслом. Факт весьма знаменательный, ибо он означал начало отрыва чиновничества, преимущественно высшего, от родной почвы и переход его на положение привилегированного дворянства. Аноблирование по земле завершило этот процесс.

При Людовике XI продажность и наследственность, фактически широко распространенные, не были признаны официально. Положение изменилось при Франциске I, который в поисках денежных средств учредил в 1523 г. специальный финансовый орган Bureau des parties casuelles[155] («открыл лавочку для продажи нового товара»)[156] и сосредоточил в нем поступления всех поборов с должностей. Были установлены правила продажи и наследования должностей. Передача становилась возможной лишь при условии жизни передающего еще в течение 40 дней после оформления передачи. Эта так называемая «оговорка (clause) о 40 днях» была выгодна для короля, так как при всех случаях неожиданной смерти должности возвращались в казну, которая продавала их сызнова. Казна же продавала и вновь создаваемые должности. Таким образом, король обратил в свою пользу доходы от продажи новых должностей, а введением «оговорки о 40 днях» ограничил возможности передач должностей. Одновременно эти меры означали и легализацию торговли должностными вообще.

«Оговорка о 40 днях» была для чиновников очень стеснительна. Непредвиденные и несчастные случаи оставляли семью без должности, т. е. без соответствующей суммы денег, ухудшали условия владения должностью, уменьшали ее ценность. Чиновничество неуклонно стремилось освободиться от этой «оговорки». Оно находило возможности для этого в постоянной финансовой нужде правительства. Король продавал освобождение от «оговорки» в индивидуальном порядке, но за большую сумму. В итоге этих мероприятий король использовал в финансовом отношении широко распространенную практику продажи и наследственности должностей и в известной мере ущемлял надежность вложенных в должности денег; полное же владение ими он предоставлял в форме специальной королевской «милости», к тому же весьма для него прибыльной. Разумеется, эта мера носила не только финансовый характер, но была и политически важной. «Оговорка» была в руках королей самой действенной мерой, мешавшей чиновникам распоряжаться должностями как фамильным достоянием (patrimoine) совершенно бесконтрольно.

Эта, сравнительно твердая, линия правительства не могла быть выдержана, начиная с середины XVI в., в условиях политического кризиса. Но нельзя видеть в многочисленных уступках последних Валуа только средство пополнить всегда пустующую казну. В обстановке смуты надо было теснее привязать к трону всю армию чиновников. В 1586 г. Генрих III собрался было сделать наследственными без всяких ограничений все должности без исключения, однако за огромную цену (при условии уплаты в казну половины их стоимости). Несмотря на то, что эдикт прошел регистрацию в парламенте и в счетной палате, он не был издан. Шаг этот был слишком опасен для королевской власти и грозил вызвать возмущение многочисленных врагов чиновничества. Отделение высшего, влиятельного чиновничества от буржуазии обострило ее протесты, так как пёред ней закрывались двери в привилегированные корпорации. Это было одной из причин, толкнувших недовольных в Лигу. При помощи своих знатных покровителей они стремились свергнуть чиновников-роялистов и занять их места.[157]

Не менее сильно звучали протесты родовитого дворянства. Они не были еще столь резки, как в начале XVII в., так как в основном дворянство сохраняло за собой в ту пору придворные и военные должности и часть церковных бенефициев, но ему благодаря высоким ценам становились уже вовсе недоступны судебные и финансовые должности, которыми оно отнюдь не пренебрегало.

Понятна поэтому борьба сословий вокруг вопроса о должностях на Генеральных штатах 1560, 1576 и 1588 гг.

В 1580-х годах на местах, явочным порядком, распространилась полная наследственность без всяких ограничений. В обстановке гражданской войны чрезвычайно сократились поступления в казну при оформлении передач. Все это было на руку чиновничеству.

Но у этой медали была и оборотная сторона. Углубление смуты и успехи Лиги ставили чиновников в тяжелое положение. Лигеры-буржуа узурпировали их права, функции и доходы, лигеры-дворяне с особенным удовольствием опустошали их фьефы; изгнания, конфискации имущества, ненависть народных масс — все это обрушивалось на чиновничество и подогревало его роялизм. Старое, коренное чиновничество, особенно высшее, активно стремилось к распаду Лиги и к усилению Генриха IV, занимая одно из ведущих мест среди прочих сторонников короля.[158] Его успехи как нельзя лучше отвечали их чаяниям в этом плане. Но все увеличивавшаяся забота Генриха IV и о пополнении пустой казны и об укреплении своего авторитета скоро пришла в столкновение с процветавшей полной собственностью на должности. Началась своеобразная война. Сперва королевские эдикты просто не выполнялись: верховные суды не желали считаться с требованием соблюдать «оговорку о 40 днях». Но король упорствовал. Особенно серьезно он принялся за ущемление интересов чиновничества после собрания нотаблей в 1596 г. В январе следующего года он предписал неуклонно выполнять «оговорку о 40 днях».

Эти мероприятия означали не только возвращение к прежнему, т. е. более сложному и отяготительному для чиновников, порядку наследования и передачи должностей, но в первую очередь снижение рыночной стоимости должностей, так как любая неустойчивость, колебавшая их надежность, отражалась на ценах. Вложенные в должности деньги обладали вследствие этого способностью увеличиваться или уменьшаться, что вело к спекуляциям и мошенничествам.

В ответ на королевские эдикты чиновники стали действовать методом тихой сапы. Они были неистощимы в изобретении различных уловок, направленных на обход правил. Круговая порука в чиновничьей среде обеспечивала успех большинству их махинаций. К ним прибегали даже такие чиновные тузы, как президенты парламентов. Доходы казны падали. В отдаленных провинциях наследники вступали в должности без королевских грамот, и корпорации их принимали (на что не имели права). Несмотря на все усилия, король явно был в проигрыше. Чиновниками овладевало недовольство, что было совсем некстати в связи с народными движениями первых годов XVII в. и заговором Бирона. Они осаждали короля с всевозможными проектами, особенно настаивая на полной отмене «оговорки о 40 днях».[159]

В результате всего этого в 1604 г. был издан эдикт о ежегодном поборе с чиновников (так называемый droit annuel), вскоре получившем название «полетты» по имени его первого откупщика, финансиста Поле.[160] Полетта представляла собой в тех условиях удачную форму политического компромисса между королем и чиновничеством.

Суть нового порядка заключалась в том, что, уплачивая в начале каждого года ^_1/60 часть от официальной оценки должности, чиновник волен был в течение этого года оформить передачу кому угодно и когда угодно, хоть на смертном одре. Официальная оценка должности была несколько ниже рыночных цен 1604 г., так что взнос для чиновников не был обременителен. Отдача на откуп должна была повысить доход казны, так как откупщик был заинтересован в строжайшем контроле над передачами должностей и в изыскании всех средств для лучшего поступления денег. Откупная цена вдвое превышала доход до введения полетты и достигала более миллиона ливров.

Полетта имела огромный успех. Ежегодно с первых дней января у контор откупщика выстраивались длинные очереди чиновников, желавших поскорее внести следуемые деньги. Дело было не только в дешевизне и удобстве нового порядка. Быстро стали сказываться и все прочие выгоды полетты для чиновников. Она укрепила не столько наследственность; должностей, сколько надежность вложенных в них денег. Она не только не сократила торговлю должностями (что должно было бы произойти, если бы они в результате полной наследственности перестали выходить из круга семей), но, наоборот, способствовала расцвету этой торговли.[161] Должности благодаря полетте приобрели, наконец, полную и гарантированную прочность, точнее не сами должности, как таковые, но вложенные в них деньги. Отсюда быстрый и значительный рост цен на должности, еще более стимулировавшийся сравнительно сдержанной политикой Генриха IV в отношении создания новых должностей. Отсюда цепкая привязанность чиновничества к этой максимально удобной для него форме гарантии на вложенные в должности деньги. Отсюда озлобленные протесты всех, кому полетта стала мешать больше прежнего, т. е. родовитого дворянства и буржуазии.

Выгоды короны заключались (помимо больших поступлений в казну) не только в благодарности чиновничества и, следовательно, его политической лояльности, но и в некоторых ограничениях, введенных в указ. Во-первых, из полетты были изъяты должности парламентских президентов, королевских прокуроров и адвокатов (gens du rоу), высшие должности в бальяжах и в полиции; на эти должности король назначал сам.[162] Во-вторых (говоря об «эдикте», установившем полетту, мы допускаем условность, так как на деле полетта была опубликована лишь в форме декларации Королевского совета, и длительность ее была определена 6 годами, на срок откупа), «милости» короля был придан сугубо временный и условный характер. За эту условность полетты правительство крепко держалось и использовало ее как мощное орудие воздействия на чиновничество.[163]

В конце 1611 г., т. е. после смерти Генриха IV, при оформлении нового, тоже шестилетнего откупа, правительство намеревалось несколько изменить условия: даже при условии уплаты полетты «оговорка о 40 днях» уничтожалась только при передаче должности сыну или зятю. Кроме того, король оставлял за собой право распоряжаться любой должностью, независимо от того, уплачивалась ли за нее полетта или нет, гарантируя владельцу оплату ее вдвое по сравнению с официальной оценкой. Так как рыночная цена должностей за 7 лет выросла втрое и даже вчетверо, такая операция была бы для чиновников разорительной. Число изъятых из полетты полицейских должностей было увеличено, но в нее зато были включены главные провинциальные чиновники.

Смысл этих изменений увидеть нетрудно — это стремление ограничить продажность, а также надежность должностей (т. е. снизить на них цены), получив, кроме того, в распоряжение короля желательное количество должностей по дешевой. цене. Несомненно, что этот проект был связан с тревожившим правительство поведением родовитого дворянства, которое именно к началу 1612 г. стало усиленно концентрироваться вокруг грандов. Правительство не прочь было пойти на риск частичного ущемления интересов чиновничества, но при этом обеспечивало себе особую благодарность провинциальных главных чиновников в бальяжах. Ведь именно провинциальное родовитое дворянство концентрировалось вокруг знати. Попытка эта не удалась. Верховные суды, лишь только до них дошли слухи о новом проекте, начали протестовать. Борьба длилась около полугода. Королева и канцлер долго категорически отказывали чиновникам во всех претензиях, причем угрожали через 6 лет вовсе отменить полетту. Но в конце марта 1612 г. были даны прежние условия откупа: давление «всей массы чиновничества, возглавляемого парламентом, оказалось сильнее прочих соображений. Возможно, что как и впоследствии, дело не обошлось без угроз со стороны чиновников, а общая обстановка заставляла особо ценить роялизм парламента.

Таким образом, в начале XVII в. завершился в основном процесс присвоения должностей в собственность по праву покупки, но с некоторыми ограничениями. Чаяния самого чиновничества всех рангов шли еще дальше и воплощались в полной собственности или, на худой конец, в «вечной», незыблемой полетте. Однако эти мечты противоречили интересам абсолютистского государства и вызывали яростное сопротивление родовитого дворянства и негодование буржуазии. Совокупность этих обстоятельств позволила Генриху IV не только умерить аппетиты чиновничества, но и придать полетте временный, т. е. условный характер. Но сама по себе, по своей сути, полетта представляла собой значительную уступку королевской власти интересам чиновничества, укрепляла его права на должности, поднимала рыночную их иену. Должности превратились в своего рода товар, имевший хождение на рынке подобно всякому другому, товар, подверженный колебаниям рыночных цен в результате изменений в спросе и предложении и т. п. Откупщики скупали должности оптом (особенно в момент создания королевскими эдиктами новых должностей), затем перепродавали их в розницу. Можно было иметь половину и даже четверть должности и отправлять ее совокупно с компаньонами, но можно было одновременно владеть несколькими должностями, передавая их отправление своим уполномоченным. Количество мест в королевском аппарате достигло устрашающих размеров и в несколько раз превосходило реальную потребность. В провинциальных учреждениях и в финансовом ведомстве уже в начале XVII в. было по нескольку чиновников на одну должность (по 2–3, иногда по 4), отправлявших ее поочередно по годам, полугодиям или кварталам. Так как не жалованье составляло главный доход с должности, а разнообразные таксированные поборы, то в результате каждому из совладельцев выпадала на долю лишь соответствующая часть. Дележ этот был вынужденным, так как непрошенные компаньоны появлялись не по воле самого чиновника, но в результате королевского эдикта, создававшего эти двойные, тройные и т. д. места. Зачастую, чтобы избавиться от непрошенных компаньонов и, следовательно, от хронического уменьшения своих доходов, чиновник сам покупал эти новые должности, дробившие его собственную. Таким образом, раскошеливаясь еще раз, он зато оберегал свои будущие доходы, а жалованье по новой должности представляло собой проценты на вложенный в нее капитал. Благодаря такой практике можно было, например, быть советником президиального суда в течение лишь 9 месяцев в году, получая при этом жалованье c трех должностей и ¾ всех следуемых поборов (épices).[164] Естественно, что такое чрезмерное увеличение числа должностей вызывало протесты самого же чиновничества, непрерывно ущемляемого все новыми и новыми изобретениями королевского фиска.

Выпуск новых должностей и всевозможные поборы с уже существующих представляли собой, по сути дела, бесконечную серию государственных бессрочных займов,[165] значительная часть которых (увеличение доходов фиска от старых должностей) носила принудительный характер.

Десятки миллионов ливров перекачивались из кошельков городской и деревенской буржуазии в бездонную пропасть королевского фиска в уплату за лишние, мешавшие нормальному функционированию аппарата, должности не только потому, что такое вложение денег обеспечивало известный доход, но главным образом в погоне за разнообразными налоговыми привилегиями, которые способствовали длительному отливу накоплений буржуазии в непроизводительную сферу и истощали буржуазию, открывая значительной ее части возможность приобщения к господствующему дворянскому классу.

В этой своей форме государственный долг ложился на плечи трудового народа не менее непосредственно, чем в форме откупов. Почти всякое создание новых должностей или новые поборы со старых сопровождались всевозможными «добавками», «временными надбавками» и т. п.[166] к прямым и косвенным налогам, т. е. вызывали увеличение налогового бремени. Не одно лишь финансовое ведомство, но весь бюрократический аппарат Франции всеми способами выжимал на потребу абсолютистского государства и ради своей наживы трудовые гроши эксплуатируемых масс. Народ страдал и от насилий откупщиков, этих тузов ростовщического капитала, к содействию которых в выколачивании налогов прибегало правительство, отдавая им на разорение целые провинции, и от бесчисленной армии крупных, мелких и даже мельчайших чиновников — кредиторов государства.

Поэтому вопрос о продажности должностей вообще и вопрос о полетте в частности был чрезвычайно сложен и важен для правительства не только с точки зрения финансов, но и в политическом отношении. Понятно так же, как остро воспринималась чиновничеством всякая попытка ущемления его материальных интересов и политических прав. В этом были заинтересованы все чиновники. Собственность на должности (т. е. на вложенный в них капитал), гарантированная в удобной форме — в полетте — составляла базу самого существования французского чиновничества.

Но этим пунктом и ограничивалась общность его интересов в целом.

К концу XVI в. чиновничество расслоилось настолько резко, что в социальном отношении нельзя характеризовать его как нечто единое.

Мелкое чиновничество все время пополнялось из рядов средней и мелкой городской и сельской буржуазии и зачастую в нее же и возвращалось. Чем дороже становились все сколько бы то ни было значительные должности, тем меньше могли они быть доступны мелкой чиновной сошке. К тому же мелкие должности сами по себе не являлись (в целом) препятствием к буржуазным занятиям. Поэтому многочисленное мелкое чиновничество в массе своей оставалось буржуазным, ибо даже втягивание части его в сферу ростовщичества или превращение в рантье ничего не меняло в его классовой природе. Лишь особо удачливым счастливцам открывался доступ в более высокие круги. Интересно отметить в плане социальной психологии, что любой, даже мелкий чинуша (robin) ощущал себя более значительной персоной, чем нечиновные люди окружавшего его маленького социального мирка; в известной мере он опирался на авторитет того королевского учреждения, членом которого (пусть даже последним по рангу) являлся. Но собственного политического веса мелкое чиновничество иметь не могло.

Иное дело — среднее чиновничество. Масштабы его социального мира охватывали уже любой средний французский город, где находилось зачастую не одно королевское учреждение. Корпорации местного чиновничества (messieurs du bailliage, messieurs du siège présidial, messieurs des finances и т. д.) в лице их президентов и советников были самыми важными лицами в городе. Каковы бы ни были их распри между собой, на защиту своих прав и привилегий они выступали всегда сплоченными рядами. Во многих случаях они имели дворянское звание, т. е. изъятие от налогов, и не имели права заниматься ремеслом и торговлей.

Состав среднего чиновничества был в начале XVII в. текучим. Остерегаясь умножать количество должностей в верховных судах (что приводило к бесчисленным протестам с их стороны и осложняло регистрацию эдиктов), правительство при создании новых должностей отыгрывалось преимущественно на средних провинциальных учреждениях. Каждый выпуск новых должностей разом вливал в провинциальные суды порой до десятка новых членов, главным образом из числа сыновей местного купечества. Это был основной способ, при помощи которого нажитые в буржуазной деятельности капиталы из нее, уходили.[167] Однако важнейшие должности в местном аппарате преимущественно передавались по наследству и редко выходили за пределы узкого круга нескольких семей. Их владельцы были одновременно и землевладельцами и к своему имени присовокупляли титул seigneur de…, что означало владение дворянскими сеньериями. Таким образом, эта чиновная верхушка средних городов уже была одворянена, главным, образом по владению сеньериями.

«Люди мантии» в изучаемый нами период уже завоевали городские муниципалитеты. Городской патрициат, замкнувшийся в XVI в. в тесную олигархию, заполнил быстро растущий местный судейский, административный и финансовый аппарат королевской власти и соединил, таким образом, в руках одной сплоченной группы всю полноту муниципальной и делегированной на местах королевской власти. Но «люди мантии» достигли этой победы лишь в результате долгой и упорной борьбы с городским купечеством и городской демократией, образовывавшими подчас единый фронт против своего общего врага.

Политический вес среднего чиновничества был значительным, поскольку его члены были командирами во всем местном провинциальном королевском аппарате и проводниками воли правительства на местах. Однако этот политический вес обусловливался Главным образом тесной связью местного среднего чиновничества с провинциальными парламентами, т. е. с настоящими хозяевами в провинциях.[168]

Высшее чиновничество состояло из членов так называемых «верховных судов» (cours souveraines), в число которых входили как столичные, так и провинциальные парламенты, счетные палаты, палаты косвенных сборов, казначейство. Финансовое ведомство было менее замкнуто, имело в своем составе многих откупщиков, и термином «grande robe» означались по преимуществу высшие судебные корпорации, а также аппарат Королевского совета. В политическом отношении между последним и парламентами, особенно Парижским, существовал немалый разрыв, однако в классовом отношении члены их составляли одну группу.

Огромный политический вес высшего чиновничества заставляет обратить на него особое внимание.

Высшее чиновничество к концу XVI в. превратилось, особенно в Париже и в крупнейших городах, в замкнутую касту. Будучи уже давно дворянским по своим должностям, оно в течение XVI в. прочно одворянилось благодаря земле и полностью оторвалось в экономическом плане от буржуазии, образовав новую группировку внутри господствующего дворянского класса.

Весь высший бюрократический аппарат французской монархии XVI — начала XVII вв. был заполнен представителями чиновного дворянства. В период правления Генриха IV и Королевский совет оказался состоящим исключительно из советников «в мантиях» (de robe longue). Государственные секретари, являвшиеся в течение XVI в. лишь исполнителями, превратились в начале XVII в. в нечто вроде министров и отчасти разделили между собой различные функции центрального управления. Все послы при иностранных государствах тоже принадлежали к чиновному дворянству, т. е. и дипломатический корпус составлял его монополию. Многие важнейшие и прибыльнейшие церковные должности попали в его же руки, равно как и некоторые придворные и военные должности. Следует еще подчеркнуть, что высшее чиновничество юридически не входило в третье сословие и в Генеральных штатах не участвовало. В пору своего возвышения в XVI в. оно образовывало особое (исчезнувшее затем в XVII в.) «четвертое сословие». В пору же своего могущества, с начала XVII в., оно ставило себя — как эманацию государственной власти — выше всех сословий. Палата третьего сословия на Генеральных штатах 1614 г. фактически была заполнена представителями среднего провинциального чиновничества, а не верхов сословия и не буржуазии.

Политическая роль парламентов (Парижского и провинциальных) была огромна. Они являлись наиболее надежными и лояльными орудиями королевской власти в деле консолидации централизованного государства. Они возглавляли мощный аппарат принуждения абсолютной монархии в эпоху обострения классовых противоречий и ожесточенной классовой борьбы и междоусобиц. В феодально-абсолютистской Франции начала XVII в. заполненные чиновным дворянством парламенты представляли собой органы дворянского государства, охранявшие его устои и направлявшие острие его господства против всего зависимого и эксплуатируемого населения. Вместе с армией и церковью они обеспечивали классовую диктатуру дворянства.

Однако парламенты, особенно Парижский, претендовали на определенный контроль над королевской властью и осуществляли его при помощи права регистрации указов[169] и права ремонстраций,[170] которые они присвоили себе в начале XVI в.,[171] в золотую пору своего могущества в провинциях. Упорное осуществление этих прав парламентами фактически привело к тому, что в начале XVII в. французский король не мог без их разрешения провести взимание нового налога или увеличение старого, т. е. не мог бесконтрольно взимать налоги с населения.[172] Правда, он мог лично явиться в Парижский парламент и в присутствии главы государства на заседании lit de justice решения диктовались королем. Но реально король должен был всегда считаться с мнением парламентов по всем существенным вопросам. Трения между ним и парламентами были неизбежны, но они не разрывали союза королевской власти с верхами чиновничества, а лишь временно ослабляли его. Если Генриху IV и удавалось часто сламывать сопротивление своих «верховных судов», то иногда и он оказывался вынужденным пойти на уступки, как, например, в вопросе о фискальных эдиктах 1609 г.

Таким образом, единственный контроль над действиями абсолютного монарха осуществлялся парламентами. Уже одно это обстоятельство демонстрирует масштаб политического веса верхов чиновного дворянства Франции в изучаемый период и ярко подчеркивает его классовую природу.

Политическая программа чиновного дворянства в начале XVII в. в основном совпадала с программой абсолютной монархии. Все слои нового дворянства, как чисто землевладельческие, так и чиновные, были классовой опорой французского абсолютизма, его наиболее надежными пособниками. Свою власть, могущество и богатство они получили, отвоевав их от феодальной аристократии и родовитого дворянства, в результате развития абсолютизма и благодаря ему. Новое дворянство, особенно чиновное, само было порождением эпохи первоначального накопления, эпохи усиленного роста централизации. В нем была воплощена власть и мощь абсолютистского государства. Высшее чиновничество осуществляло все судейские, административные и полицейские функции; прочие звенья бюрократического аппарата были лишь исполнителями его решений.

Парламенты протестовали против попыток феодальной аристократии отвоевать себе обратно политическое господство. Возглавляя широкое движение за внутренний мир и укрепление центральной власти, против возрождения феодальной анархии, они тесно смыкались с торгово-промышленной буржуазией и резко расходились с реакционными кругами — феодальной аристократией и родовитым дворянством. В этом выражалась их прогрессивная роль в абсолютистском государстве. Они были мощным оплотом классового господства этого государства, охранявшего феодальные основы эксплуатации зависимого крестьянства и нарождавшиеся капиталистические формы эксплуатации. Поэтому насущнейшей задачей парламентов было поддержание «спокойствия» в стране, т. е. борьба с народными движениями.

Однако у чиновного дворянства были и некоторые расхождения с абсолютной властью. Эти расхождения намечались уже в XVI в., а в начале XVII в. стали более заметны. Чиновное дворянство имело свои сословные и даже кастовые интересы, которые правительством попирались. Выступая против неугодных ему мер правительства, чиновное дворянство, защищая по сути свои кастовые интересы, должно было в известной мере маскировать их демагогическими лозунгами борьбы за народное благо.

Кастовые интересы чиновничества выражались в твердой собственности на должности и в монополии на исполнительную власть в государстве. Обе стороны дела были теснейшим образом связаны между собой: монопольное владение ключевыми позициями в королевском аппарате обеспечивало и монопольную власть. Почему же крепнущий абсолютизм начинал тяготиться слишком придирчивой опекой своих «верховных судов», так верно, казалось бы, ему служивших?

Объективный ход экономического развития страны вел к усилению в ней буржуазных элементов, к росту капиталистических отношений, требовавших все большей и большей централизации. В XVI в. парламенты были самыми надежными орудиями в борьбе за превращение феодальных княжеств в провинции централизованного государства. Это была первая стадия централизации, которая к началу XVII в. была уже в основном закончена. Следующей, более высокой стадией должно было стать объединение отдельных провинций в единообразное во всех своих частях государство, т. е. унификация экономики и административно-судейско-финансовой системы как результат ликвидации вольностей и привилегий отдельных частей королевства. Эта стадия централизации была осуществлена полностью только в конце XVIII в. буржуазной революцией, но при Ришелье и Людовике XIV было заложено ее основание.

Парламенты были той формой бюрократического аппарата, которая соответствовала первой стадии централизации. Но они плохо годились для последующей стадии как по природе своей власти, покоившейся на собственности на должности, так и по социальной природе своих членов, сраставшихся с феодальным аристократическим землевладением. Став в XVI в. полными хозяевами в провинциях, они хотели остановиться на достигнутом и не двигаться далее. Они боролись с народными восстаниями, с одной стороны, и с феодальной реакцией — с другой, но не для того, чтобы осуществлять дальнейшую централизацию страны, а для сохранения уже достигнутого положения, которое казалось им идеальным. Французская монархия, ограниченная властью парламентов, была в их глазах наисовершенной государственной формой.

Парламенты были ревностными защитниками провинциальных вольностей и налоговых привилегий. Но при Генрихе IV и во время последующей смуты усилия королевской власти были направлены главным образом на укрепление своего положения в центре. Лишь при Ришелье дело дошло и до провинций. Поэтому сопротивление парламентов в начале XVII в. было незначительным и отступало на задний план по сравнению с их положительной ролью в борьбе с феодальной анархией за сильную власть абсолютного монарха. Когда эта цель сказалась достигнутой, разногласия между абсолютизмом и парламентами неизбежно должны были обостриться.

Что же заставляло парламенты бороться с возрастанием налогового гнета и защищать налоговые привилегии провинций? В этой борьбе они были очень последовательны, и на этом зиждилась их популярность как в среде буржуазии, так, и в широких народных массах. Налоговые привилегии многих провинций были основой, на которой покоилось их полунезависимое положение в системе французской монархии, а на это положение, в свою очередь, опирались провинциальные парламенты как подлинные правители провинций. Следует учесть, что всякое распоряжение королевской власти вносилось в парламентские регистры лишь с теми изменениями, которые соответствовали местным привилегиям, и только тогда приобретало законную силу. Что касается Парижского парламента, то для него борьба за власть началась раньше, чем для парламентов провинциальных, так как еще до того, как на местах обосновались интенданты, в столице, в Королевском совете появились государственные секретари — министры (точнее, почти министры), которые совместно с аппаратом Королевского совета[173] «узурпировали», по мнению Парижского парламента, значительную долю его функций,[174] а в чисто политических делах все меньше и меньше считались с его мнением. Поэтому в действиях и актах столичного парламента борьба с фискальными указами правительства была главной козырной картой в борьбе за восстановление прежнего объема его власти.

В борьбе против повышения налогов члены парламентов защищали и свои собственные материальные интересы. Страшная тяжесть государственных налогов во Франции отражалась на всех слоях населения. Разумеется, разница между положением народа, доведенного налоговым гнетом до нищеты, и положением ущемляемых в своих доходах чиновников была колоссальной. Тем не менее, от повышения налогов страдали все слои дворянства:[175] повышение налогов сокращало его долю в феодальной ренте, а народные восстания угрожали жизни и имуществу дворян в первую голову. Чиновное дворянство ничего не выигрывало от повышения налогов и по линии своих должностей. Жалованье их не увеличивалось, в то время как платежи с должностей росли,[176] а создание множества лишних должностей ущемляло интересы чиновников в дележе таксированных поборов (épices). По убеждению привилегированных классов, от повышения налогов выигрывали только откупщики и финансисты, что было справедливо в том отношении, что последние действительно скандально наживались от предоставляемых правительству займов, сопровождавшихся неизбежным усилением налогового гнета.

В начале XVII в. главной заботой парламентов было укрепление права на должности, т. е. сохранение полетты, которая была удобна для всего чиновничества в целом. В силу этого основным пунктом трений между парламентами и правительством был вопрос о продлении полетты, так как все слои общества (кроме чиновников) настойчиво требовали ее отмены.

Политическая программа чиновного дворянства в исследуемый период совпадала в основных пунктах с требованиями торгово-промышленной буржуазии: укрепление королевской власти, решительная борьба с феодальной знатью, твердая внешняя политика и т. д. По вопросу о налогах их позиция также была общей. Но буржуазия требовала отмены полетты, чего чиновники боялись больше всего. Ко многим же прочим требованиям буржуазии, как, например, о введении единой системы мер и весов, ликвидации внутренних таможенных барьеров, усилении протекционизма и т. п., чиновное дворянство относилось равнодушно, а к требованию удешевления суда и убыстрения судебного процесса — отрицательно.

К народу эта правящая верхушка дворянского класса относилась как к людям, обязанным трудиться и беспрекословно повиноваться властям. За фразами о «благе народа», которыми сопровождались прения в парламентах по поводу новых налогов, крылись своекорыстные интересы чиновничества. Парламенты, да и вообще все чиновничество, не упускали случая использовать недовольство масс в своих интересах. Так же, как феодальная знать и родовитое дворянство, чиновники пользовались всякой возможностью, чтобы указать правительству на бедность и нищету народа, но не для того, чтобы изыскать какие-либо действенные меры для его облегчения, а с целью добиться удовлетворения своих интересов.

Огромная разница между верхами и низами католического духовенства, между князьями церкви, крупнейшими феодальными владыками, и мелкими сельскими и городскими священниками, близкими к народным массам, характерна для всего средневековья. Духовное сословие, из-за целибата себя не воспроизводившее, вербовалось вследствие этого из разных классов населения. Сложная иерархия галликанской церкви отражала в начале XVII в. в своеобразном преломлении социальную структуру всего французского общества.

Прелаты галликанской церкви — архиепископы, епископы, аббаты богатейших монастырей — вербовались из среды феодальной знати и высшего чиновничества. Точнее, большинство этих должностей находилось в прочном владении немногих влиятельнейших семей. Еще в XV — начале XVI вв. они почти монопольно принадлежали знатным аристократическим родам, но начиная с середины XVI в., в связи с ростом политической роли высшего чиновничества, многие прибыльные и важные из крупных церковных бенефициев перешли в семьи чиновного дворянства и замещались их младшими членами. Возьмем для примера группу прелатов, окружавших в начале XVII в. кардинала Дюперрона, вождя французского епископата. Среди них — епископ анжерский Шарль Мирон (из семьи президента Парижского парламента), епископ бовесский Рене Потье (из семьи государственных секретарей), епископ орлеанский Габриель де Лобеспин (также из семьи государственных секретарей) и т. д. и т. п. По мере своего одворянивания высшее чиновничество захватывало себе позиции и в армии и в церкви, усваивая традиционно дворянское распределение карьеры между членами своих семейств: старший сын обычно наследовал должность отца, прочие становились военными, придворными и прелатами. На долю родовитого провинциального дворянства оставались преимущественно второстепенные аббатства и малодоходные епископства.

Провинциальное и столичное чиновное дворянство прочно завладело богатыми местами каноников в кафедральных капитулах и аббатов в городских монастырях, а также богатыми городскими приходами. Некогда эти церковные бенефиции были достоянием купечества; оттеснив его на второй план, городской патрициат и чиновники получили добрую долю богатств городского духовенства.

Масса сельских и городских священников происходила из небогатых горожан и крестьян.

Во владении бенефициями царила неофициальная продажность и наследственность. Многие бенефиции передавались от одного члена семьи к другому, а при некоторых обстоятельствах (например, при отсутствии взрослых мужчин) могли числиться за детьми и даже за женщинами. В таких случаях обязанности духовного лица выполнял временный заместитель, которому выплачивалось скромное вознаграждение, в то время как доходы с бенефиция шли в семью.[178] Король не мог замещать эти места по своему выбору и лишь санкционировал назначение предложенного ему кандидата. В других случаях, когда дело касалось бенефициев «королевского назначения» (de la nomination du roi), наследственность выражалась обычно в том, что духовное лицо испрашивало себе совладельца (обычно племянника) еще при жизни, а после его смерти совладелец наследовал должность.

Продажность церковных мест заключалась в том, что те из них, которые прочно держались в той или иной семье, выходили из ее рук лишь путем продажи постороннему лицу, причем денежная сделка носила частный характер, но для утверждения нового владельца требовалась королевская санкция. В общем, продажность и наследственность церковных должностей (равно как военных и придворных) остановились на той стадии, на которой должности бюрократического аппарата находились в конце XV в., т. е. до открытой легализации государством частных сделок между их владельцами. Поэтому король сохранил несколько больше власти в их замещении.

Множество сельских кюре назначались не епископами, а местными дворянами и знатью. Обычно сеньер фьефа располагал церковными местами на подвластной ему территории и в значительной степени распоряжался доходами с них.

Получение доходов с церковных бенефициев чрезвычайно резко отделялось от выполнения обязанностей духовных лиц, настолько резко, что владельцами бенефициев могли быть даже гугеноты (например, Сюлли). В силу этого в руках отдельных лиц сосредоточивалось иногда множество церковных должностей, и они физически не могли выполнять связанные с этими синекурами обязанности (например, Ришелье). Верхи господствующего класса прочно завладели огромными богатствами католической церкви и распоряжались ими, как любым другим своим достоянием; их примеру следовали другие слои дворянства. Поступления с церковных бенефициев были в их глазах всего лишь особым видом доходов — и только.

Экономическим базисом французской католической церкви были ее громадные земельные владения, а также взимавшаяся со всего крестьянства десятина, которая лишь в незначительной части расходовалась на содержание приходского причта, ибо львиная доля поступала собственнику должности или владельцу фьефа. Методы эксплуатации церковных поместий отличались особой консервативностью. Большинство крепостных сохранилось именно на церковных землях. Крестьяне — держатели церковной земли, выкупившие свое крепостное состояние в XII–XIII вв., уплачивали за свои участки очень высокий шампар (взимавшаяся натурой часть урожая), наложенный на них при выкупе личной несвободы. Позднее, в XIV в., когда сильно развились терражи (разновидность шампара), самые тяжелые из них появились опять-таки на церковных землях. Барщина, натуральные и денежные поборы — все виды, феодальной ренты сочетались в эксплуатации крепостного и феодально-зависимого крестьянства, державшего церковную землю. Революция цен не имела для церковных крестьян такого облегчающего действия, как для прочих, так как денежная рента в их повинностях не играла значительной роли;.первое место занимал натуральный оброк (шампар или терраж). Кроме того, церковь держала свои земли более цепко, чем светские сеньеры. Право «мертвой руки» на церковные земли в значительной степени сохранило в целости земельное богатство церкви даже в эпоху разорения родовитого дворянства. Принудительные продажи земель, на которые пошло духовенство в середине XVI в. под давлением правительства, сократили его земельный фонд не в такой степени, чтобы можно было говорить о разорении французской церкви. Значительно острее стоял вопрос о церковном землевладении на Юге, в Беарне и в гугенотских областях, где многие церковные латифундии оказались в руках местного дворянства и буржуазии, не желавших расставаться с ними. Там вокруг этого вопроса велась ожесточенная борьба.

Держатели церковных земель были гораздо более стеснены в праве распоряжения своими участками, чем прочие крестьяне. Как правило, земля оставалась за церковью. Спасением от жестокой эксплуатации могли быть или бегство, или уход, связанные с утратой права на участок. Характерно, что в тех случаях, когда держатель церковной земли мог продать свой участок, цена за него была значительно ниже обычной, так как па земле лежал тяжелый терраж. По этой причине на запустевшие церковные земли не находилось арендаторов. Несмотря на малоземелье и даже безземелье, окрестные крестьяне отказывались брать их в аренду, так как она себя не оправдывала.[179] Таким образом, церковная земля обладала меньшей мобильностью, чем земля светская, крепче привязывала крестьянина и облагала его более тяжелыми феодальными поборами. Лишь на пригородных землях богатых городских капитулов находили себе место срочная аренда и наемный труд, в связи с тем, что средние слои духовенства (главным образом каноники крупных городских церквей) и по происхождению и по своим интересам были близки зажиточным и даже богатым горожанам.

Сословная программа французского духовенства, точнее его высших и отчасти средних слоев (ибо социальные чаяния меньшей братии совсем не принимались в расчет прелатами), не была вполне цельной, ибо между прелатами и городским духовенством существовала открытая вражда. Ультрамонтанские тенденции епископов и аббатов крупных независимых орденов встречали сопротивление деканов и каноников богатых городских капитулов, защищавших свою самостоятельность. Епископат стремился осуществить в полном объеме всю программу папской контрреформации. Капитулы же, тесно связанные с городами и заинтересованные в сохранении своих огромных привилегий, противились этому и были, наряду с парламентами, центрами воинствующего галликанства, охранявшего независимость национальной церкви.

Программа епископата сводилась к восстановлению своего владычества в былом объеме и блеске. Но это не значит, что в начале XVII в. епископы мечтали о возврате к далекой старине. Они учитывали, что после пережитого века реформации и в эпоху обостренной классовой борьбы они могли сохранить свое Положение лишь при помощи крепкой центральной власти. Церковь платила за это абсолютизму признанием, обоснованием и пропагандой идеи его власти «божьей милостью». Но как и все прочие слои господствующего класса, она имела свой идеал политического строя, при котором за церковью должно было сохраняться больше веса и влияния, чем в настоящее время, а ее члены должны были получить доступ в государственные органы. Кроме того, церкви должны были быть возвращены многие отнятые у нее функции в суде и администрации. Эти важнейшие требования высших слоев духовенства были тесно между собой связаны. Как в программе феодальной знати господство в центре должно было обеспечить сохранение влияния грандов на местах, так и епископат стремился закрепить за собой твердые позиции «в Королевском совете, без которых невозможно было добиться восстановления церковной власти в прежних размерах. Политическая программа прелатов была реакционной и клонилась не только к приостановке поступательного движения абсолютизма, но и к возврату, примерно, на столетие назад. В этом она довольно близко соприкасалась с политическими идеалами феодальной знати и родовитого дворянства, хотя и имела некоторые свои, сословные, отличия. Дальнейший рост королевской власти отмел в сторону все эти претензии, и лучшим примером их нежизненности является государственная деятельность тех прелатов, которым довелось управлять Францией — Ришелье и Мазарини, много сделавших для ликвидации средневековых привилегий церкви и превращения ее в послушное орудие королевской власти.

Торгово-промышленная буржуазия (купцы и мануфактуристы), оттесненная в начале XVII в. на задний план своими богатыми и влиятельными собратьями — чиновничеством и «финансистами»-откупщиками, имела перед ними то колоссальное преимущество, что она развивала производительные силы общества. Будущее принадлежало именно ей. Правда, уже в начале XVII в. она была не вполне однородна, и интересы ее верхних слоев не во всем совпадали с интересами мелкой буржуазии, но эти частные разногласия не играли еще существенной роли.

Начало XVII в. — важный период в развитии торгово-промышленной буржуазии. Ее активное участие во время гражданских войн XVI в. в антиабсолютистском лагере (независимо от вероисповедания) было вызвано, в основном, увеличением лежавшего на ней тяжелого налогового бремени и ущемлением королевской властью ее муниципальных прав. Королевский фиск был бездонной пропастью, которая поглощала весьма значительную часть накоплений буржуазии. Французский король переступил в середине XVI в. ту черту, которая, согласно политической доктрине того времени, отделяла его от тирана, а именно: он слишком бесцеремонно опустошал кошельки своих подданных, и притом без их согласия. С утратой своих средневековых привилегий буржуазия теряла защиту от этих посягательств. В форме ее борьбы за свои кровные денежки сказалась еще не изжитая феодальная природа этого сословия. Во-первых, борьба велась не всем классом в целом (его еще не было), а отдельными городами, и притом каждым на свой страх и риск, в лучшем случае конфедерациями городов, иногда весьма непрочными. Во-вторых, буржуазия каждого города стремилась защититься от посягательств фиска не установлением нового политического строя, но обновлением и укреплением уже обветшавшей к тому времени незримой стены средневековых городских привилегий и монополий. Буржуазия каждого города хотела создать для себя в стране особо привилегированное положение, благодаря которому она получила бы перевес в среде отечественных конкурентов. Кроме того, она мечтала о возврате к тем временам, когда она была в городах полной хозяйкой, когда финансы, суд и администрация находились целиком в ее руках, когда она делилась с королевской властью лишь определенной по договору частью своих доходов.

История гугенотской буржуазии XVI — начала XVII вв. (еще мало исследованная) представляет собой разительный пример того, как узок был тогда политический кругозор даже этой наиболее смелой части французской буржуазии. Разумеется, не религией определялась экономическая характеристика той или иной группы буржуазии; скорее религия являлась производным от этой характеристики. Указываемого обычно географического разделения страны на католический Север и гугенотский Юг недостаточно для объяснения размежевания буржуазии по вероисповеданию, так как и на Севере были гугенотские центры, а на Юге — католические, и даже в большом количестве. Кальвинизм укрепился среди буржуазии главным образом приморских портов и городов, связанных с заморскими рынками. Характерной чертой, общей всем гугенотским крупным городам, была их относительно слабая свиязь с внутренним рынком. Они смотрели не столько внутрь страны, сколько в Атлантический океан или на Ламанш, или в Средиземное море; они были теснее связаны с Левантом, Италией, Испанией, Англией и Голландией, чем с Парижем и центральными французскими провинциями. В XVI в. это были не столько промышленные, сколько торговые центры, через которые осуществлялся экспорт французских изделий, зерна, соли, вина и т. д. Порто-франко было их заветной мечтой, и в ту пору, когда они его имели, — краеугольным камнем их процветания.[180] Гугенотская буржуазия играла своеобразную роль торговых посредников в своей же собственной стране, но действовать она могла лишь внутри стен своих городов, ибо за их пределами прекращались ее особые монополии и привилегии. Осуществив в 1570-х годах свою конфедерацию, гугенотская буржуазия расширила свой политический кругозор до масштабов группы провинций, охватывавших добрую треть Франции; но даже эту часть страны она не смогла целиком подчинить своей экономической власти. Даже на этой территории ее интересы остались чужды некоторым крупнейшим городам (например, Марселю, Тулузе) и не оказали существенного воздействия на основную массу населения — крестьянство. Кроме того, гугенотская буржуазия смогла добиться независимости своих городов лишь в союзе с реакционными сословиями: феодальной знатью и родовитым дворянством. Это наложило на всю гугенотскую организацию (как тогда говорили, «гугенотскую партию») неизгладимую печать, которая усугублялась еще и тем, что сама политическая программа гугенотской буржуазии во многом совпадала с программами этих реакционных сословий. Поэтому, несмотря на наличие некоторых существенных разногласий, союзники в общем крепко держались друг за друга в течение всего периода существования гугенотского «государства в государстве».

Одним из важнейших моментов в развитии гугенотской буржуазии было то, что она сумела добиться поставленных целей только потому, что использовала в своих интересах волну народного недовольства, которая стала нарастать еще с 1540-х годов и вылилась в 1560-х годах в. форму массовых городских восстаний. На первых этапах междоусобных войн гугенотская буржуазия сумела при помощи религии встать во главе этих местных городских движений и направить их в желанное для себя русло защиты муниципальных вольностей.

Таким образом, французская буржуазия, принявшая кальвинизм, не может быть поставлена на одну доску с голландской буржуазией, являвшейся в XVI в. действительно самой смелой частью европейской буржуазии. Французскую гугенотскую буржуазию во многом еще стесняла старая бюргерская природа. Однако по отношению к остальной французской буржуазии гугенотскую буржуазию XVI в. следует назвать и наиболее смелой и наиболее богатой. Торговый капитал оставался во Франции второй половины XVI в. преобладающим, а в среде самого купечества главную роль играли те его слои, которые теснее всего были связаны с заморскими рынками. Именно богатые гугеноты-купцы и арматоры обладали наибольшими капиталами и активнее всего стремились защитить их от посягательств фиска.

Католическая торгово-промышленная буржуазия, хотя в ту пору экономически более слабая,[181] была более тесно связана с развивающимся внутренним рынком и нарождающейся капиталистической промышленностью, а потому и более заинтересована в укреплении абсолютизма. Это обстоятельство было главной причиной, по которой она не переменила религии и до известной поры боролась за политическое единство страны. Однако страшный налоговый гнет, обрушившийся на католическую часть страны в 1580-х годах, подверг и ее роялизм жестокому испытанию. Подобно своим гугенотским собратьям, католическая буржуазия увидела тогда в королевской власти, к которой еще недавно питала почтительный пиетет, олицетворение богопротивной тирании и ринулась в бой с абсолютизмом при тех же условиях и с той же программой, что и гугенотская буржуазия за двадцать лет до того. Движущими силами, на которые она опиралась, были городские восстания 1580-х годов, уздой, которую она накладывала на народные массы, также была религия,[182] союзниками — феодальная знать и родовитое дворянство, а выдвинутая ею политическая программа заключалась в восстановлении муниципальных привилегий, т. е. была как две капли воды схожа с программой гугенотской буржуазии. В силу этого Католическая лига была всего лишь вторым этапом борьбы французской торгово-промышленной буржуазии за муниципальные вольности и качественно ничем не отличалась от первого этапа, воплощенного в гугенотской конфедерации. Все отличия, которые существовали между этими двумя организациями, не затрагивают их существа и не должны заслонять его при оценке всего движения в целом. Характерно и то обстоятельство, что только города придали жизнь и энергию Лиге, сформировавшейся как дворянская партия еще в 1570-х годах, но влачившей до 1580-х годов жалкое существование. Феодальный мятеж католических вельмож и родовитых дворян смог принять устрашающие для королевской власти размеры лишь потому, что снизу его поддерживало мощное народное движение, возглавляемое буржуазией. Аналогичное соотношение сил характерно и для гугенотской партии, которая прочно стала на ноги лишь после слияния дворянского мятежа с конфедерацией городов.

На первых порах и гугенотская и католическая буржуазия — каждая в свое время — могли быть довольны. Плебс и на этот раз сделал все трудное дело. В некоторых городах он непосредственно доставил власть верхушке буржуазии, отняв ее у местного патрициата или королевских чиновников; в других случаях укрепил ее положение, изгнав из города ее соперников. Почувствовав себя прочно в своих родных гнездах, буржуазия смогла в известной степени использовать в своих интересах и дворянский мятеж. Знать и дворянство обоих вероисповеданий вооруженной рукой охраняли завоевания своих союзников-городов. Гугенотская буржуазия смогла воспользоваться этими завоеваниями в большей степени, чем католическая.

Однако дальнейшее обострение классовой борьбы, разгул феодальной анархии и вызванные ею крестьянские восстания, с которыми не могли справиться своими силами ни Лига, ни гугенотская партия, поставили под угрозу экономический базис буржуазии. Экономическая и политическая разруха 1590-х годов, голод, безработица, война с Испанией сократили французскую торговлю и промышленность. Сельское хозяйство пришло в упадок. В этих условиях классовая борьба в городах обратилась своим острием против буржуазии. Не только католическая, но и гугенотская буржуазия оказалась у разбитого корыта. Она рассчитывала уберечь свои накопления от королевского фиска при помощи муниципальных привилегий, но оказалось, что ослабление королевской власти в конечном счете развязало феодальную анархию и мощное антифеодальное движение народных масс. Гугенотская буржуазия на своем кармане испытала также и следствия падения международного престижа Франции. Даже ее единоверцы голландцы, не говоря уже об англичанах и испанцах, стремились использовать ослабление французского правительства, чтобы вытеснить французскую торговлю из прибыльных рынков и вообще подорвать ее положение. Для защиты своих интересов гугенотские города не имели достаточных сил. Их основными конкурентами были не средневековые купеческие республики, а передовые страны: Голландия и Англия.

Средневековая программа муниципальных вольностей потерпела полное фиаско. Оказалось, что ее осуществление подрывало основы буржуазной экономики. Тогда и гугенотская и католическая буржуазия обратила свои упования на короля, власть которого из призрачной снова должна была стать реальной, чтобы с народными восстаниями и феодальной реакцией было покончено, чтобы и в международном масштабе была восстановлена мощь Франции. Буржуазия постаралась при этом выторговать себе побольше выгод, и гугенотам это удалось в большей мере, чем католикам. Они опирались при этом на своих вельмож и дворян, которым нужно было гугенотское «государство в государстве» для сохранения своих политических привилегий и земель католической церкви. Результатом этой взаимной заинтересованности гугенотских городов и дворянства явился Нантский эдикт, сохранивший гугенотскую «партию» как таковую, несмотря на все усилия Генриха IV ликвидировать ее. Лига рассыпалась скорее и легче. Католическая знать и дворянство заключили с королем личные соглашения и договоры и вполне удовлетворились, получив желанные должности в крепостях и в армии, а также крупные суммы денег. Вследствие этого города Лиги были предоставлены самим себе и получили несравненно меньше прав, чем гугенотские, а некоторые из них даже понесли наказание.

Общий итог гражданских войн XVI в. состоял для буржуазии обоих вероисповеданий в том, что она в значительной степени отказалась от старых воззрений и убедилась не только в бесполезности, но и во вреде для себя муниципальной программы. Больше всего она стала теперь бояться того «расчленения государства», которое еще столь недавно сама же проповедовала и осуществляла. Ее связи с внутренним рынком значительно укрепились, ибо в этом и ни в чем другом был залог ее экономического процветания. Ее стремление получить побольше прибыли упиралось в необходимость использовать для этого не узкие местные рынки, но весь или почти весь внутренний рынок самого крупного из централизованных государств Западной Европы. Этим объясняется ее кровная заинтересованность в укреплении внутреннего и внешнего положения Франции. Она жаждала мира и порядка, которые позволили бы ей вернуть с лихвой ее потери и создали бы условия для дальнейшего развития торговой и промышленной деятельности. Она жаждала помощи своего государства на иноземных рынках, где ее забивала конкуренция передовых европейских стран. Она хотела усиленного протекционизма, который позволил бы ей поскорее оправиться от причиненных междоусобицей потерь, встать на ноги и сравняться со своими более удачливыми конкурентами. В политическом плане это означало тягу буржуазия к укреплению абсолютизма. Эта программа буржуазии значительно отличалась от той, которая толкнула ее всего за 20–30 лет до того на борьбу с королевской властью, и означала большой шаг вперед на пути ее развития из феодального бюргерства в буржуазию абсолютного государства.

За короткий срок мирного правления Генриха IV (1598–1610) буржуазия (без различия вероисповедания) очень укрепила свое положение. Подъем сельского хозяйства и осторожная налоговая политика правительства в отношении крестьянства не прекратили, а лишь несколько замедлили экспроприацию беднейших его слоев. Землевладение новых дворян, чиновничества и буржуазии продолжало расти за счет цензив и фьефов. Продолжала развиваться и расширяться рассеянная мануфактура. Наряду с ней возникли и централизованные мануфактуры — в горном деле, артиллерийском производстве, полотняной, шелковой, ковровой, стекольной и других отраслях промышленности. Некоторые из них были достаточно крупными, насчитывая до 700–800 рабочих. О значительном экономическом подъеме промышленной буржуазии свидетельствует также повышение органического строения капитала и рост производительности труда в крупных мануфактурах. Протоколы заседаний торговой палаты, возглавлявшейся Лаффема, рисуют усиленную работу технической мысли. Составлялись проекты механизмов и двигателей; проблема повышения производительности труда и оснащения производства механизмами сильно занимала мануфактуристов и крупных цеховых мастеров. Они завязывали самостоятельные сношения с рынком, особенно внешним. На первом месте в этом плане стояли крупные северные города (Руан, Амьен, Париж). В сравнительно короткий срок удельный вес промышленной буржуазии заметно возрос, усилились и связи купеческого капитала с отечественной крупной капиталистической промышленностью.

Однако Генрих IV не выполнил всех пожеланий торгово-промышленной буржуазии. Во-первых, помощь государства в субсидировании централизованной мануфактуры была явно недостаточна. Миллионные запасы полноценного золота не использовались для помощи мануфактуристам, а хранились в бастильских подвалах. Сюлли, стороживший, как цербер, это столь нужное для французской буржуазии золото, пользовался с ее стороны откровенной ненавистью, которую не могла смягчить даже его прижимистая политика по отношению к откупщикам. Во-вторых, установлением полетты правительство сильно раздражило буржуазию, так как рыночные цены на должности подскочили в 3–4 раза и ей некуда было «испомещать» (placer) своих младших сыновей. В-третьих, налоги на торговлю и промышленность продолжали оставаться достаточно высокими. Характерно повсеместное раздражение и резкие протесты буржуазии против увеличения налогов, проявившиеся в 1609 г. в связи с подготовлявшейся войной. Наконец, буржуазия имела все основания быть недовольной недостаточным протекционизмом в его косвенном виде, т. е. в форме покровительственных пошлин. Генрих IV не имел сил для проведения такой политики в должном объеме, хотя, несомненно, учитывал ее необходимость. Международная обстановка начала XVII в., когда война, так сказать, висела в воздухе, требовала от него осторожного лавирования. В предвидении военной опасности накапливалось в Бастилии золото, подкармливалось мелкое провинциальное дворянство (главным образом на военной службе во французском корпусе, расквартированном в Голландии), субсидировались германские князья и итальянские государи и т. д. и т. п. Французский король не мог диктовать своих условий Голландии и Англии, этим важным потенциальным союзникам в неминуемой борьбе с Габсбургами. Нельзя было и слишком натягивать отношения с Испанией. Отсюда неуверенная, колеблющаяся, непоследовательная политика Генриха IV в области покровительственных пошлин.

И все же, несмотря на эти минусы, его правление было кратким «золотым» веком для французской торгово-промышленной буржуазии. Она связывала с королем радужные надежды на свое будущее, и нарастание его внешнеполитических успехов окрыляло эти надежды.

Все это оборвалось со смертью Генриха IV. Буржуазия, оценившая положение очень трезво, не могла не опасаться того, что годы малолетства Людовика XIII окажутся чреваты новой междоусобицей, которая в начале XVII в. была ей уже не только не нужна, но прямо вредна. Она была права в своих опасениях. В первые же годы регентства (1610–1614) буржуазия понесла значительный ущерб. В трактате Монкретьена о политической экономии[183] ярко обрисовано состояние экономики Франции сразу после смерти Генриха IV и положение буржуазии, ремесленников, рабочих и крестьян. Автор считал, что сущим бичом для всей французской промышленности в начале XVII в. стала дороговизна ее изделий. Так, например, рассматривая книгоиздательское дело, которое Монкретьен называет весьма прибыльным, он подробно сравнивает организацию производства во фламандских и французских типографиях. Все преимущества при этом оказываются на стороне первых. В них было проведено также разделение труда, в силу которого продукция этих типографий оказывалась почти наполовину дешевле французской и, естественно, вытесняла последнюю не только с иностранных рынков, но и из самой Франции. Французские типографы и книгоиздатели не могли выдержать такой конкуренции и вынуждены были сокращать производство И рассчитывать своих мастеров и рабочих.[184] Монкретьен подчеркивает также дешевизну других английских и голландских товаров, заполнивших французский рынок; причину ее он видит в применении в голландских и английских мануфактурах различных механизмов и усовершенствованных инструментов (engins et utils d'invention mécanique), вследствие чего товары широкого потребления могли продаваться по более низким ценам, чем французские[185] (иными словами, самый способ их производства удешевлял их стоимость). Даже немецкие металлические изделия значительно подешевели с тех пор, как ими стали торговать голландцы, так как перевозка их во Францию морем обходилась дешевле, чем прежде.[186] Эта неравная борьба с иностранной дешевой продукцией была французской промышленности не под силу. Не защищенная покровительственными тарифами, она хирела и чахла. В стране росла безработица и создавалась угроза беспорядков и народных движений, возможность которых сильно беспокоила буржуазию.

Тяжело страдала и французская внешняя торговля. Воспользовавшись ослаблением французского правительства в малолетство Людовика XIII, Англия и Испания (куда шел основной французский экспорт) явочным порядком нарушили невыгодные для них пункты торговых соглашений, заключенных при Генрихе IV. Особенно больно ударило по интересам французских купцов значительное повышение английских таможенных тарифов, проведенное вопреки англо-французскому договору 1606 г.[187] В то же самое время английские и другие иностранные купцы пользовались во Франции почти полной свободой торговли. Голландцы захватили во Франции в свои руки даже речное судоходство и перевозили на своих судах соль из Бруажа в Нормандию и Пикардию.[188] Ослабление центральной власти приводило также к нарушениям иностранцами запрета вывоза из Франции драгоценных металлов и золотых монет. Курс иностранных монет в стране был неблагоприятен для отечественной торговли, а обилие мелкой неполноценной монеты тяжело отражалось на положении беднейших слоев народа.

Голландцы и англичане вытесняли французских купцов из Леванта. Организованные в крупные торговые компании, обладавшие сильным флотом, они проникли на такие рынки, которые французы издавна привыкли считать своими. Монкретьен с горечью пишет о том, что еще 40 лет назад (т. е. в 1570-х годах) ни в Турции, ни в Северной Африке не было англичан и голландцев, а теперь они желают занять там первое место. Голландцы перехватили французскую торговлю в Сенегале и Гвинее, появились в Канаде, монополизировали ловлю сельдей в северных морях и т. д. и т. п.[189]

Таким образом французская экономика снова оказалась на спаде. Ничто, быть может, так ярко не рисует умаление международного престижа французского правительства в период регентства, как его бессилие в деле защиты отечественной торговли и промышленности. Если даже Генриху IV последовательный протекционизм оказался не по плечу, то для его преемников он был совершенно неосуществим. Своими же собственными силами французская буржуазия не могла бороться с такой образцовой капиталистической страной, какой была Голландия, не могла выдержать конкуренции и с английской торговлей. Она должна была мириться с «обидами», наносимыми ей в Испании, так как Испания продолжала оставаться основным рынком сбыта французских товаров.

Восхищаясь голландскими и английскими порядками, французская буржуазия обращалась к своему правительству с мольбами о протекционистских мерах. Весь трактат Монкретьена является красноречивым воплем торгово-промышленной буржуазии — мольбой о протекционизме, о субсидировании, об организации крупных мануфактур, изготовляющих предметы широкого потребления, о строгом выполнении законов, о помощи короля отечественной буржуазии.

Всего этого можно было ожидать только от крепкой королевской власти. Поэтому в начале XVII в. французская буржуазия была роялистична, а не революционна. Голландию она ставила себе в пример преимущественно в экономическом плане, считая ее скорее преемницей купеческих итальянских республик, чем провозвестницей новых форм политического строя.[190] Она не проводила далеко идущих политических параллелей между Голландией и Францией, ибо учитывала значение и политическую силу дворянства, которого в Голландии почти не было. Поэтому Нидерландская революция оказала на французскую буржуазию сравнительно незначительное влияние, тем более, что те политические уроки, которые французские купцы извлекли из междоусобных войн XVI в., учили их не революции, но роялизму.

Феодальный строй еще соответствовал в целом нуждам молодой буржуазии Франции. Ее связывало с ним множество нитей. Наряду с мануфактурами она владела многими цеховыми мастерскими и приспосабливала цеховые уставы к своим нуждам. Монополии и привилегии, дарованные правительством торговым и промышленным компаниям, облегчали ей капиталистическое накопление; она их очень ценила.

В силу этого политическое мировоззрение французской буржуазии было еще ограничено; она только начала освобождаться от идей средневекового бюргерского сепаратизма.

Отношение буржуазии к другим сословиям определялось ее общим положением в социальной структуре Франции того времени. Она была сословием податным, т. е. подчиненным, но занимала в этой основной массе населения не только первое, но и господствующее место. Рабочие и ремесленники были ей непосредственно подчинены, так же как и крестьяне широкой городской округи: и те и другие были объектами ее эксплуатации. Она очень резко отделяла себя во всем от «черни», от «простого народа» городов к «мужичья» деревень. Всеми доступными ей средствами — в быту, в одежде — она стремилась подчеркнуть свое отличие от народа. И он прекрасно понимал разделявшую их пропасть и платил ей ненавистью. Редкое из городских восстаний обходилось без жертв из среды наиболее богатых в городе лиц, а восставшие крестьяне сжигали и уничтожали их пригородные мызы. В публичных выступлениях буржуазия часто скорбела о нищете народа и осуждала высокие налоги, но это были вопли рго domo sua, так как она сама терпела материальный ущерб и от того, и от другого. Кроме того, «забота о народе» была в ее устах политическим приемом воздействия на правительство: боясь народных движений, буржуазия стращала ими и короля. Но, с другой стороны, она частенько попустительствовала беспорядкам и не принимала в начале восстаний полицейских мер. Так бывало в тех случаях, когда она рассчитывала добиться пользы для себя, т. е. в случаях восстаний, направленных против налогов, задевавших ее барыши. Но в первой половине XVII в. она старалась делать это по большей части скрытно, исподтишка, надеясь сломить волю правительства и добиться таким путем отмены налога. Такая тактика приводила порой к успеху.

Отношение буржуазии к чиновничеству было в изучаемый период двойственным. Их, безусловно, роднила общность многих пунктов политической программы, клонившейся в целом к укреплению абсолютизму. Объективно чиновничество (речь идет о его высших столичных и провинциальных слоях) часто защищало интересы буржуазии, но не в силу того, что оно сознательно брало на себя подобную задачу, а в силу той же родственности политических программ. Однако отрыв высшего чиновничества от сферы буржуазной экономики привел к известному расхождению их интересов. Все насущные экономические потребности торгово-промышленной буржуазии стали чиновничеству чужды; оно было к ним равнодушно. С другой стороны, буржуазия резко протестовала против полетты, т. е. того краеугольного камня, на котором зиждилось благополучие чиновничества. Должности были тем резервом, тем пристанищем, который буржуазия использовала при неблагоприятной экономической конъюнктуре, так как это было надежное и прибыльное помещение капитала. Полетта же затрудняла такие операции, ибо слишком удорожала должности. Впрочем, в изучаемый период некоторые круги буржуазии протестовали уже и против самой системы продажности должностей, а не только против полетты. Они стремились вообще ликвидировать эту форму государственного долга.

В целом По отношению к богатому и политически влиятельному чиновничеству буржуазия чувствовала себя бедным родственником. Даже крупные купцы и мануфактуристы не ставили себя на равную ногу с Messieurs des Parlements и других верховных судов. В руках чиновников была публичная власть, в руках купцов лишь власть денег, которые еще не стали альфой и омегой всего существующего порядка. Поэтому французская буржуазия изучаемого периода не обладала сословной гордостью; она даже утратила ту гордость, которая отличала ее предков. Она находилась в начале XVII в. на таком перепутье из средневекового сословия в класс, что потеряла сословную плебейскую гордость своих предков, противопоставлявших себя феодальным сеньерам и боровшихся с ними, и в то же время не приобрела еще классовой буржуазной гордости своих потомков, штурмовавших основы феодализма. Она жила в тени сословной гордости чиновничества (т. е. по сути дела дворянской гордости) и пользовалась в нужных случаях отблеском его славы.

Начало XVII в. было тем периодом, когда торгово-промышленная буржуазия резко отделила себя в политическом плане от родовитого дворянства и знати. Она как носительница прогрессивного начала ушла вперед, а ее бывшие союзники в междоусобных войнах XVI в. стремились вернуться вспять. Буржуазии гражданская смута и ослабление королевской власти были теперь вредны, а знать и родовитое дворянство по-прежнему видели в смуте наилучший способ для достижения своих целей. Она осуждала как разбой и грабежи, которым предавались дворяне при всех удобных случаях, так и вообще всю линию политического поведения феодальной знати и родовитого дворянства. В этом, как в зеркале, отразилось выросшее политическое сознание буржуазии. Но в социальном плане буржуазия все еще находилась под обаянием блеска дворянского имени и ранга. Сознавая свое приниженное положение, «фотюра» стремилась затушевать его при помощи некой социальной мимикрии, которая в глазах дворян не имела никакой цены, но в буржуазной среде пользовалась успехом. Эта мимикрия выражалась в форме фамилий, подделывавшихся под дворянские, в быту, костюме, образовании и т. д. «Буржуа-дворянин» был типичной фигурой задолго до Мольера, но в начале XVII в. вызывал не насмешку, а признание. Насмешка как факт социальной психологии могла появиться лишь с зарождением чувства классового достоинства.

Чрезвычайно важен вопрос о воздействии экономических и политических требований буржуазии на повседневную конкретную деятельность абсолютистского правительства. Французская буржуазия в начале XVII в. представляла собой значительную силу, и правительству постоянно приходилось учитывать ее интересы. Дворянское государство эксплуатировало в интересах господствующего класса накопления буржуазии — это бесспорно. Но не следует думать, что буржуазия с удовольствием выворачивала свои карманы и вообще довольствовалась скромной долей дойной коровы. Такую роль ей отводило дворянство, которое считало работу всех подчиненных слоев общества осмысленной лишь в том случае, когда она создавала материальную базу для процветания господствующего класса. Сама же буржуазия относилась к делу совсем иначе, и всякий раз, когда вымогательства фиска становились чересчур обременительны и, с ее точки зрения, неоправданы, она заявляла решительный протест. Всякое мероприятие правительства вызывало ее сочувствие или порицание, и правительство принуждено было в известной мере считаться с мнением буржуазии. В частности, в период междоусобицы 1610-х годов ее политическая позиция имела для правительства огромное значение. Со времени гражданских войн XVI в., когда буржуазия обоих вероисповеданий выступала против абсолютизма, прошло всего лишь 3–4 десятилетия, и они были живы в памяти всех, а в памяти правительства — в особенности. Поэтому старые министры Генриха IV, правившие страной во время регентства Марии Медичи, стремились заручиться поддержкой буржуазии.

Многие мероприятия правительства в области промышленности и торговли свидетельствуют о том, что оно действовало прямо по подсказке буржуазии. Разумеется, далеко не все требования буржуазии правительством выполнялись, но даже частичное удовлетворение ее нужд представляло собой закрепление в законодательстве, в административной и судебной практике успехов, достигнутых на пути развития страны в буржуазном направлении. Интересно сопоставить, например, наказы буржуазии на Генеральных штатах 1614 г., равно как и аналогичные более поздние ее пожелания, с теми рассуждениями и проектами, которые содержатся в «Политическом завещании» Ришелье — произведении, представляющем собой как бы сгусток политического опыта этого крупнейшею деятеля французского абсолютизма. Такое сопоставление дает основание для вывода, что в корне всех содержащихся в этом трактате прогрессивных для того времени взглядов лежат конкретные требования буржуазии. Разумеется, Ришелье приспособил их в известной мере к нуждам абсолютистского государства, но не отверг и не исказил их, так как все они были направлены на усиление централизации страны, т. е. преследовали цель, которой была подчинена и вся деятельность самого кардинала. Глубокое замечание Маркса о королевской власти как продукте буржуазного развития страны[191] прекрасно иллюстрируется и на этом частном примере.

Положение и состав городского плебейства были далеко не одинаковы в разных французских городах в начале XVII в.[192] Развитие новых капиталистических отношений совершалось неравномерно. В то время как в крупных передовых центрах этот процесс сделал уже значительные успехи, в большинстве средних и мелких городов переход к нему еще только — в большей или меньшей степени — намечался, и основным населением были купцы, ремесленники свободных ремесел, цеховые мастера, подмастерья и ученики. Правда, разложение цехового строя приняло значительные размеры: мастера были отделены от подмастерьев и учеников почти непереходимой чертой. В целом уже в XVI в., а в начале XVII в. еще больше, свободный ремесленник терял возможность самостоятельного существования и попадал в зависимость от капиталиста: купца-скупщика или купца-раздатчика сырья. Цеховой подмастерье превращался в наемного рабочего, а из экспроприированных крестьян и городских бедняков формировались кадры рабочих централизованных мануфактур. Экспроприация мелких ремесленников и создание класса наемных рабочих — стержень совершавшихся в городах социально-экономических процессов.

Полупролетарские и люмпен-пролетарские элементы к началу XVII в. были достаточно многочисленны в крупных городах. Они складывались из бывших самостоятельных ремесленников, разорившихся мелких цеховых мастеров, подмастерьев и учеников, низведенных до положения наемных рабочих, настоящих наемных рабочих централизованных мануфактур, слуг, нищих, бродяг. Между этими группами не было определенных граней, они тесно соприкасались друг с другом, легко смешиваясь между собой. Их отличительной чертой была большая подвижность. Они постоянно бродили по стране в поисках работы и лучших условий существования.

Характерное для Франции сочетание капиталистических и феодальных методов эксплуатации ложилось тяжелым бременем на плебейские массы. Процесс экспроприации самостоятельных ремесленников протекал в трудных и мучительных формах. Отделение их от средств производства было еще неполным и непрочным. При благоприятных обстоятельствах некоторой части удавалось выкарабкаться и вернуться к прежнему положению. Надежда на такой исход манила всех пострадавших. Не только в пригородах, но и в самих городах было еще немало самостоятельных ремесленников (chambrelans), работавших у себя на дому на заказ, или на скупщика. Их положение было чрезвычайно шатким и необеспеченным, но за него цеплялись как за соломинку. Кроме того, безработные члены цеховых организаций и религиозно-ремесленных братств, получая некоторую материальную поддержку, могли существовать довольно длительные сроки, хотя и полунищенским образом, но все же существовать, не становясь наемными рабочими. В крупных городах, особенно в столице, было много аристократических дворцов с многочисленной прислугой и дворней. Поэтому потребность в слугах всегда была велика. Наконец для безработного существовал еще один выход — он мог сделаться наемным солдатом в королевской армии или в отряде какого-либо вельможи. При помощи этих способов он мог влачить жалкую жизнь, не гоняясь за нищенски оплачиваемой работой. Эти обстоятельства были причиной того, что, несмотря на нищету и безработицу, царившие среди городских низов, предприниматели испытывали нехватку в рабочей силе и были заинтересованы в принуждении безработных к работе по найму. Характерное для периода разложения феодального способа производства соотношение спроса на труд и его предложение Маркс сформулировал следующим образом: «Переменный элемент капитала сильно преобладал над постоянным его элементом. Вследствие этого спрос, на наемный труд быстро возрастал при каждом накоплении капитала, а предложение наемного труда лишь медленно следовало за спросом».[193] В тех условиях, которые сложились во Франции в изучаемый период, несоответствие между спросом на труд и его предложением основывалось на том, что чисто экономическое принуждение к работе по найму не могло еще проявиться в полной мере. Поэтому понятны стремления буржуазии оформить в законодательном порядке обязательность работы для бродяг и нищих, а также использовать цеховые уставы для создания в мастерских устойчивых кадров наемных рабочих, лишенных права самовольного ухода с работы. Все средства, которыми обладало абсолютистское государство, были пущены в ход; труд сделался в значительной степени подневольным. Господствовавшая в цехах олигархия мастеров, становившихся предпринимателями капиталистического типа, выступала за превращение всех свободных до того ремесел в присяжные корпорации (jurandes). Эта мера давала хозяевам мастерских возможность воспользоваться всем цеховым аппаратом принуждения для закрепления за собой рабочей силы и превращения подмастерьев в простых наемников. Издавая соответствующие эдикты (в 1581 г., 1597 г. и др.), государство вводило корпоративный строй, одновременно стараясь несколько сгладить разницу между цеховой верхушкой и массой подмастерьев. В эдикте 1581 г. содержались некоторые пункты, облегчавшие подмастерьям переход на положение мастеров. Но объективных условий для реализации этих мер уже не было, и в этой части эдикт оказался мертвой буквой. Да и сама королевская власть, практикуя продажу грамот на звание мастера, открывала доступ в эту группу только имущим слоям.

Экспроприация самостоятельных ремесленников и складывание класса наемных рабочих означали для трудящихся городских масс резкое ухудшение их положения, выражавшееся в падении заработной платы, удлинении рабочего дня и создании каторжных условий труда.

Революция цен была первым ударом, обрушившимся на цеховых и нецеховых ремесленников и вообще на всех, кто существовал только на заработную плату. Эти слои населения раньше прочих испытали на своей шкуре пагубное для них воздействие непрерывного роста цен на продукты питания и ремесленные изделия. Их реальный заработок упал за XVI в. не менее чем на две трети и искусственно удерживался законодательством на уровне ниже прожиточного минимума. Согласно цеховым уставам мастера обязаны были содержать подмастерьев и учеников на хозяйских харчах; но так как из-за роста цен на продовольствие эти расходы все время увеличивались, хозяева стремились сохранить их на прежнем уровне, т. е. урезывали и ухудшали питание рабочих, а иногда заменяли харчи денежной добавкой к заработной плате, т. е. перелагали на самих рабочих потери от роста цен. Вынужденные кормиться на жалкие гроши, подмастерья и ученики устраивали стачки и голодные бунты, требуя возвращения к прежним формам оплаты и содержания, которые гарантировали им, по крайней мере, ежедневный кусок хлеба. В течение всего XVI в. цеховые подмастерья и рабочие постоянно требовали увеличения заработной платы, но все их усилия не могли преодолеть сопротивления предпринимателей, городских властей и центрального правительства. Женский труд оплачивался ниже, равно как и труд несовершеннолетних, т. е. преимущественно учеников. Отсюда стремление цеховых мастеров увеличить количество учеников за счет количества подмастерьев. В результате стачки 1571 г. подмастерья лионских типографий добились ограничения числа учеников, но этот частный успех не изменил положения вещей в целом.

Рабочий день продолжался 12–17 часов; во многих отраслях производства в XVI в. была введена ночная работа даже для подростков. Большое количество католических праздников (около 30, не считая воскресений), от которых избавился кальвинизм, чрезвычайно раздражало предпринимателей. По их настоянию Генрих IV ходатайствовал перед папой о сокращении числа праздников, но успеха не имел. Поэтому предприниматели постарались вознаградить себя введением рабочего дня одинаковой длины в течение всего года, т. е. доведением более короткого зимнего рабочего дня до уровня летнего, который практически продолжался от зари до зари.

Подмастерья не имели права оставлять работу хотя бы на один день; по истечении контракта они обязывались сразу же наниматься на работу, иначе их считали бродягами и подвергали соответствующим наказаниям.

В так называемом «привилегированном свободном ремесле», где труднее было осуществить закрепление рабочих, последние пользовались некоторыми налоговыми льготами. На монетных дворах, в производстве селитры, пороха, в металлургических мастерских (особенно в изготовлении артиллерии), на горных разработках и т. д. рабочие были поставлены в несколько лучшие условия. Однако для предпринимателей это отнюдь не означало какого-либо стеснения; условия и размер оплаты, количество рабочих рук и право набирать их как во Франции, так и за границей — все это было предоставлено на их усмотрение.

На все возрастающий нажим со стороны мастеров и мануфактуристов, приводивший к ухудшению положения трудящихся городских масс, последние отвечали как стихийными восстаниями, так и организованным сопротивлением. XVI век открыл эпоху борьбы рабочего класса с капиталистами. В течение всего столетия во Франции не прекращались восстания и стачки; в середине и в конце века они охватили почти всю страну.

Союзы подмастерьев и рабочих появились еще в XV в. Несмотря на запрещения и жестокие преследования, они удержались в течение всего XVI в. и в начале XVII в. были распространены почти повсеместно. Организованные наподобие тайных религиозных сект, они имели особые обряды, клятвы и церемонии; их члены узнавали друг друга по условным знакам и паролям. Они стремились обеспечить за собой монополию в устройстве на работу, а также организовать сопротивление понижению заработной платы и вообще ухудшению условий трудах Их деятельность проявлялась особенно ярко во время стачек. В Лионе, например, в 1539–1541 гг. был избран особый стачечный комитет, организовавший как сбор взносов в забастовочную кассу, так и борьбу с нарушителями стачки. Он руководил всей борьбой с городскими властями, предъявлял им и правительству петиции, играл главную роль в кровавых столкновениях рабочих с полицией. Однако сами рабочие были еще глубоко пропитаны старым цеховым духом. Отдельные корпорации и тайные союзы враждовали друг с другом. Компаньонажи (т. е. тайные союзы) включали только квалифицированных рабочих, цеховые ремесленники преследовали свободных, видя в них нежелательных конкурентов. Борьба с мастерами и мануфактуристами в целом носила еще эпизодический характер; силы рабочих были распылены, а их сопротивление не согласовано и отягощено взаимной враждой и недоверием.

Гораздо больше единения проявлял рабочий класс на заре своего развития в выступлениях против феодального государства. Восстания городских народных масс против тяжелых налогов начались во Франции еще в XIV в. и с той поры стали хроническим явлением. Сравнительно, раннее появление во Франции постоянных государственных налогов и их чрезмерная тяжесть для простого народа осложнили классовую борьбу в городах. Выступления против городских властей, сперва против патрициата, а затем, примерно с середины XVI в., против забравших власть в свои руки королевских чиновников, почти всегда сочетались с протестом городских низов против возраставшего налогового гнета. Уже в городских восстаниях XIV в. отчетливо проявились обе тенденции: против налогов и против местных городских властей, перекладывавших всю тяжесть государственного обложения на плечи малоимущих слоев городского населения. Когда королевская власть отобрала от городов их финансовую самостоятельность и в их стенах появились королевские налоговые сборщики и откупщики, возмущение доведенного до нищеты народа обращалось в первую очередь против них. Это был общий враг, и в борьбе с ним на время забывались и сглаживались местные цеховые и иные распри. Эти восстания носили преимущественно стихийный и неорганизованный характер.

Городские восстания XVI в., будучи по своему существу антиналоговыми движениями, были глубоко пронизаны религиозной идеологией. Католический и гугенотский фанатизм городских низов известен достаточно широко. Буржуазия обоих вероисповеданий умело использовала его в своих интересах. Под флагом защиты единой с народом веры от «еретиков» или от «папистов» она добилась известного сглаживания классовых противоречий, которые отступили в сознании народа на задний план. Но неумолимая логика классовой борьбы разрушила эту религиозную оболочку (в католическом лагере скорее, чем в гугенотском). Заполучив власть в свои руки, лигерская буржуазия использовала ее для дальнейшего нажима на городские народные массы. Анархия, дошедшая в период господства Лиги до апогея, лишила народ регулярного заработка, вызвала страшную дороговизну и голод. Бесплатные обязательные работы по возведению и ремонту городских стен и укреплений, несение бессменных караулов в течение многих лет истощали терпение народа. К тому же в лигерских городах налоги выросли за 3–4 года не менее чем в три раза,[194] так как буржуазия стремилась вести междоусобную войну не на свои деньги. Города стали очагами эпидемий, они были переполнены потерявшими кров и имущество крестьянами. Таких черных лет народ не помнил со времени английских нашествий. В результате городские низы или совсем отвернулись от своих вождей, лишив их широкой — социальной опоры, или открыто восстали против них. Результат был один — буржуазия переметнулась в лагерь абсолютизма и тем самым способствовала его победе.

Когда прекратилась междоусобица и страна стала оправляться от тяжелой разрухи, меньше всего почувствовали облегчение опять-таки городские низы. Их теперь не отрывали на фортификационные работы, не заставляли нести стражу, безработица несколько рассосалась. И тем не менее, по выражению Монкретьена, «жизнь их была так трудна, как если бы они обитали в жарких пустынях Африки или в пронизывающем холоде Скифии».[195] Заработная плата по-прежнему была ниже прожиточного минимума, так как падение цен на продукты питания в самом конце XVI — начале XVII вв. было лишь временным явлением и не могло принести рабочему люду существенного облегчения. Укрепление центральной власти, выразившееся в усилении правившей в городе чиновной олигархии, привело к полной утрате народными массами последних остатков городских нрав, отчасти возрожденных Лигой. При распределении налогов и городских сборов правящая верхушка перекладывала всю их тяжесть на неимущие слои и оставалась глуха к их протестам. Налоги все время росли. Правительство Генриха IV компенсировало себя за вынужденную осторожность налоговой политики по отношению к крестьянству непрестанным и значительным повышением косвенных налогов, от которых больше всего страдали городские народные массы. Правда, после восстания в 1602 г. против особо ненавистного налога с торговли — так называемого су с ливра или панкарты (сбор в 5 %) — правительство было вынуждено некоторое время маневрировать в изыскании новых источников обложения, но уже начиная с 1605 г. косвенные налоги — снова качали расти с каждым годом. Современники единогласно признавали, что основная масса рабочих и ремесленников находилась в начале XVII в. в страшной нищете. Наступившее после смерти Генриха IV общее ухудшение экономической обстановки не могло не сказаться отрицательно и на их положении.

Сокращение французского экспорта и непосильная конкуренция с иностранцами на внутреннем рынке вызвали новый рецидив безработицы. Монкретьен говорит об эмиграции французских ремесленников в Испанию, Англию, Германию и Фландрию. «Оставшиеся, — пишет он, — слоняются по стране; они здоровы и крепки телом, в цветущем возрасте, но вынуждены бродить, где придется, не имея работы и постоянного пристанища».[196] Эти обездоленные и обнищавшие люди, снискивавшие себе скудное пропитание случайным заработком, переполняли крупные и средние города, наводя страх на имущие слои горожан. Монкретьен неоднократно подчеркивает в своем трактате постоянную опасность народных волнений в связи с безработицей и нищенским положением рабочих и ремесленных масс. «За человека, сведущего в политике, может почитаться отнюдь не тот, кто уничтожает бродяг свирепыми казнями, но лишь тот, кто не допустит их появления, предоставляя работу всем своим подданным»,[197] — внушает Монкретьен королю, ратуя за необходимость устройства новых мануфактур и принятие ряда протекционистских мер. Но озабоченное нарастанием в стране дворянско-феодальной смуты, правительство Марии Медичи не могло откликнуться на его призывы субсидировать мануфактуристов.

Смута 1610–1620 гг. неизбежно должна была еще больше ухудшить положение ремесленников и рабочих. По мере развития междоусобицы нарастало их недовольство, прорывавшееся сперва в мелких разрозненных восстаниях, а затем, в 1620–1640-х годах, вылившееся в протест широких народных масс против невыносимого налогового гнета абсолютистского государства. Эта волна народных восстаний в период правления Ришелье была подготовлена междоусобицей, которая тяжело ударила по трудящимся массам и довела их до нищеты и отчаяния.

Особый интерес представляет вопрос о взаимоотношениях плебейских и крестьянских масс в изучаемый период. Во Франции почти начисто отсутствовали те противоречия городских низов с окрестным крестьянством, которые часто сказывались в Германии да и вообще в тех странах, где города в качестве коллективных сеньерий еще продолжали эксплуатировать сельскую округу. Во Франции начала XVII в. не было альменды, следовательно, не было и никакого участия городских низов в дележе городских доходов. Поэтому там отсутствовала заинтересованность ремесленников в организованной эксплуатации городом окрестного крестьянства. Цеховой строй также не достиг такого распространения, как в старых городах Фландрии и Германии. Поэтому, борьба между цеховым и свободным ремеслом не принимала особенно острых форм, и тем более борьба между цеховым ремеслом и сельской рассеянной мануфактурой. Это, разумеется, не означает, что такой борьбы не было вовсе, но не она определяла собой отношения между крестьянством и плебейством.

Их определяло наличие у народных масс городов и деревень общего врага — абсолютистского государства, которое перекладывало на народ главные тяготы, взимая с трудящихся города и деревни огромные налоги, ускорявшие экспроприацию мелких производителей в городе и в деревне. Народ реагировал на них особенно и болезненно, так как налоги непрерывно повышались. Кроме того, самый порядок их взимания, сопровождавшийся наглым вымогательством чиновников, вызывал яростное негодование всего податного населения. В этом отношении крестьяне и городские низы были в полном смысле слова братьями по несчастью, и если не всегда их выступления совпадали во времени и пространстве, то все же общая солидарность народных масс в отпоре фискальным притязаниям государства несомненна.

Но в этой борьбе с агентами фиска и другими властями народные массы городов не поднимались до «сознания необходимости сопротивления всему существующему строю в целом. Они еще отделяли главу государства от его «дурных слуг». Слепой роялизм народа, хотя и поколебленный во время междоусобных войн XVI в., не был изжит. Разгул феодальной анархии 1590-х годов даже несколько укрепил его. Городское плебейство тяжело страдало в эти годы от голода и разрухи, и ликвидация всяческого самоуправства была воспринята им с удовлетворением. Обуздав жадных и разбойных вельмож и дворян, истощавших страну своими распрями и грабежами, король укрепил в глазах народа свой авторитет. Лозунг «да здравствует король без налогов» продолжал оставаться лозунгом плебейских восстаний. Однако «мятежный дух» отнюдь не выветрился, особенно в среде столичной бедноты, страдавшей от нищеты и тяжелых налогов.

В политической позиции плебейства к началу XVII в. произошло существенное изменение. Оно все меньше обнаруживало склонность к политическим союзам — пусть даже временным — с феодальной аристократией, с которой было тесно связано в период Лиги. Оно тоже извлекло уроки из междоусобицы XVI в. и освободилось от многих иллюзий. Выступления грандов против правительства уже не увлекали за собой городские низы. Широкая популярность католических вельмож, в первую очередь Гизов, развеялась одновременно с исчезновением в массах религиозного фанатизма. Правда, в гугенотских городах гранды еще пользовались некоторым влиянием, и иногда им удавалось на короткий срок «возглавить движения городской бедноты, направленные против городских властей. Вследствие некоторых налоговых привилегий нажим фиска в гугенотских городах был слабее, чем в остальной стране, противоречия же между буржуазией и плебейством — острее, особенно в крупных центрах.

Если отрыв городских масс от феодальной аристократии и не был еще окончательным, все же плебейство уже переставало быть социальной силой, опираясь на которую вельможи надеялись достичь своих реакционных целей. Самое сильное идеологическое оружие, которое сослужило им в XVI в. хорошую службу, — религия потеряло свое значение. Пафос религиозной борьбы исчез почти без остатка. В распоряжении вельмож остался лишь один демагогический лозунг «общественного блага», который плохо маскировал их истинные намерения и сам по себе не мог увлечь за собой массы.

Изменилось также и отношение плебейства к буржуазии. Молодая французская буржуазия начала XVII в., освобождаясь от мешавшей ей средневековой бюргерской оболочки, утратила и свое руководящее положение, которое занимала в XVI в. в борьбе большинства городов за сохранение их старых муниципальных привилегий. Отказавшись от них и крепче соединив свою судьбу с абсолютизмом, без поддержки которого она не могла развивать экономическую деятельность, буржуазия не могла сохранить в прежнем объеме свое влияние на массы. Последние страдали от тяжелого налогового гнета, страдала от него и буржуазия, но в неизмеримо меньшей степени. Отчетливее и резче стала теперь сказываться эксплуататорская сущность нового формирующегося класса, и глубже становилась пропасть между ним и городскими низами. В конце XVI в. наступил период временного политического разъединения буржуазии и плебейства; буржуазия перестала быть «естественной союзницей»[198] городских масс. Этот период продолжался все время, пока буржуазия нуждалась в помощи абсолютизма, пока она вырастала в «класс для себя», пока не отважилась на открытую борьбу с феодальным строем. Поэтому на весь этот срок плебейство было предоставлено самому себе. В городах у него не было союзников. Если буржуазия и пыталась иной раз использовать для себя движения городских низов против тяжелых налогов, то делала это осторожно и робко.

Поэтому плебейство начала XVII в. представляло собой не только значительную, но и самостоятельную социальную силу. Хотя городские плебейские восстания носили в XVII в. преимущественно стихийный характер, все же в изучаемый период городские низы начали осознавать свои особые классовые интересы. Уже в XVI в. в развитых промышленных центрах, в Париже и в Лионе, имели место неоднократные организованные стачки рабочих, боровшихся за свои, и только за свои, интересы: за повышение заработной платы, за сокращение рабочего дня, за улучшение условий труда. Страшный налоговый гнет периода Тридцатилетней войны лишь на время отодвинул эти требования на второй план. Но важно, что они уже появились, и им принадлежало будущее.

Основным требованием французского плебейства начала XVII в. оставалось требование снижения налогов. Их непрерывный рост при стабильной заработной плате и при безработице обрекал ремесленников и рабочих на прогрессирующую нищету, от которой не было спасения. Отсюда их хроническое и достаточно отчетливо выраженное недовольство, которое не переходило в 1610-х годах в восстания только потому, что правительство стремилось всеми средствами избежать их и остерегалось значительно увеличивать налоговые тяготы, предпочитая применять займы у финансистов, залог домена и т. д. Но эти меры могли дать лишь временный эффект, и, когда они оказались исчерпанными, пришлось снова прибегнуть к введению новых налогов и значительному повышению старых. Следствием этого была новая волна плебейских движений, начавшаяся в 1620-х годах.

У французского плебейства изучаемого периода не было отчетливой политической программы (ее не было тогда и у буржуазии). Программа эта была ясна только в той части, которая требовала снижения налогов. В силу слабости и незрелости предпролетарских элементов представления городских народных масс о более совершенном социальном строе и о необходимости борьбы с существующим порядком в делом были чрезвычайно смутны. Правда, религиозные иллюзии и религиозная идеология классовой борьбы XVI в. были уже, в основном, изжиты. Их пережитки сохранились лишь в гугенотских городах в силу особых политических причин, на которых зиждилось гугенотское «государство в государстве».[199] Мечты о возрождении общности имущества и равенства раннехристианских общин, составлявшие суть плебейской реформации, разлетелись в прах. Реальнее была надежда обездоленного ремесленника и рабочего на возвращение в прежнее положение мелкого самостоятельного производителя. Но объективное значение этих надежд состояло в возврате к докапиталистическим отношениям, т. е. было по своей сути реакционным. Поэтому плебейство было прогрессивным не в этих своих мечтах и надеждах, но в той неустанной борьбе, которую оно вело с абсолютистским государством, защищая от посягательств фиска свой кусок хлеба, свою жалкую одежду и жалкое жилище. Эта борьба содействовала воспитанию его политического сознания и выработке революционных традиций зарождавшегося французского рабочего класса. Больше того, она была прогрессивной еще и потому, что, защищаясь от страшного налогового гнета, плебейство вместе с тем защищало от него и буржуазию. Эта защита была вполне реальной. Отмена или снижение какого-либо налога, вызвавшего восстание, были важны не только для плебейства, но и для буржуазии, так как в той или иной степени сокращали и ее долю в уплате этого налога. Отсюда заинтересованность буржуазии в удачном исходе сопротивления народных масс налоговому гнету, отсюда иногда ее попустительство городским движениям на первом их этапе (пока они не обращались против нее самой). Еще до того, как плебс выполнил для буржуазии в 1789 г. всю работу, он многие десятилетия защищал, в буквальном смысле слова, своей кровью ее накопления от посягательств фиска и тем самым ускорял процесс созревания новых прогрессивных форм производства.

Вместе с плебейством крестьянство было основанием, на котором покоилось все здание французского абсолютистского государства. В силу численного преобладания крестьянства львиная доля доходной части государственного бюджета состояла из налогов, поступавших с основной массы сельского населения. Оно же кормило своим трудом феодальных землевладельцев — дворянство и духовенство.

Эпоха первоначального накопления добавила к ранее существовавшим формам феодального гнета, не отменив их, новую форму, переходную к капиталистической. На крестьянстве лежали теперь не только феодальная рента и налоги, но также и арендная плата, в которой уже не было чистой формы денежной ренты. В связи с этим изменилось и соотношение форм эксплуатации.

Революция цен сократила в несколько раз (не менее чем в 4–5 раз) самую архаичную из этих форм — сеньериальную ренту, и все попытки родовитого дворянства вернуть ее к прежнему реальному уровню (т. е. повысить ее номинальное денежное выражение) не привели ни к чему. Крестьянство оказало этим попыткам решительное сопротивление, а государство и его аппарат не поддержали претензий родовитого дворянства.

Государственные налоги также испытали на себе действие революции цен. Однако абсолютистское государство, обладавшее мощным аппаратом принуждения, могло беспрепятственно поддерживать их на прежнем реальном уровне, т. е. повышать. Следует подчеркнуть, что значительная часть полученных таким путем огромных средств шла на содержание наемной армии, в которой родовитое дворянство всех рангов и достатков играло главную роль. Этим способом (в форме жалованья за военную службу) оно получало частичную компенсацию за сокращение сеньериальной ренты.

Таким образом, рассуждая теоретически (как это иногда и делается), положение крестьянства должно было в XVI в. несколько улучшиться, так как рост налогов компенсировался ростом цен, а реальная сеньериальная рента непрерывно падала. На деле, однако, было иначе.

Ослабление нажима на крестьянство со стороны одряхлевшего родовитого дворянства было возмещено с лихвой появлением ренты, переходной к капиталистической. Платежи по срочной аренде не отставали от роста цен, а их натуральный характер не давал крестьянству возможности самому использовать выгоды от роста цен на сельскохозяйственные продукты; эти выгоды доставались новым землевладельцам, продававшим продукты купцам-оптовикам. Новая форма ренты не только поглотила без остатка реальное снижение сеньериальной ренты, но совместно с экспроприирующим воздействием фискальной системы сама способствовала развитию экспроприации беднейшего крестьянства.

Отметим, что исторически процесс происходил не так, что крестьянство сначала почти освободилось от сеньериальной ренты, а затем было вынуждено уплачивать новую форму ренты. Срочная аренда появилась во Франции в XV в., а в начале XVI в. получила достаточно широкое распространение, между тем как заметное воздействие революции цен начало сказываться только в 30–40-х годах XVI в. Когда родовитое дворянство, вернувшись домой после долголетних войн, попыталось повысить сеньериальную ренту, крестьянство оказало яростное сопротивление, так как повышение платежей означало бы для крестьянства разорение. К тому времени оно уже давно было знакомо с новой формой ренты — арендной платой. Этим же объясняется поддержка, которую крестьянству оказал королевский административный и судебный аппарат, заполненный новыми землевладельцами.

В результате изменений, принесенных эпохой первоначального накопления, сильнее всего стали давить на крестьянство налоги и платежи по срочной аренде, не понижавшиеся от революции цен. Ярче всего их воздействие сказывалось в экономически развитых областях, где процесс экспроприации беднейшего крестьянства приобрел большие масштабы, чем в отсталых окраинных или горных районах страны. В этих последних арендные платежи распространились в крестьянском хозяйстве только в конце XVI в.

Таковы были экономические факторы, способствовавшие прогрессировавшему обнищанию крестьянства. К этому во второй половине XVI в. добавились ужасы междоусобицы: разбой, грабежи, насилия, исчезновение с лица земли целых деревень, запустение и т. д. и т. п. От дворянского мятежа сильнее всего пострадало именно крестьянство. Отсюда усиление классовых противоречий, нарастание протеста, восстания крестьянства.

Значительная пестрота социально-экономических отношений в различных французских провинциях в XVI в. как следствие еще сравнительно слабого развития внутреннего рынка и политической централизации накладывала свою печать и на крестьянские восстания. Несмотря на свою, казалось бы, внешнюю одинаковость, они были очень отличны друг от друга. Один и тот же налог мог вызвать в одной провинции восстание, а в другой лишь недовольство. Особенно обманчива одинаковость восстаний в смысле оценки их следствий. Несмотря на обычные в ту пору репрессии и казни, которыми сопровождалось каждое из подавленных восстаний и которые роднили их (между собой, следствия их бывали очень различными. Налог мог быть отменен, сокращен, оставлен в прежнем объеме, увеличен. Могли быть отменены или, наоборот, оставлены или изменены прежние налоговые привилегии. Все это самым существенным образом отражалось на положении крестьянства отдельных провинций или групп провинций и определяло как их дальнейшее поведение, так и налоговую и политическую линии правительства не только по отношению к крестьянству, но и вообще. Народные восстания, как и другие, более скрытые формы классовой борьбы народных масс, в значительной степени определяли собой налоговую политику правительства, а последняя в свою очередь оказывала огромное воздействие на весь комплекс внутренней и внешней политики. Анализ этих взаимосвязей имеет для исторического исследования большое значение.

Крестьянские восстания второй половины XVI в. не выходили за рамки отдельных провинций или группы провинций. До буржуазной революции конца XVIII в. во Франции не было ни одного общенационального крестьянского восстания, и даже одновременные восстания в разных провинциях были порой отличны друг от друга. Но зато восстаний провинциальных, областных и мелких беспорядков было столько, что их можно с полным правом считать явлением, носившим хронический характер.

К концу 1590-х годов движения были подавлены. Но следствия их были огромны. Сеньериальная реакция в деревне была пресечена, недоимки за прошлые годы сняты, прямой крестьянский налог (талья) снижен. Стремление во что бы то ни стало избежать повторения крестьянских восстаний стало одним из основных стержней политики Генриха IV (равно как и его непосредственных преемников). В конце XVI в. правительство оказалось в трудном финансовом положении: казна была пуста, государственный долг достиг невиданных размеров, а в ближайшем будущем необходимо было выплатить огромные суммы главарям Лиги за их подчинение королю, равно как и долги иностранным государям, не говоря уже о том, что все содержание гугенотского «государства в государстве» было возложено на государственный бюджет (оплата гарнизонов, ремонт укреплений, жалованье пасторам, пенсии вельможам и дворянам и т. д.). Политика Генриха IV заморозила сеньериальные платежи на прежнем уровне, т. е. ущемила материальные интересы реакционной части дворянства, но не повредила хозяйству новых дворян, в котором в ту пору главную роль, играла срочная аренда. Основной целью этой политики было обращение платежных ресурсов крестьянства преимущественно на пользу абсолютистского государства.

Внутренний и внешний мир, наступивший, наконец, на рубеже XVII в., имел для всей страны, в том числе и для крестьянства, огромное значение. Крестьянству был обеспечен мирный труд. Оно могло не бояться самого страшного бича — разбоя и грабежей разнузданной солдатчины, которая усердствовала в этом независимо от того, были ли эти военные отряды иностранными или французскими наемниками, лигерами гугенотами или роялистами. Крестьянство обрело также и беспрепятственный сбыт продуктов своего хозяйства не только на ближайший рынок, но и на дальние, что почти полностью исчезло из практики в 1580–1590-х годах.

Однако разоренная и кругом задолжавшая деревня нуждалась не только в мире, но и в активной помощи. Правительство, само задолжавшее всем (лигерам, иностранным государям, откупщикам, и т. д,) и рассматривавшее мир с Испанией лишь как краткое перемирие, чреватое новой войной, было кровно заинтересовано в быстрейшем экономическом подъеме страны и приняло ряд мер.

Первое место среди них занимает снижение тальи. За период 1596–1610 гг. основной крестьянский налог — талья — трижды был значительно снижен: в 1597, в 1600 и в 1602 гг.[200] Эффект этого снижения Кламажеран оценил в 12 процентов,[201] Марьежоль дал ему денежное выражение: около 2 млн. ливров.[202] Прочие историки повторили эти данные.

Однако средние цифры для пятнадцатилетия (1596–1610 гг.) в целом не столь показательны в этом плане, как цены за более короткий период 1597–1603 гг., охватывающий годы, переломные от войны к миру, и первые годы экономической и политической стабилизации. Рассматривая эти семь лет более пристально, легко убедиться, что правительство отнюдь не вело последовательного курса на снижение тальи, а чередовало годы снижений с годами новых повышений. Если принять за 100 процентов 1596 г. — год максимальной тальи (18 млн. ливров), то получатся следующие данные:

1597 — 90 %

1598 — 90 %

1599 — 98 %

1600 — 89 %

1601— 90 %

1602 — около 80 %

1603 — 88 %[203]

В дальнейшие годы правления Генриха IV талья почти стабилизировалась. Лишь к концу царствования она несколько возросла.

Снижение тальи в 1597–1598 гг. (одно за два года) было несомненно вызвано крестьянскими восстаниями. К этим же годам относятся и неоднократные скидки недоимок за прежние годы. Но в 1599 г., когда положение в стране уже несколько улучшилось, сумма тальи возросла почти до прежнего размера (98 процентов); затем была дважды снижена (в 1600 г. и в 1602 г.) и достигла минимального размера (80 процентов). Анализируя это двукратное уменьшение, необходимо учесть, что правительство, испытывавшее жестокую нужду в деньгах, не пошло бы на такое значительное уменьшение своих доходов без крайней к тому необходимости.

Для рассмотрения этого вопроса обратимся к истории революции цен во Франции на рубеже XVI–XVII вв. В литературе, касающейся этой темы, нет общей для всей страны картины, но все же имеющиеся данные заставляют обратить особое внимание на факты, весьма важные для оценки налоговой политики Генриха IV в эти годы. Разумеется, вызванные ими соображения могут иметь лишь сугубо предварительный характер и подлежат проверке по архивным материалам более широкого охвата, чем те, которые использованы в книгах Раво и Озе.[204]

Революция цен кончилась во Франции в конце XVI в. Быстрый и порой скачкообразный рост цен, вызванный экономическими причинами, принял в 1590-х годах катастрофические размеры в связи с разрухой и голодом — следствиями длительной гражданской войны. В начале XVII в. цены почти стабилизировались; дальнейшее их повышение в первой четверти XVII в. было медленным и незначительным.[205] Однако в последние годы XVI в. и первые XVII в., т. е. как раз в годы неоднократного снижения тальи, имело место кратковременное, но резкое падение цен на основные сельскохозяйственные продукты: зерно и вино. Мир, внешний и внутренний, принес французскому крестьянству низкие, невыгодные для него цены на те продукты, которые он в первую очередь вез на рынок и продавал, чтобы иметь деньги для уплаты налогов. Поднимать свое разоренное хозяйство, отстраиваться, обзаводиться скотом и инвентарем крестьянину пришлось при невыгодных для него рыночных ценах. Ему приходилось больше продавать, чтобы уплатить даже прежнюю сумму налога. Это значит, что при таких ценах сохранение прежней суммы тальи означало на деле ее реальное увеличение и только снижение налога могло привести к реальной же его стабилизации. Этим, возможно, и объясняется политика правительства, которая, надо думать, привела лишь к тому, что до известной степени компенсировала потери крестьян из-за низких рыночных цен.

Если рассмотреть снижение тальи в 1597–1603 гг. в свете этих соображений, то окажется, что уменьшение налога было на деле значительно меньшим облегчением налогового бремени для крестьянства, чем оно кажется на первый взгляд. Именно поэтому взимание даже этой уменьшенной тальи сопровождалось большими трудностями. Правительство неоднократно бывало вынуждено снова и снова снимать с глухо волновавшегося крестьянства значительные недоимки по талье не только за годы, предшествовавшие снижению (до 1596 г.), но и за последующие (1599, в 1600 и, наконец, в 1611 гг. были прощены недоимки до 1603 г.). Длительное крестьянское движение в Оверни в 1599–1600 гг. также вынудило правительство сложить недоимки за прошлые годы и отказаться от повышения налогов. Волнения 1602 г. охватили несколько провинций, хотя и не были чисто крестьянскими. Все это свидетельствует о чрезвычайно напряженной обстановке, в которой правительству Генриха IV пришлось проводить свои налоговые мероприятия.

После 1602 г. наступило некоторое улучшение. Была осуществлена монетная реформа, представлявшая собой девальвацию монеты на 7 процентов, и после нее цены несколько поднялись и стабилизировались.

Из других мероприятий Генриха IV можно отметить неоднократные эдикты, предписывавшие обложение тальей всех лиц, аноблированных (т. е. получивших дворянское звание и, как следствие этого, освобожденных от тальи) в течение предыдущих 20 лет. Если бы эта мера была проведена в жизнь, то доля каждого члена сельского прихода в разверстываемой сумме тальи должна была уменьшиться, и крестьянство действительно получило бы некоторое облегчение. Но имеющиеся данные заставляют сомневаться в выполнении этих эдиктов.[206] Далее, по ордонансу 1595 г. запрещалось отбирать от крестьян за неплатеж тальи скот и сельскохозяйственный инвентарь.[207] Однако, когда оказалось, что это вызвало большие трудности в сборе налога, Королевский совет разрешил не только пренебречь эдиктом, но даже арестовывать неисправных налогоплательщиков.[208] Следовательно, намерения правительства даже в тех скромных размерах, в которых они были задуманы, не получили на практике применения.

Если прямой налог, талья, находился после 1603 г. на более или менее стабильном уровне, то все косвенные налоги значительно возросли, особенно габель и эд. Хотя некоторую долю в возросшей сумме дохода от косвенных налогов следует отнести за счет прижимистой политики Сюлли в отношении откупщиков, все же повышение косвенных налогов не могло не отразиться на положении всех беднейших слоев населения, которые в силу самой природы косвенных налогов всегда страдают от них больше, чем обеспеченные классы. Кроме того, метод взимания наиболее ненавистного всем соляного налога, произвол агентов откупщиков, выколачивавших из народа последние гроши, ложился опять-таки тяжелее всего на незащищенное сельское население.

В итоге налоговой политики Генриха IV в отношении крестьянства общая сумма всех налогов возросла, стабилизирована была одна талья, косвенные же налоги значительно увеличены. Меры, направленные к увеличению числа налогоплательщиков, оказались неэффективными. К этому следует добавить, что предпринятые королем операции по осушению болот и насаждению шелководства требовали таких затрат, которые подавляющая масса крестьян была неспособна вынести.

Следовательно, государство ограничилось минимумом усилий. Возрождение сельского хозяйства после тягот и разрухи гражданских войн было результатом не столько опеки правительства, сколько замечательного трудолюбия французского крестьянства, получившего возможность несколько повысить продуктивность и товарность своего хозяйства. Однако общие условия его существования в начале XVII в. препятствовали всякому значительному и коренному улучшению его положения в целом. Сочетание феодальных пережитков с медленным развитием процесса первоначального накопления, создавая для французского крестьянства двойные тиски, чрезвычайно ухудшало судьбу беднейших его слоев, экспроприируя их или держа в нищете, на грани экспроприации. При таких обстоятельствах беднейшая часть крестьянства крайне настороженно реагировала на всякое, даже незначительное увеличение налогов, а вся масса крестьянства в целом могла вынести лишь умеренный их рост. Эти факты очень существенны для понимания положения крестьянства как непосредственно после смерти Генриха IV, так и в период правления Ришелье.

Прогрессирующее обнищание основной массы крестьянства препятствовало повышению продуктивности сельского хозяйства. К началу XVII в. это стало настолько широко распространенным явлением, что не могло не привлечь внимания современников. «Наши крестьяне, — пишет Монкретьен, — вырождаются и положение их день ото дня становится хуже. Это отражается равным образом и на земле и притом по нашей вине… Не следует в этом винить ни погоду, ни зловредное воздействие небесных светил… настоящей причиной неплодородности нашей земли является бедность крестьян».[209] У того же автора мы находим интересные указания на массовую эмиграцию французских крестьян в Испанию, в плодородные окрестности Валенсии, Мурсии, Севильи и Гренады, опустевшие после изгнания морисков в начале XVII в. Испанские гранды сдавали свои земли в аренду французским эмигрантам, снабжая их скотом и инвентарем, причем арендная плата была значительно ниже, чем во Франции. По словам Монкретьена, общее число эмигрантов составляло в его время около 200 тысяч.[210] Эта огромная для тою времени цифра может до некоторой степени объяснить слабость заморской французской колонизации в ту пору.

Крестьянство было единственным последовательно антифеодальным классом. Этим все сказано. В силу этого у него не могло быть никаких, даже временных, политических союзов ни со знатью, ни со всеми группами дворянства. Ни Гизы, ни гугенотские вожди не имели во время религиозных войн связи с крестьянством. Буржуазия даже и не пыталась возглавлять антифеодальные движения крестьян. Она чувствовала себя более или менее уверенно только внутри крепких стен своих городов, где она еще могла удерживать народные массы в повиновении. За пределами этих стен начинался другой социальный мир, во внутренней борьбе которого она не рисковала принимать участия. Разумеется, экономическое воздействие буржуазии на феодальную деревню было огромно. Но сознательное отношение буржуазии к крестьянским восстаниям всегда было, по сути дела, отрицательным. Справиться с крестьянскими волнениями у нее не было возможности, ибо усмирять их при помощи единственной силы, находившейся под влиянием буржуазии, т. е. плебейства, было невозможно, а буржуазная городская милиция была для этого слаба. Кроме того, эти волнения оказывали опасное для буржуазии заразительное воздействие на массы городского населения. А с тех пор, как буржуазия стала внедряться в сельскую округу, скупая цензивы и фьефы, т. е. с тех пор, как крестьянские восстания стали угрожать ее имуществу, когда она стала дрожать за целость своих прибыльных мыз и виноградников, ее враждебное отношение к борьбе крестьянства могло только усилиться. И действительно, конкретная история крестьянских восстаний XVI в. показывает, что на всех этапах буржуазия не только не возглавляла, но и не поддерживала их. Иначе относились к ним плебейские массы. Плебейство и сочувствовало и поддерживало крестьянские восстания. Однако эта поддержка бывала по большей части пассивной. Каждый из союзников имел не только свои сферы интересов, но в силу специфики налогового обложения в разной мере страдал от тех или иных налогов, бывших, в подавляющем числе случаев, основной причиной крестьянских и плебейских восстаний. Поэтому плебейские и крестьянские восстания далеко не всегда совпадали во времени и в пространстве. Кроме того, в XVI в. плебейские массы находились еще под сильным влиянием не только буржуазии, но и феодальной знати, их борьба была отягощена и затуманена религиозной идеологией. Требования же и программа крестьянства более непосредственно отражали его классовые интересы, состоявшие в ликвидации феодальной эксплуатации как таковой. Социально-экономические чаяния крестьянства предвосхищали строй буржуазною общества, и вся борьба крестьянства против феодальной эксплуатации объективно способствовала разрушению последней и укреплению буржуазных отношений.

Вступая по мере развития товарности своего хозяйства во все обострявшиеся противоречия со всей феодальной системой в целом, которая лежала на крестьянском хозяйстве, как бремя, иссушавшее все его соки, крестьянство постепенно уточняло свою программу. В XVI в. она обычно содержала требования отмены новых налогов при оставлении феодальных поборов на прежнем уровне. Однако в условиях бурной революции цен эти умеренные, казалось бы, требования означали на деле такое значительное реальное понижение эксплуатации, которое практически свело бы ее к минимуму. Поэтому рассмотрение требований крестьянства на фоне конкретной исторической обстановки приводит к выводу, что их истинное значение было гораздо большим, чем это может показаться на первый взгляд.[211] Результатом крестьянских восстаний XVI в. было прекращение феодальной реакции в деревне. Сеньериальная рента осталась на прежнем, т. е. реально сниженном, уровне. Но, оттеснив родовитое дворянство на задний план, сильное абсолютистское государство само стало главным эксплуататором феодально-зависимых крестьян. В то же время оно не только не препятствовало развитию новодворянского землевладения, но способствовало ему, разоряя непомерными налогами беднейших крестьян, экспроприация которых была базой нового землевладения. Поэтому естественно, что сопротивление крестьянства должно было в XVII в. принимать все более и более отчетливый характер антиналоговых движений. Тем самым крестьянские движения стали обращаться против феодально-абсолютистского государства в целом и угрожать самому его существованию.

Социально-экономические отношения во Франции в начале XVII в. отличались чрезвычайной сложностью и пестротой. При этом следует подчеркнуть деление французского общества на две основные части. В одну из них входили различные группы, составлявшие господствующий класс. В то время они представляли собой преобладающую силу, но не в них было будущее страны. Это был класс в целом обреченный. Он распадался на враждовавшие между собой фракции, из которых феодальная знать, родовитое дворянство и высшее духовенство были сословиями реакционными, а новое дворянство и высшее чиновничество еще не до конца исчерпали свои относительно прогрессивные возможности и служили опорой крепнущему абсолютизму. Но и они должны были в недалеком будущем утратить свою относительную прогрессивность. Борьба этих внутриклассовых группировок отражала процесс складывания дворянского класса эпохи абсолютизма, класса, формировавшегося из средневекового рыцарского сословия и одворянившихся слоев буржуазии. Это была борьба за распределение феодальной ренты, за власть и могущество, и совершенно естественно, что перевес должен был оказаться на стороне новых элементов, сумевших приспособиться к изменившимся экономическим условиям и осуществлявших в своем хозяйствовании формы эксплуатации, переходные к капиталистическим.

Другую часть составляли буржуазия, плебейство и крестьянство, в которых было воплощено будущее страны. Только они своей незаметной повседневной работой активно разрушали устои феодального общества, подготовляя его переход на следующую, более высокую стадию развития. Разумеется, их роль в этом процессе была неодинакова, как неодинаково было в ту пору их отношение к господствующему феодальному строю. Трудовой народ городов и деревень стремился вовсе сбросить со своих плеч тяжкое ярмо эксплуатации. Буржуазия же, сама будучи эксплуататорским классом, пока еще приспособлялась к существующему режиму, находя в нем поддержку своей экономической деятельности и используя его силу для утверждения своей власти над наемными рабочими. Поэтому политический союз этих прогрессивных сил был в ту пору еще невозможен. Крестьянство и плебейство одни вели борьбу с абсолютистским государством, и это обрекало их на новые и новые поражения. Однако следует подчеркнуть, что эта упорная, борьба не допускала возврата к старым, уже изжитым отношениям и способствовала, таким образом, их дальнейшему разрушению.