Франция в начале XVII века (1610–1620 гг.)

Глава VII. Правление Люина (1617–1620)

ризвав в Королевский совет старых авторитетных министров своего отца, Людовик XIII еще больше укрепил свою популярность.[1048] Старые советники имели репутацию осторожных политиков, стремившихся избежать острых столкновений и смут, а их отставка во время правления д'Анкра привлекла к ним всеобщую симпатию. Присутствие Вильруа, Жанена, Силлери и Дювера в Королевском совете было расценено как возвращение к политике Генриха IV, знаменовавшей внутренний мир, в котором больше всего нуждалась измученная междоусобицей и истерзанная грабежами солдатчины страна.[1049]

Для упрочения мира требовалось разрешить несколько неотложных задач — принудить грандов к повиновению, покончить с гугенотской конференцией в Ларошели, освободить страну от всех войск, восстановить международный престиж Франции и противодействовать агрессии Испании в северной Италии.

Настоящим правителем Франции стал не король и не старые министры, а Люин. Получив в дар все личное имущество д'Анкра и часть его должностей, породнившись с аристократическими семьями, он оказался самым богатым и могущественным человеком во Франции, подчинив Людовика XIII своему влиянию. Но в своей политике, внешней и внутренней, он широко использовал (особенно на первых порах) опыт, связи и знания старых министров.[1050]

Почти все принцы один за другим явились в Париж и выразили королю свою покорность.[1051] Смерть д'Анкра лишила их того лозунга, который один давал им популярность и силу.[1052] Охватившая страну радость при известии о конце ненавистного всем итальянца в один час сделала их генералами без армий.[1053] Поэтому принцам ничего не оставалось делать, кроме как ехать в Париж.[1054] Нужно думать, что, узнав о составе нового правительства, они сразу же поняли, что остались в дураках. Но для организации новой войны необходимо было время.

Неожиданный исход событий поставил в затруднительное положение и Ларошельскую конференцию гугенотов: она оказалась в полном одиночестве и в более чем трудной роли мятежника в замиренном государстве. Она послала к королю депутацию с изъявлениями покорности, но король отказал в аудиенции, а при дворе депутатам посоветовали незаметно распустить конференцию, что и было сделано.[1055] Покорность королю пришлось выражать депутатам от национального синода гугенотских церквей.[1056]

Наиболее трудной задачей был роспуск войск, так как на это нужны были большие деньги. На шампанской границе стояли набранные для принцев рейтары, которые не желали оттуда уходить, не получив следуемых им по контракту денег (200 тыс. ливров), и угрожали грабежом французских территорий.[1057] Гизу было приказано отогнать их от границ,[1058] а затем распустить часть своей армии, расставив другую часть по пограничным крепостям. Необходимо было расплатиться и с набранными Шомбером ландскнехтами.[1059] На все это ушло около полутора миллионов ливров, что еще больше увеличило дефицит в бюджете. Но все же, пока что, народ получил облегчение; в деревнях не стало войск, а города перестали нести стражу и караулы.[1060]

Но этого было недостаточно. Важнейшей задачей в тот момент было пресечение возможности новой войны. Для этого требовалось хоть в какой-то мере удовлетворить притязания родовитого дворянства, а также восстановить равновесие в бюджете, т. е. изыскать средства на покрытие долгов, и притом без увеличения налогов. Правительство немедленно приступило к предварительной работе. Было запрошено мнение влиятельных лиц по вопросу о созыве совещания, которое должно было обсудить конкретный план реформ. Дюплесси-Морне предложил создать специальную комиссию, которая подготовила бы материал, а затем созвать собрание нотаблей.[1061] По-видимому, так и было сделано, ибо собранию нотаблей был предложен уже выработанный список предполагавшихся реформ, на которые нотабли должны были дать ответ.[1062]

Однако чрезвычайные события в северной Италии помешали быстрому созыву совещания, и оно состоялось только в декабре. В течение лета и осени почти все внимание правительства было поглощено итальянскими делами.[1063]

Ранней весной 1617 г. для Испании наступила, казалось, самая благоприятная пора осуществить свои агрессивные планы и использовать распри во Франции для захвата Монферрата и Мантуи. Милан, «ключ всей испанской монархии»,[1064] был центром, откуда исходила эта агрессия. В апреле миланский губернатор открыл военные действия.[1065]

В ответ новое французское правительство объявило всем своим и иностранным послам, что Франция теперь достаточно сильна и будет помогать своим попавшим в беду союзникам, т. е. Савойе и Венеции. Одновременно оно предложило враждующим сторонам прервать военные действия и начать переговоры. Предвидя, однако, со стороны Испании проволочки, а возможно и отказ, король приказал нескольким полкам расположиться у самой границы Савойи, чтобы «утешить этой демонстрацией» герцога Савойского и «расположить испанцев к примирению».[1066] Но правительство отнюдь не желало ввязываться в войну, на которую не было никаких средств и которая была очень опасна для неокрепшей еще власти.

Несомненно, Испания учла это обстоятельство и, невзирая на заявление Людовика XIII и его посла, начала в конце мая осаду Верчелли. Тогда французское правительство изменило — план действий. На торжественном заседании Королевского совета в присутствии грандов и коронных чинов было принято решение о посылке герцогу Савойскому 12-тысячной армии под началом Ледигьера и д'Оверня, а Вильруа обвинил испанского посла в том, что именно он является «причиной всего зла, поскольку он изобразил своему королю Францию настолько слабой и расстроенной, что внушил ему мысль о возможности предпринять любые действия».[1067] Кроме того, Людовик XIII разрешил своим подданным служить в савойской армии, и герцог нанял целые полки из числа подлежавших роспуску, а также провел во Франции широкую вербовку. Масса родовитого дворянства, оказавшегося не у дел после окончания гражданской войны, с восторгом ринулась в Савойю, армия которой в короткий срок выросла до 20 тыс., а затем была еще усилена шомберовскими ландскнехтами.[1068] Таким путем французское правительство одним ударом убило двух зайцев. Не оно, а Савойя оплачивала французскую армию, сражавшуюся под савойскими знаменами, в силу чего не было формальных причин для разрыва франко-испанского союза. Вместе с тем Франция оказалась избавленной (хотя бы временно) от массы родовитого дворянства, которое, по словам Вильруа, от праздности и без войны становится нетерпеливым, в силу чего «для предотвращения внутренней смуты очень желательна хорошая внешняя война» (bonne guerre estrangere).[1069]

После взятия Верчелли испанцы намеревались начать осаду Асти, но с помощью французской кавалерии Ледигьер быстро разбил лучшие части испанской армии. Этот успех Савойи лишил Испанию охоты продолжать войну, и она согласна была пойти на переговоры. Савойя и Венеция желали большего, а именно полной ликвидации испанской опасности при помощи французской армии. Но это не входило в планы французского правительства. Оно стремилось всего лишь к восстановлению нарушенного равновесия и боялось развязать большую войну, к которой не было подготовлено. Поэтому оно оказало на своих союзников соответствующее давление и заставило их принять предложенные Испанией условия перемирия в Пьемонте, в Истрии и во Фриуле. Когда же Ледигьер вместе с герцогом Савойским предпринял было атаку на миланскую территорию, то был отозван со своей армией на границу Дофинэ.[1070] В конце августа в Париже состоялась, наконец, конференция всех заинтересованных держав, которую в свое время проектировал созвать Ришелье. На ней были выработаны предварительные условия мира между Испанией и Савойей, Венецией и Фердинандом. Все захваченные во время войны пункты должны были быть возвращены. На основе этих условий в Павии был заключен 9 октября (при посредничестве Франции) мир между Савойей и Миланом, причем поручителем за его выполнение являлся французский король.[1071] Правда, как на востоке, так и на западе северной Италии еще долго продолжались конфликты и военные действия, и лишь к середине 1618 г. наступило умиротворение, которое вскоре вновь оказалось под ударом в связи с начавшейся Тридцатилетней войной. Все же на одном из самых опасных (в смысле обостренности противоречий) участков, в северной Италии, был восстановлен status quo ante, что и составляло в тот момент основную цель французской дипломатии.

В Германии весь комплекс внутренних и внешних противоречий, приведших эту страну и Европу к Тридцатилетней войне, затрагивал интересы Франции самым непосредственным образом. Убийство д'Анкра и ликвидация междоусобицы произвели надлежащее впечатление на германских князей. От угроз они перешли к поздравлениям.[1072] Гейльброннское совещание членов Унии продлило свой союз, несмотря на требование императора о его прекращении.[1073] Возобновились связи Франции с германскими протестантами. Испания оказалась в проигрыше и по весьма важному вопросу о наследовании императорской короны. Правитель испанских Нидерландов Альберт был отстранен, и с лета 1617 г. начались церемонии избрания Фердинанда королем входивших в империю королевств, что в конечном счёте должно было сделать его императором после смерти Матвея.[1074]

Итак, к концу 1617 г., впервые за несколько лет, международная обстановка складывалась для Франции вполне благоприятно. В этом большую роль сыграло прекращение внутренней войны.

Собрание нотаблей открылось 4 декабря 1617 г. в Руане. После смерти д'Анкра наместничество в Нормандии перешло к Люину, и поездка короля в Руан была весьма нужна для окончательного укрепления престижа нового правительства в самой богатой из всех французских провинций.

Состав собрания был следующим. Духовенство было представлено виднейшими прелатами — 11 архиепископами и епископами. В число представителей дворянства входили 4 гугенота (в том числе Дюплесси-Морне), известных своей лояльностью. Прочие дворяне (9 человек) были по большей части видными офицерами и придворными. Чиновничество состояло из первых президентов и генеральных прокуроров всех верховных судов (столичных и провинциальных) и купеческого старшины Парижа. Общее число чиновников (27) превосходило число прелатов и дворян, вместе взятых. Короля сопровождали кардиналы, маршалы и принцы, но в работе нотаблей они не участвовали.

На открытии собрания королем и канцлером были произнесены соответствующие речи. Однако работа собрания смогла начаться только 9 декабря, так как пять дней длился ожесточенный спор между дворянами и чиновниками, грозивший сорвать ассамблею. Дворянство оскорбилось тем, что между ним и чиновничеством не было соблюдено надлежащей разницы при размещении депутатов, и дворяне оказались рассаженными не то что вровень, но даже ниже чиновников. Дворяне не желали участвовать в заседаниях, пока чиновникам не будет отведено место, полагающееся им как третьему сословию. Чиновники решительно возражали, заявляя, что они ни в коем случае не входят в третье сословие,[1075] что их профессия — дворянская, и многие из них происходят из древних дворянских домов, что в Генеральных штатах они никогда не участвуют и по своему положению в королевстве являются судьями дворян, а посему несогласны уступить свое первенство. Дворяне обратились к королю, жалуясь, что чиновники претендуют уже на первое место и в королевстве и среди нотаблей. Так как чиновники тоже не соглашались приступить к работе, пока не будет разрешен этот конфликт, король приказал разместить депутатов так, чтобы все сословия были расположены примерно одинаково и ни одно не могло жаловаться. Тем самым в разрешении этого местнического спора правительство как бы признало равенство трех фракций господствующего класса — духовенства, военного родовитого дворянства и чиновничества и не согласилось с точкой зрения родовитого дворянства.[1076] Кроме того, было предложено при голосовании начинать сбор голосов с того сословия, к сфере ведения которого относился рассматриваемый вопрос. А поскольку большинство вопросов относилось к юстиции и финансам, то фактически чиновничество играло на этом собрании нотаблей ведущую роль.

Король передал нотаблям список из 20 пунктов, содержавших проект реформ.[1077] Cобрание обсудило их и 26 декабря передало королю свое мнение по каждому из пунктов.[1078] Первым и важнейшим вопросом была реформа Королевского совета. Прежде всего король запросил мнение ассамблеи по поводу состава и организации тайного (т. е. руководящего) совета. Нотабли ответили, что просят оставить его в том виде, в каком он существует. Этот ответ означал утверждение действующего порядка и отказ грандам в их притязаниях на руководящую роль в правительстве. Далее были рассмотрены состав и организация всех прочих секций Совета (совет депеш, судебная палата, совет по финансовым делам). Нотабли согласились с предложенным проектом реформ и утвердили также новый совет по военным делам, куда должны были войти принцы, маршалы и губернаторы. При этом собрание просило короля сократить по возможности число членов советов и не давать больше откупщикам скидок по откупам.

Затем следовали пункты (3–5) о сокращении расходов. Нотабли приветствовали предложенное сокращение армии и гарнизонов до размеров мирного времени при Генрихе IV и сокращение пенсий с 6 до 3 млн. ливров, а даров — до 500 тыс. ливров. Нотабли согласились также на отобрание налоговых привилегий у мелких финансовых чиновников и просили короля не предоставлять более дворянского звания мэрам и эшевенам городов. Они поддержали проект запрещения всех форм продажности и наследственности военных, придворных и церковных должностей, равно как и запрещение кому бы то ни было иметь артиллерию и вооружение[1079] и сноситься с иностранными государствами.

Последние пункты проекта (15–20), касавшиеся упорядочения судопроизводства, реформ в парламентах и отмены полетты, вызвали возражения нотаблей. Они выступили против создания постоянной разъездной комиссии, которая должна была бы контролировать деятельность парламентов. Они возражали и против проекта систематических и повсеместных разъездов докладчиков (maîtres des requêtes), заявив, что это означает «создание в королевстве новой исполнительной власти».[1080] Наконец, по поводу самого важного для чиновничества вопроса — о полетте — нотабли умышленно не дали никакого ответа. Проект предусматривал отмену полетты и содержал просьбу изыскать новый источник для замены поступавших от полетты доходов. В ответ на эти пункты нотабли, умолчав о полетте, попросили лишь уничтожить все должности, созданные с 1576 г., а по поводу изыскания средств предложили Королевскому совету самому разрешить это затруднение, но при этом не увеличивать налогов.[1081]

Этому замаскированному отказу предшествовали следующие события. В конце ноября верховные суды во главе с Парижским парламентом послали к королю депутатов с просьбами сохранить полетту. После многих переговоров король ответил отказом, несмотря на то, что депутации указывали на благотворные результаты полетты, т. е. верность чиновников престолу во время только что закончившихся войн, и заявляли, что если полетта будет отменена, война неизбежно возобновится. Правительство отвергло также компромиссный проект, выдвинутый чиновниками и заключавшийся в том, что полетта должна была остаться только у тех, кто получил должность до 31 декабря 1617 г.[1082] Впрочем король обещал вдовам и наследникам тех чиновников, чья служба отличалась верностью и лояльностью, возмещать частично или полностью стоимость должности, если по новому порядку они должны были ее потерять.[1083]

Отмена полетты вызвала во всех слоях населения, за исключением чиновничества, полное одобрение.[1084] Как и в начале 1615 г., т. е. во время Генеральных штатов, когда полетта была временно отменена, рыночные цены на должности значительно снизились, и материальные интересы чиновников были сильно ущемлены.[1085]

Отказом помочь правительству в изыскании новых источников доходов взамен отмены полетты нотабли в значительной степени подорвали возможность осуществления запроектированных реформ. В докладе Жанена, прочитанном на собрании 14 декабря, была обрисована яркая картина жалкого состояния государственной казны. Общая сумма экстраординарных расходов, вызванных многими годами неурядиц, достигла огромной цифры в 30 млн. ливров, не считая недобора в поступлениях налогов. Под будущие поступления 1617–1620 гг. правительство взяло уже займов на 4 млн. ливров. Сбалансировать бюджет можно было только путем значительных сокращений расходов на армию и на содержание двора.[1086] Но эта мера должна была сильнее всего ударить по родовитому дворянству, и ущерб, нанесенный ею, вряд ли мог быть компенсирован отменой полетты. Поэтому, по сути дела, нотабли не оказали правительству никакой существенной помощи (за вычетом утверждения состава тайного совета без включения в него грандов), а по вопросам судебных и отчасти финансовых реформ даже затруднили политику правительства. Это противодействие задуманным реформам осуществлялось на основе чисто кастовой своекорыстной позиции высшего чиновничества, желавшего обеспечить свои вложенные в должности огромные деньги и сохранить за собой монополию на административно-судебную власть.

Содержание дебатов на собрании нотаблей держалось в секрете, и широкой публике стали известны лишь отмена полетты и чрезвычайное сокращение армии, коснувшееся даже гвардейских полков.[1087]

28 декабря на торжественном заседании нотабли доложили королю о проделанной работе и о своих ответах на предложенные их вниманию вопросы. Король просил их переехать в Париж, куда и сам вернулся со всем двором. Еще раз приняв нотаблей в январе 1618 г., он распустил их по домам.[1088] Никакого ордонанса не последовало, да он и не был нужен, ибо все можно было осуществить в рабочем порядке силами Королевского совета.

В декабре 1617 г., во время работы нотаблей, умер Вильруа. Все современники отнеслись к его смерти как к большой потере и воздали должное его энергии и государственным и дипломатическим талантам.[1089] Несомненно, что это сожаление было тем искреннее, что Вильруа действительно был самым авторитетным из числа старых министров и мог бы оказать Людовику XIII и Люину важную помощь.

Оценивая итоги собрания нотаблей и план реформ, задуманных правительством, необходимо признать, что упразднением полетты и значительным сокращением расходов была намечена, в основном, правильная линия на укрепление абсолютизма. Но все же в этих реформах крылось неустранимое в тот момент противоречие. Сокращение армии должно было оставить за бортом многих дворян,[1090] у которых далеко не всегда имелись средства на покупку должностей, хотя бы и сильно подешевевших. Следовательно, знать снова могла рассчитывать на свою клиентелу. Вместе с тем отмена полетты вызвала недовольство всего чиновничества в целом. Таким образом, возможность новой войны отнюдь не была ликвидирована, тем более что гранды присмирели лишь на время. Однако своим намерением сократить расходы и не увеличивать налоги правительство рассчитывало приобрести популярность в широких массах населения и вследствие этого ослабить пагубные последствия борьбы господствующих сословий между собой. Эта борьба чрезвычайно мешала укреплению абсолютизма как внутри страны, так и вовне. Сокращая армию и придворные штаты, правительство ущемляло материальные интересы феодальной знати и реакционного родовитого дворянства, стремившегося к привольному существованию за счет казны, но оно охраняло коренные интересы и доходы всего дворянства, в частности тем, что отказывалось от повышения налогов. Оно не было бы настоящим абсолютистским правительством (т. е. властью, учитывающей также и интересы буржуазии), если бы стало безоговорочно защищать интересы лишь реакционных феодальных сословий. Что касается частичного ущемления интересов чиновничества (в основном нового дворянства), т. е. отмены полетты, то правительство все же постаралось несколько смягчить эту меру. Сокращая как чрезмерные привилегии одной фракции господствующего класса (чиновничества), так и централизованное «кормление» другой его части (знати и родовитого дворянства), оно пыталось укрепить финансовое положение государства и предотвратить народные восстания.

Не следует также забывать, что в исследуемый период перед французским правительством стояла еще одна задача: ликвидация политической самостоятельности гугенотов. Смута несколько отодвинула выполнение этой задачи, но, с другой стороны, она же наглядно показала ее необходимость. Без разрешения этой трудной задачи не могло быть достигнуто укрепление национального единства Франции, не могла быть достигнута победа над Габсбургами. Уже в 1619–1620 гг. необходимость ликвидации гугенотского «государства в государстве» приобрела первоочередную важность.

1618 г. был для народа первым спокойным годом после четырех лет почти беспрерывной войны. Но в господствующих сословиях реформы вызвали большое недовольство (plaintes, crieries, murmures, mécontentements). Особенно роптало дворянство, лишившееся большей части пенсий, даров, жалований, гарнизонов и других доходов, которые оно привыкло вытягивать из короля или из народа. Недовольство выливалось в осуждение политики министров и Люина, в насмешки и издевательства над ними, которые дворяне усердно распространяли среди простого народа, стремясь вызвать и у него такую же реакцию.[1091] Но король не желал менять раз принятой линии и подчеркивал это в письмах к своим послам.[1092]

В течение февраля — марта ободренные этой обстановкой начинают поднимать голову гранды. Зреют заговоры, ставящие себе целью освобождение из тюрьмы принца Конде или освобождение Марии Медичи из-под домашнего ареста в блуасском замке. Грандам нужен был хоть какой-нибудь более или менее основательный предлог, хоть какое-то имя, которое могло бы послужить знаменем и лозунгом для их мятежа. Без такого предлога, без «законного» предводителя их выступление не могло иметь никакого успеха.

Заговоры были раскрыты. Несколько памфлетистов, состоявших на службе у принцев, поплатилось жизнью за свои книжонки, «обличавшие» произвол Люина; остальные — попали в Бастилию. Замешанный в одно из дел, Ришелье был выслан вместе с братом и зятем из Франции в Авиньон (на папскую территорию).[1093] Особенно пострадал Барбен, чья жизнь висела на волоске. В конце концов его присудили к вечному изгнанию.[1094] Другим участникам заговоров запрещено было появляться при дворе; некоторых оставили в тюрьме. От Марии Медичи потребовали особого письменного обещания в том, что она не вступит ни в какие сношения с грандами.

Чтобы стать полным хозяином Иль-де-Франса и Парижа, Люин произвел сложную перестановку губернаторов. Он отдал свое наместничество в Нормандии доверенному человеку, будущему воспитателю Гастона Орлеанского, д'Орнано, а принадлежавшее тому губернаторство в сильнейшей крепости юго-запада — Шато-Тромпет (Бордо) — Мэну, который в итоге стал реальным губернатором Гиени.[1095] Люин же получил принадлежавшее до того Мэну губернаторство в Иль-де-Франсе с городами Суассоном, Нуайоном, Шони и Куси.[1096] Значение этих пунктов понятно по той роли, которую они сыграли во время войн 1614–1617 гг. Пожалуй, ни в чем не сказывалась в то время так отчетливо сила феодальной аристократии, как в ее цепком владении губернаторствами. Тот самый Люин, которого гранды честили как наглого узурпатора, был на деле так бессилен перед лицом губернаторов, что и думать не смел об их отставке, а всего лишь с немалым трудом перемещал их. Забегая несколько вперед, отметим, что если владением Иль-де-Франсом Люин обеспечил себе важнейшее в ту пору губернаторство, то, отдав Гиень Мэну, он сам подготовил его будущую измену в 1620 г.

Летом 1618 г. французское правительство добилось с немалым трудом полного замирения Савойи и Милана,[1097] причем королю пришлось поставить Испанию перед дилеммой: мир или поход Людовика XIII в Италию.[1098] Но не только угроза увидеть за Альпами французские знамена повлияла на Испанию. С конца мая началось чешское восстание, и главное внимание Габсбургов приковала к себе Германия. Конфликты в северной Италии временно потеряли свою остроту. Тогда же Франция и Савойя наметили брак принца Cавойского с сестрой Людовика XIII, осуществленный в 1619 г.

Неустойчивая внутренняя и внешняя обстановка не позволили и в 1618 г. довести до конца начатое было присоединение Беарна к Франции. Дело подвигалось черепашьими темпами. Штаты Беарна еще в начале 1617 г. заявили, что «скорее умрут, чем согласятся на возвращение имущества и земель католической церкви». Не желали они и присоединения к Франции, считая Беарн «суверенным государством».[1099] Гугеноты их поддерживали, но не очень активно. Посланного из Парижа комиссара угрозами выгнали из По, и он бежал в Дакс. Хотя Бордосский и Тулузский парламенты зарегистрировали королевский указ о присоединении Беарна к Франции, однако Штаты Беарна заявили, что будут сопротивляться его исполнению с оружием в руках.[1100]

Но в это время правительству было не до Беарна, так как международная обстановка катастрофически ухудшалась. В Голландии был арестован (а затем и казнен) Барневельт, причем все упорные попытки Франции помешать этому остались безуспешными. В Австрии эрцгерцоги арестовали кардинала Клезеля, мешавшего им своей осторожной политикой и стремлением обособиться от Испании. Людовик XIII всеми дипломатическими способами пытался примирить в Германии враждующие стороны,[1101] но разраставшаяся война смела все его усилия. Год кончился с печальными перспективами: в Германии разгоралась война, во Франции зрела новая смута.

Главным ее организатором стал д'Эпернон, начальник пехоты, утверждавший офицеров всех пехотных полков. Поскольку место коннетабля было в те годы вакантно, д'Эпернон являлся самым сильным из всех коронных чинов, по сути дела главнокомандующим армией. Его влияние в среде офицерства (которое все было обязано ему как коронному чину личной клятвой в верности) было таково, что когда он явился в 1617 г. ко двору, навстречу ему выехали все офицеры, находившиеся не только в Париже, но и специально прибывшие для того из гарнизонов Пикардии и Шампани. Свита д'Эпернона при его посещениях Лувра превышала 500 человек.[1102] У него были тесные связи с курфюрстом пфальцским и с принцами Оранскими.[1103] Отношения его с королем и Люином сразу же испортились, так как правительство, естественно, пожелало сократить столь опасную для него власть д'Эпернона и низвести должность начальника пехоты до того положения, до которого уже были низведены прочие коронные чины, т. е. превратить ее в декоративную придворную должность.[1104] Разъяренный этими поползновениями, д'Эпернон позволил себе наглейшую выходку: во время торжественной церковной службы он силой стащил хранителя печати с его места рядом с королем и сам занял это место. После этого скандала ему оставалось лишь одно — удалиться в Мец, откуда ему не разрешали никуда выезжать.[1105]

И вот между Мецем и Блуа, где под «охраной» двух кавалерийских отрядов находилась в замке Мария Медичи, в течение всего 1618 г. шныряли тайные агенты, связавшие, наконец, в один клубок интересы жаждавшего власти д'Эпернона с интересами оскорбленной старой королевы.[1106] В конце января 1619 г. д'Эпернон тайком уехал из Меца и с небольшим отрядом пробрался кружным путем через Бургундию, Овернь и Лимузен в свое другое губернаторство, Ангумуа, поставив короля перед совершившимся фактом. Через несколько дней после его прибытия, ночью 22 февраля Мария Медичи бежала из Блуа и присоединилась к д'Эпернону. На следующий же день было опубликовано ее письмо к королю, в котором она обвиняла Люина в плохом ведении государственных дел.

Люин срочно вызвал из Авиньона Ришелье. Во время пребывания епископа в ссылке за ним, его братом и зятем был установлен тщательный тайный надзор. Из шпионских донесений явствует, что у Ришелье были налажены законспирированные связи с оставшимися во Франции друзьями, и он имел быструю и точную информацию обо всех делах.[1107] В свете этих данных представляется вероятным, что его действия в середине февраля — составление завещания[1108] и расторжение договора на наем дома в Авиньоне, — которые Аното истолковал как акты трагического отчаяния и подготовки к смерти,[1109] являются на деле или подготовкой к бегству в Ангумуа к д'Эпернону, или предвидением скорого вы: зова во Францию. Сам же Аното приводит сведения из враждебных Ришелье источников, которые свидетельствуют (с большой долей вероятности), что, узнав о бегстве Марии Медичи, Ришелье немедленно обратился к Люину с просьбой о возвращении во Францию и предложением своих услуг для примирения короля с матерью.[1110] Наиболее правдоподобная версия состоит в том, что Ришелье знал о заговоре, подготовился к бегству или отъезду и сам предложил себя в миротворцы. Люин же ответил согласием, потому что желал кончить дело именно миром, а не войной.

Каково было соотношение сил короля и принцев, во главе которых встали «обиженные и униженные» фаворитом мать короля и д'Эпернон?

Вожди рассчитывали на всеобщее недовольство грандов (из-за полного оттеснения их от власти) и родовитого дворянства, ущемленного в своих доходах от пенсий, офицерских жалований и т. д.[1111] В письме-манифесте Марии Медичи содержались те же, уже известные по предыдущим годам, требования улучшить управление страной при помощи приглашения в Совет соответствующих лиц.[1112] Появились памфлеты, ратовавшие одни за короля, другие — за грандов. Д'Эпернон и Мария Медичи набирали войска.[1113] К ним присоединились кардинал Гиз, Бульон и сын д'Эпернона, Лавалет, оставшийся в Меце. Эти гранды набирали войска в Шампани и были опасны тем, что занимали восточную границу: Но гугеноты медлили присоединиться к восставшим. Роган остался нейтральным, так как гугенотские города категорически высказались против смуты, а ему самому были обещаны королем «милости».[1114] Несомненно, что вся партия в делом боялась оказаться в таком же нелепом положении, как после убийства д'Анкра. К тому же гугеноты правильно оценили сравнительную слабость сил грандов.

Правительство решило набрать армию; наличие ее должно было помочь ему в заключении мира на более выгодных условиях. Король провел в парламенте два эдикта: о продаже королевских лесов и о так называемых поборах с малой печати (droits' des petits sceaux).[1115] Из всех финансовых мер это были самые осторожные и минимально обременявшие народ.[1116] Часть набранной армии должна была разместиться в Шампани, для прикрытия восточной границы; другая — следовать за королем на запад. Общую численность армии предполагалось довести до 30 тыс. человек. Срочность, с которой набиралась королевская армия, объясняется тем, что было необходимо перехватить большую часть недовольного дворянства и не дать ему завербоваться под знамена Марии Медичи и д'Эпернона.

Все города резко высказались против войны и за мир. Раздражение в Париже, вызванное подготовкой к войне и набором войск, было столь велико, что правительство сочло за лучшее выехать в начале апреля из столицы в Сен-Жермен. В тех городах, где гранды были всевластны (например, в Меце), началось обычное для междоусобицы самоуправство губернаторов и военщины.[1117]

На этот раз главной ареной борьбы должны были стать Ангумуа, Пуату, Лимузен, Гиень, т. е. центральные и юго-западные провинции. Все города в этих провинциях держали сторону правительства, а дворянство Гиени Мэн (который должен был прийти с юга на помощь к королю) привел к покорности довольно оригинальным способом: заставил их поставить свои подписи под обязательством быть верными королю.[1118] Д'Эпернон рассчитывал главным образом на дворянство Ангумуа и Лимузена. Но Шомбер и Мэн опередили его и завербовали местных дворян в королевскую кавалерию, захватив, кроме того, сильную крепость Юзерш и выгнав оттуда гарнизон д'Эпернона.[1119] Снова началась тяжкая пора для горожан и крестьянства этих несчастных провинций: несение стражи и караулов, постоянная угроза нападений, а главное грабежи, грабежи и грабежи солдат, от которых не отставали и офицеры. В Лимузене (где в 1590-х годах разразилось крупное крестьянское восстание так называемых кроканов) появились отряды крестьян, по-прежнему называвшихся кроканами.[1120] Вооруженные тяжелыми старомодными аркебузами, они прятались в лесах и нападали на всех военных, независимо от их принадлежности к той или иной партии.[1121] Самозащита отчаявшегося народа приняла в 1619 г. еще более наглядные формы, чем в 1616 г., когда в Пуату и Они измученное грабежами крестьянство тоже взялось за оружие, чтобы защитить свое имущество.

Параллельно набору войск велись переговоры о мире. К Марии Медичи и д'Эпернону был послан королем только что вернувшийся из северной Италии Бетюн, а также другие, не менее авторитетные лица. Но переговоры подвигались туго. Сперва правительство рассчитывало на то, чтобы разъединить грандов и Марию Медичи.[1122] Однако это не удалось. Действовавший от имени королевы Ришелье имел свою программу, которую стремился провести в полном объеме, на что не соглашались королевские уполномоченные.

Цели д'Эпернона и прочих примкнувших к нему грандов заключались в том, чтобы заставить короля полностью «помириться» с матерью, т. е. дать ей долю власти в правительстве и использовать эту власть в своих интересах, устранив Люина. Учитывая реальное соотношение сил, Ришелье ставил в 1619 г. более ограниченную задачу, а именно: он советовал королеве закрепить за собой свободу и возможность действий в будущем, выторговав у короля «надежное убежище» (demeure seure et libre), т. e. сильно укрепленный город или несколько городов с соответствующими гарнизонами. Сопоставляя в этом плане Анжер и Нант, Ришелье отдавал предпочтение Нанту, ибо этот богатый приморский город с сильной крепостью, снабженной артиллерией, был, несомненно, выгоднее, чем Анжер, так как давал возможность получать морем военную помощь не только из соседних провинций но и из-за границы.[1123] Учитывая это, правительство не желало отдавать Нанта. Видя, что надо применить другие меры, король с армией в 15–16 тыс. человек явился в Орлеан, куда также должен был прибыть с юга Мэн с 10-тысячной армией. Боясь оказаться в тисках между двумя сильными армиями, Мария Медичи и д'Эпернон согласились на условия, предложенные королем.

По мирному договору, заключенному в Ангулеме 30 апреля, королева и ее сторонники получили полное прощение, и правительство обязалось оплатить их военные расходы. Королеве предоставлялась свобода действий и возможность распоряжаться своим огромным имуществом.[1124] Кроме того, она получила губернаторство Анжу с Анжером (отдав за это свое губернаторство в Нормандии) и Пон-де-Се,[1125] а также Шинон в Турени. Явиться в Париж она не пожелала, несомненно, боясь ареста. Таким образом, обе стороны пошли на уступки. Король отдал города, гранды с королевой отказались от Нанта (вернее, им пришлось отказаться, так как невдалеке стояла королевская армия).

Такой мир мог только усилить позиции королевы, за которой стояли гранды. Кроме того, уступки правительства роняли его авторитет. Мир вызвал в стране сильное недовольство, во всем обвиняли Люина.[1126] Оказалось, что и новое правительство с королем во главе не может ликвидировать междоусобицу вооруженной рукой. Почему же король, имея превосходящие силы, пошел на уступки?

Одну из причин этой уступчивости следует искать в международной обстановке. Если и ранее она оказывала сильное воздействие на внутренние дела Франции, то теперь, когда в Германии уже год как шла война, а в северной Италии снова сгущались тучи, французскому правительству все время приходилось оглядываться на своих соседей и сообразовывать свои действия с их делами. Укреплению французского абсолютизма, в основном, мешали внутренние войны, но и международная напряженная обстановка заставляла правительство идти подчас на компромиссы. Оно не могло выдержать борьбу одновременно на два фронта: и внутри и вовне страны.[1127]

Начавшееся в мае 1618 г. чешское восстание было воспринято французским правительством как очень выгодное для него обстоятельство, ослаблявшее Габсбургов. Франция желала оставаться только «зрительницей этой трагедии»[1128] и использовать ее для нажима на Испанию в североитальянских делах. Как император, так и чехи сразу же обратились к Франции. Первый просил Людовика XIII запретить французам служить в армии чехов и вообще не помогать им. Чехи же просили помешать организации помощи императору. Занятая Францией позиция миролюбия и нейтралитета была единственно выгодной для нее позицией.[1129]

При рассмотрении всех последующих событий необходимо учитывать, что французское абсолютистское правительство прежде всего стремилось к укреплению своего могущества внутри страны и в международном масштабе. Однако ослабленное в результате смуты, оно не могло рассчитывать на победу во внешней войне, пока не было хотя бы до известной степени стабилизировано внутреннее положение. Но, разумеется, оно было не в силах целиком приспособить международную обстановку к своей основной задаче, т. е. сперва, без помех с чьей-либо стороны добиться ликвидации внутренней распри, а затем во всеоружии выступить на международной арене с целью оборонять или даже расширять свою территорию. Волей-неволей оно должно было приспособляться к международным отношениям, тем более что коренные национальные враги Франции всячески стремились использовать царившую в стране смуту в своих интересах, а ее союзники оказывали ей помощь и поддержку, руководствуясь также только своими собственными интересами. В конкретной обстановке кануна Тридцатилетней войны, а затем и в первые годы войны это приняло следующую форму.

Для Франции в равной мере было опасно усиление как Габсбургов, так и протестантов. Французский абсолютизм мог получить нужные условия для своего укрепления и роста лишь в обстановке равновесия обеих сил. Он стремился к уничтожению гегемонии Габсбургов путем борьбы с ними и путем поддержки их врагов. Это была главная цель его внешней политики. Но не следует забывать, что правительству приходилось опасаться не только Габсбургов, но и всех европейских кальвинистов. Во Франции существовала сильная и прекрасно вооруженная партия гугенотов, вожди которой — гугенотские гранды всегда стремились использовать эту силу для достижения реакционных целей феодальной знати и родовитого дворянства вообще. Союз принцев с гугенотскими грандами был для правительства очень опасен. «Совершенно ясно, — писал Дюплесси-Морне в 1620 г., — что трудно составить во Франции сильную партию, если в ней не участвуют гугеноты».[1130] Опасность эта возрастала, если в борьбу с правительством гугеноты втягивали в той или иной мере своих иностранных единоверцев (Англию, Голландию, германских князей). Поэтому правительство считало необходимым ускорить ликвидацию гугенотского «государства в государстве» и покончить с его вооруженной силой, поставленной на службу феодальной реакции[1131] и связанной с иностранными государствами. Из этого положения вытекала естественная последовательность политических задач французского абсолютизма. Она заключалась, во-первых, в уничтожении гугенотского «государства в государстве» (без этого нельзя было окончательно пресечь феодальную реакцию); во-вторых, в расправе с ослабленными вследствие этого грандами, т. е. в консолидации внутреннего положения (без этого нельзя было активно вмешиваться во внешнюю войну); в-третьих, в переходе к активной внешней политике, к завоеванию внешнеполитической гегемонии. Эти задачи ясно и кратко перечислены в «Политическом завещании» Ришелье. Но поставил эти задачи не Ришелье. Их выдвинула сама реальная действительность; всякое правительство и до Ришелье пыталось в той или иной мере выполнять их. Но именно на долю кардинала выпала работа по их завершению.

Итак, главным внешним врагом Франции были Габсбурги. Но до той поры, пока гугеноты имели политическую полунезависимость, французскому правительству приходилось следить зорким оком и за протестантами, особенно за германскими князьями и Англией.[1132] Комбинацией этих двух задач — укрепление внутреннего положения и борьба с Габсбургами— определялась политика французского правительства. Сложность ее усугублялась тем, что естественными союзниками Франции в борьбе с Габсбургами были как раз те германские князья, с которыми были связаны гугеноты. Отсюда кажущаяся непоследовательность и даже близорукость французской дипломатии. Но это впечатление обманчиво.

Чешское восстание было сперва выгодно для Франции, так как оно ослабляло императора и, кроме того, затрудняло оказание помощи гугенотам со стороны их германских единоверцев, поскольку главные интересы Унии сосредоточились теперь на Чехии. Французское правительство рассчитывало тем быстрее и легче расправиться со своей гугенотской партией, чем глубже германские протестанты увязали в собственных германских делах. Ведь пока император был слаб, германские князья теряли для Франции свою ценность как члены антигабсбургской коалиции. Они снова приобретали эту ценность лишь при условии изменения положения в пользу Габсбургов. Это была насквозь своекорыстная и двурушническая политика. Ее анализ показывает, что религиозные соображения не являлись главной пружиной европейской дипломатии XVII в. Характерно, что современники это хорошо понимали. Так, в одном интересном памфлете 1620 г. было сказано: «Предлог религии — это ветхий плащ на подкладке. Наружу выставлена забота об общем благе христианского мира, подкрепленная мнимым религиозным рвением, а сквозь все это просвечивает лицемерие и честолюбие».[1133]

Гугеноты прекрасно учитывали влияние международных событий на политику французского правительства по отношению к их партии. Они пристально следили за ходом чешского восстания и за откликами на него в Европе. Впрочем следует заметить, что события в Голландии (борьба Барневельта с Оранским) интересовали их куда больше, да и к судьбе Унии они проявляли тоже больше внимания, чем к чехам. Немецкие протестанты были их старыми, исконными и испытанными союзниками, с чехами же гугеноты были мало связаны. Можно сказать, что заинтересованность гугенотов в успехе чешского восстания была лишь следствием их заинтересованности в судьбе Унии.[1134]

В первую очередь французское правительство использовало чешское восстание для давления на Испанию в североитальянских делах. Оно заставило Испанию вернуть Савойе Верчелли, что означало, наконец, выполнение договора в Павии. Венеция также избавилась от нависшей над ней угрозы, так как Фердинанд должен был устремить главное свое внимание на Чехию. Франция была заинтересована в таком исходе еще и потому, что происки Венеции в Швейцарии (ради найма войск и свободы проходов) шли вразрез с французскими интересами в этой стране.[1135]

Таким образом, чешское восстание способствовало немаловажным успехам французской дипломатии. По отношению же к самой Германии Франция занимала пока выжидательную позицию и советовала императору действовать путем переговоров. Подобной же политики держалась в то время и Уния, главным образом из-за нежелания имперских городов ввязываться в войну.[1136]

По мере развития событий в пользу чехов эта миролюбивая тенденция французского правительства укреплялась все больше и больше. Чрезмерное усиление протестантов совсем не входило в его планы. Оно стремилось к локализации конфликта в восточных областях Империи, ибо активная поддержка той или иной стороны другими государствами должна была превратить этот конфликт во всеевропейскую войну, которая была тогда для Франции совсем нежелательна.[1137] Но неумолимая логика событий ломала эти планы и расчеты французского правительства. Летом 1619 г., т. е. уже через год, стало ясно, что «германские дела принимают вид затяжной и опасной распри и даже больше — всеобщего смятения, которое весьма суровым образом отразится на соседних государствах».[1138] Снова обострилось положение в северной Италии и в Швейцарии; война в Германии привлекла к себе главное внимание испанского правительства и поставила ребром вопрос о переправе туда из Италии испанских войск,[1139] ибо Венеция отказалась пропустить их через свою территорию.[1140] Тогда Испания начала агрессивные действия в долине Вальтелины[1141] (в качестве коммуникации между испанскими и австрийскими владениями, приобретавшей огромное стратегическое значение), что в дальнейшем привело к острому франко-испанскому конфликту.

Легко себе представить, какую тревогу вызвала в. государствах актигабсбургского лагеря новая война во Франции (март 1619 г.) и как тяжело могла она отразиться на их положении. Хотя на этот раз французское правительство сразу же заявило, что по-прежнему будет поддерживать своих союзников несмотря ни на что,[1142] но такое обещание могло оказаться невыполнимым. Последовавшая вскоре смерть императора Матвея еще больше осложнила обстановку.[1143] Именно поэтому французское правительство было в высшей степени заинтересовано в скорейшем прекращении внутренней войны.[1144] Оно официально объявило о своем намерении предложить посредничество для мирного урегулирования германских дел.[1145] Уступчивость в переговорах с Марией Медичи оно мотивировало своей твердой миролюбивой линией в международных делах.

Такова была первая причина поспешности, с которой Люин заключил мир с грандами.[1146] Правительству нужно было обезопасить свой тыл на случай осложнений в Германии. Второй причиной поспешности были дурные вести из Лангедока, где Монморанси снова собирался организовывать «третью партию».[1147] Это были непосредственные причины, заставившие заключить мир в срочном порядке, хотя бы и ценой некоторых уступок. Но под ними в основе лежала та же коренная причина, что и ранее: разжигание войны, ее развертывание вширь и вглубь, неизбежно должно было вывести на первый план народные массы. Не видя конца междоусобице, народ взялся бы за оружие, чтобы защититься от грабежей, насилий и разбоя. Это был бы первый шаг восстания.

Заключив мир с матерью, Людовик, XIII дал за границу соответствующую информацию, изобразив его как свою победу, и снова подтвердил свое намерение не давать Испании никаких поблажек.[1148]

В начале сентября в Туре состоялось торжественное свидание короля с Марией Медичи, которое должно было положить конец слухам о непрочности мира. Затем Мария Медичи отправилась в Анжер.

Вскоре Конде был выпущен на свободу и введен в Королевский совет.[1149] Этим правительство отняло у феодальной знати все предлоги и лозунги для возобновления смуты. Грандам стало не за кого «заступаться»: Конде и Мария Медичи были на свободе, а принц был даже допущен к государственным делам.

Смута 1619 г., четвертая за пять лет, была краткой и ограниченной по масштабам. Она происходила при той же расстановке классовых сил, что и предыдущие. Города твердо стояли за короля. Родовитое дворянство, ущемленное сокращением пенсий и армий, опять отправилось искать службы в войсках знати. Но король сумел расширить свои военные контингенты скорее, чем смогли это сделать гранды, и большинство родовитых дворян оказалось «на стороне» правительства. Чиновничество хотя и было «обижено» отменой полетты, но из-за краткости смуты не успело в нее вмешаться. Кроме того, на этот раз у принцев не было ни одного лозунга, способного хоть в какой-то мере увлечь массы. Как и в 1614 г., народ остался равнодушен к их выступлению. Но разорявшая его нескончаемая междоусобица раздражала его все больше и больше, и он негодовал на правительство, которое не могло привести к покорности разбойную знать и дворянство. Вооруженное сопротивление, оказанное крестьянством Лимузена войскам всех партий, было грозным симптомом.

Поэтому мирный договор 1619 г. не может быть определен как поражение правительства и победа грандов. Быстрым замирением правительство обезопасило себя как от опасного расширения распри, так и от международных осложнений. Кроме того, оно извлекло полезные для себя уроки. Бегство Марии Медичи было для Люина полной неожиданностью[1150] и застало правительство врасплох. Последнее смогло также на практике проверить пользу или вред для себя проведенных им мероприятий, т. е. отмены полетты и сокращения пенсий и армии.

Летом 1619 г. германские дела осложнились настолько, что потребовали максимального внимания к себе со стороны всех европейских государств. Основная линия французской дипломатии осталась прежней. «Вместе с протестантами, — писал Пюизье 7 августа, — мы заинтересованы в том, чтобы помешать усилению Австрийского дома, однако такими средствами, которые помогут сохранению католической религии». Франция всячески стремится ослабить Испанию, «но незаметно (insensiblement), не вызывая в умах смятения и ожесточения».[1151] Этот «незаметный» образ действий применялся также и к протестантам, которых ни в коем случае не следовало раздражать, чтобы не дать им случая обвинить французское правительство в испанофильстве. Надлежало «ловко проскользнуть между обеими партиями и способствовать тем самым общественному благу».[1152]

Франция не препятствовала избранию Фердинанда императором, так как эта кандидатура была для нее (по сравнению с эрцгерцогом Альбертом или герцогом Савойским) наименьшим злом и поскольку она не хотела усиления протестантов.[1153] Последнее было особенно важно, потому что отношения правительства с гугенотами грозили осложнениями.

В конце сентября в Лудене открылась очередная гугенотская конференция. Уния германских протестантских князей еще ранее пыталась прощупать почву насчет возможной помощи себе со стороны гугенотов; было предложено поставить этот вопрос на конференции.[1154] Кроме того, правительство имело все основания опасаться союза конференции с Яковом I, чья политика в Германии была тесно связана с расчетом на восстание гугенотов во Франции. Яков I был уверен, что гугеноты сумеют создать Людовику XIII такие внутренние затруднения, что Франция будет парализована в своей внешней политике и не сможет активно выступить в защиту императора.[1155] В таком случае стала бы излишней и помощь Англии Фридриху Пфальцскому, которую трудно было оказать в связи с нежеланием Якова разрывать отношения с Испанией. Таким образом, на конференцию возлагали большие надежды как Англия, так и Уния, полагая, что именно поведение гугенотов определит дальнейший ход французской дипломатии в Германии.

При такой поддержке конференция сразу же заняла агрессивную позицию по отношению к правительству. Она составила «предварительный наказ» (avant-cahier), в который вошли наиболее срочные и важные требования (в первую очередь требование отмены эдикта о Беарне), и заявила, что не разойдется, пока не получит полного удовлетворения своих требований. Депутаты от Беарна открыто заявляли, что провинция «скорее отдастся под другое подданство,[1156] чем потерпит осуществление эдикта о возвращении церковных имуществ».[1157] В ответ на эти заявления король предписал соблюдение обычного порядка, т. е. представление ему полного наказа и выбор депутатов, представляющих партию при короле. Конференция отказалась выполнить этот приказ и отправила депутатов к Конде и к Марии Медичи. Эти решительные шаги поддержали не только гранды, но и такие осторожные и лояльные по отношению к правительству лица, как Дюплесси-Морне.[1158] Всем им обстановка казалась вполне благоприятной для того, чтобы пресечь правительственные мероприятия, посягавшие на права и привилегии гугенотского «государства в государстве». Они понимали, что Беарн был лишь началом, а на очереди стояла ликвидация политической мощи гугенотов в целом.

Однако король продолжал настаивать на своем. Тогда конференция постановила не расходиться вплоть до полного удовлетворения своих требований, составила полный наказ и вручила его правительству 20 декабря, одновременно известив его о своем решении.[1159]

В декабре 1619 г. в Париж прибыл посол от императора, граф Фюрстенберг, с поручением просить у Людовика XIII неотложной помощи войсками и деньгами. Положение императора было в ту пору критическим, поэтому подобные посольства были отправлены им повсюду, куда было можно. Фюрстенберг не поскупился на аргументы, долженствовавшие заставить Францию «спасти католическую веру в Германии», но больше всего он напирал на то, что успехи германских протестантов усилят в конечном счете и гугенотов.

Ответ французского правительства на эту просьбу рассматривается во французской историографии следующим образом. Сперва Людовик XIII и французское правительство занимали неопределенную позицию. Затем, выслушав в сочельник пламенную проповедь своего духовника, ратовавшего за поддержание католицизма в Германии, Людовик XIII воспылал религиозными чувствами и пообещал Фюрстенбергу немедленную военную помощь. Тапье назвал это внезапное решение актом «личной политики короля» и сделал из него далеко идущие выводы, считая, что в критический момент Людовик XIII изменил основной политике Франции и дал волю своим религиозным чувствам.[1160]

Однако анализ документов приводит к иному выводу.

Франция противилась тому, чтобы курфюрст Пфальцский стал чешским королем. Это вытекало из общей линии ее дипломатии, стремившейся локализовать чешское восстание и не допустить излишнего (для Франции) усиления протестантов. Французское правительство полагало, что император сможет без посторонней помощи выдержать борьбу с чехами и Унией, ибо последняя без поддержки Англии, Голландии и т. д., т. е. сама по себе, недостаточно сильна для успешной борьбы с Габсбургами и германскими католиками.[1161] Но положение изменялось в случае принятия Фридрихом чешской короны. Тогда в Германии неизбежно должна была начаться всеобщая «сумятица» (meslée), которую, безусловно, поддержали бы иностранные государства.[1162]

Так оно и случилось, и император оказался в тяжелом положении. Вследствие этого прежняя политика нейтралитета обернулась для Франции невыгодной стороной. Успехи германских протестантов воодушевили Луденскую конференцию на активное сопротивление правительству, что как нельзя лучше соответствовало интересам Унии и Англии, ибо парализовало проимперскую внешнюю политику французского правительства. Тогда-то Людовик XIII и решился на демонстративный шаг по отношению к императорскому послу, торжественно обещав ему немедленную и значительную военную помощь для «спасения католической веры». Однако это торжественное заявление осталось нереализованным, и никакой военной помощи Фюрстенберг так и не получил, несмотря на все свои старания. Заявление короля вообще не имело того значения, которое ему приписывается.[1163] Оно имело другую цель и было направлено в первую очередь в адрес гугенотской конференции. 20 декабря правительство было извещено о ее решении добиться удовлетворения своих требований, а 24 декабря король выразил твердое намерение «спасти католицизм» в Германии. Одновременно он приказал конференции разойтись в положенный срок, обещая выполнить лишь те ее пожелания, которые укладывались в рамки Нантского эдикта.[1164] По вопросу о Беарне он не уступил. В итоге конференция, равно как и ее иностранные союзники, была поставлена перед твердым решением правительства не допустить как нежелательного для него усиления германских протестантов, так и своеволия гугенотов. Вместе с тем это заявление должно было поторопить Испанию с оказанием помощи императору (появление в западной Германии французских войск совсем не входило в расчеты испанской дипломатии). Несомненно, что своим заявлением король в известной степени достиг намеченной цели: гугеноты и протестанты не смогли опереться друг на друга в должной мере.

Протестанты были встревожены посольством Фюрстенберга, а затем и намерением Франции активно вмешаться в войну в Германии. Бульон послал Людовику XIII письмо (имевшее публицистический характер), в котором увещевал не оказывать помощи императору и действовать мирным путем, созвав сейм германских князей с участием иностранных держав. Считая, что это слишком затянет дело., французское правительство решило послать в Германию специальное посольство.[1165] Но сперва оно хотело привести к покорности гугенотов. В январе — феврале 1620 г. конференция, хотя и продолжала настаивать на своем, но с меньшей уверенностью в успехе. Уже в начале февраля Дюплесси-Морне предлагал пойти на компромисс. Когда же в конце февраля король издал декларацию, угрожавшую депутатам конференции обвинением в государственной измене, конференция пошла на мировую и согласилась снять требование о Беарне; король же обещал исполнить прочие ее пожелания.[1166]

Одновременно был снова пересмотрен вопрос о Германии.

По этому вопросу мы располагаем ценным документом: докладом Жанена в Королевском совете, на основе которого и было принято решение.[1167] Подробная аргументация Жанена, не представляя собой ничего нового, тем не менее дает цельную картину общих политических установок Франции в то время. Старый дипломат, способствовавший при Генрихе IV заключению перемирия между Голландией и Испанией, отчетливо обрисовал истинное соотношение сил. Он указал, что близкая победа протестантов принесет Франции взамен старой опасности (Габсбургов) новую, которая страшна тем, что усилит гугенотов. Следовательно, необходимо помочь императору. Помощь эта тем более насущна, что нельзя в данный момент рассчитывать на серьезную поддержку императору со стороны Испании. Однако помощь Франции не должна выходить за пределы дипломатических действий, так как нельзя отправить армию в Германию; гугеноты не преминут обратить это в свою пользу и затеют новую смуту. Поэтому надо ограничиться отправкой посольства, которое добилось бы прекращения военных действий и, «несколько ослабив наиболее сильную в данный момент сторону (т. е. протестантов, — А.Л.), сделало бы ее более сговорчивой к миру».[1168] Ослабления этого можно добиться, разъединив лютеран и кальвинистов, а также предупредив возможность военных столкновений на территории Палатината, т. е. локализовав войну в Чехии.

Таков смысл доклада Жанена. Как и ранее, решающим моментом в определении внешней политики Франции было внутреннее положение страны. Свою дипломатию французское правительство строило, в основном, на необходимости покончить с гугенотским «государством в государстве».

Правительство решило разместить по шампанской границе небольшую армию; средства на ее содержание были изысканы при помощи трех фискальных эдиктов.[1169] Первый из них превратил многочисленных стряпчих (procureurs)[1170] из лиц «свободной профессии» в чиновников с правом собственности на свою должность, разумеется, за деньги, уплачиваемые в казну немедленно. По другому эдикту было увеличено жалованье судебным секретарям (greffiers),[1171] по третьему — присвоена наследственность многим мелким «должностям без жалованья» (offices sans gages), в число которых входили надсмотрщики над производством сукон и т. п., торговцы морской рыбой, скотом и т. д. За это «благодеяние» также полагался немедленный денежный взнос. Первый эдикт (о стряпчих) был рассчитан на ожесточенную конкуренцию в рядах бесчисленных ходатаев по делам; в силу этой конкуренции казна могла рассчитывать на жадность многих из них к обеспеченному и привилегированному положению «настоящего» чиновника. Два последних эдикта осуществляли принудительные займы.

Эдикты вызвали всеобщее негодование. Появились памфлеты, заявлявшие, что эти меры высасывают кровь из народа.[1172] Действительно, они должны были повлечь за собой соответствующее увеличение налогов.

Посольство выехало в Германию в середине мая в сопровождении свиты из трехсот дворян.

Тогда же, в конце мая, в стране обозначились первые признаки надвигавшейся новой смуты. Все недовольные гранды и дворяне собирались в Анжер к Марии Медичи; как и ранее, в 1619 г. их недовольство было вызвано сокращением пенсий, даров, придворных и военных должностей, гарнизонов и т. д. До поры до времени они рассчитывали на большой поход французской армии в Германию. Когда эти расчеты не оправдались, они вновь начали смуту, жалуясь на «расстройство» государственных дел (desreiglement de l'Etat), вызванное управлением фаворита, т. е. Люина.[1173] Появилось множество памфлетов, защищавших «справедливую» партию Марии Медичи.

Примыкавшие к королеве-матери гранды были хозяевами северо-запада и запада Франции. От Дьеппа до Гаронны и южнее образовалась цепь провинций, в которую входили: Нормандия, Бретань, Мэн и Анжу, Ангумуа, Пуату, Сентонж, Гиень. В партию Марии Медичи вошли: д'Эпернон, молодой граф Суассон (принц крови), оба Вандома, Лонгвиль, Мэн, Немур и все гугенотские гранды во главе с Роганом. Их поддерживало почти все родовитое дворянство названных провинций. В Льежской области и вокруг Женевы для них набирались войска.[1174] В своих сеньериях мятежное дворянство заставляло крестьян чинить старые укрепления замков и возводить новые. Дворяне требовали, чтобы все их «подданные» выступали за них под страхом смерти. Гранды стращали своих вассалов полным разорением, если те останутся в стороне от войны.[1175] В руках грандов было много сильных крепостей и приречных городов. Как водится, они присвоили себе королевские деньги, находившиеся у местных казначеев.[1176] Гранды собирались идти прямо на Париж, не задерживаясь по дороге на осаду городов, лежавших на их пути.

Широкий и быстрый разлив мятежа в северных и западных провинциях поставил города этих мест в очень трудное положение. Они оказались беззащитными — перед дворянскими отрядами и перед явными намерениями грандов втянуть силой горожан в свою партию, сделать их своими соучастниками. Города мятежных провинций были бессильны активно помешать разгулу дворян и лишь с трудом удерживали свое независимое положение. К тому же чиновники мечтали о возвращении полетты и открыто высказывали это.[1177]

В начале июня партия королевы окончательно сформировалась. Силы грандов были значительны. Они владели Гиенью, Ангумуа, частью Лимузена и Сентонжем (Мэн и д'Эпернон); в Анжу и Пуату находилась Мария Медичи с гугенотскими грандами, которые поставили обязательным условием, чтобы она не заключала мира, не добившись отмены эдикта о Беарне.[1178] В Нормандии действовали Лонгвиль и Вандомы; они овладели одной из сильнейших крепостей нижней Нормандии — замком в Кане и собирались захватить Руан, в котором у них было немало сторонников.[1179] Сын д'Эпернона, Лаваллет, призвал к себе в Мец (по приказу отца) всех пехотных офицеров из расположенной в Шампани королевской армии, и многие из них перешли со своими ротами на сторону грандов, что очень ослабило на первых порах королевскую армию.[1180]

Правительство попыталось было (при помощи дипломатии) отделить королеву от принцев, но это оказалось невозможным. Гранды не выпустили ее из своих рук; они пользовались ее именем как знаменем, узаконивавшим их мятеж.

Король спешно формировал свою армию. Но помимо того, что у него было очень мало кавалерии (она была у грандов),[1181] ему пришлось разделить свои войска на несколько частей. Повсюду нужны были сильные заслоны: в Пикардии (против Лонгвиля и иностранных войск принцев), в Лангедоке (против Монморанси), в Оверни, на шампанской границе, в Париже и т. д.[1182] Поэтому в намеченный поход против грандов король мог взять лишь небольшую армию, и это обстоятельство обнадеживало грандов: они считали себя сильнее короля.

Людовик XIII решил не ждать продвижения принцев к столице; невзирая на слабость своей армии, он 7 июля отправился быстрым маршем в Нормандию, эту «кормилицу Парижа». Правительство было информировано о планах грандов относительно захвата Руана, и поэтому медлить было нельзя. Через три дня король был в Руане. Одно лишь известие об его приближении настолько усилило роялизм горожан (точнее дало ему возможность проявиться в полной мере), что Лонгвиль счел поспешный отъезд единственным для себя выходом. Быстрый поход в Руан не только обезопасил столицу провинции от захвата ее принцами; он сильно укрепил роялизм прочих городов. Горожане Кана перешли к открытой борьбе с засевшим в замке гарнизоном принцев.

Именно этим обстоятельством объясняется быстрый успех в Нормандии небольшой и плохо экипированной королевской армии. Гранды рассчитывали, что Руан, а затем и Кан,[1183] надолго задержат продвижение короля, что даст им время полностью соединить свои силы на берегах Луары. Но они решали без хозяина, т. е. без самих городов, которые в соответствующий момент и сказали свое слово. Необходимо отметить, что при этом все слои горожан выступали как единое целое. Городские народные массы и буржуазия ратовали за мир, а верхи городов и чиновничество король полностью привлек на свою сторону обещанием восстановить полетту. Эта радостная для них весть была сообщена чиновничеству еще задолго до официального о том объявления, последовавшего 31 июля.[1184]

Через несколько дней, когда королевская армия расположилась у Кана, гарнизон замка под давлением горожан взбунтовался против своего коменданта, и крепость досталась королю почти без боя. Еще через два дня все нормандские города прислали королю ключи, а местная знать и дворянство явились с повинной. Менее чем в две недели вся провинция оказалась в руках короля. Этот успех обеспечило поведение городов, в первую очередь Руана и, особенно, Кана. А этим успехом определился и. исход всей войны в целом, т. е. победа правительства.[1185]

Кану были дарованы некоторые привилегии, а отдельным горожанам — дворянское звание. Поощренные примерами Кана и Руана прочие города также послали своих представителей навстречу королю и начали сами изгонять из своих стен приверженцев принцев. 18 июля был занят Алансон. Это произвело сильное впечатление на местное дворянство. Некоторые дворяне вернули в Анжер грамоты и деньги, полученные на набор войск для Марии Медичи.[1186] Следует подчеркнуть, что при осаде Кана король демонстративно одарял деньгами раненых и отличившихся офицеров и раздавал им пенсии.[1187] Поэтому по мере продвижения к юго-западу его армии, в том числе и дворянская кавалерия, все увеличивалась. Это заставило грандов выступить навстречу, чтобы задержать короля. Армия Марии Медичи захватила Лафлеш и попыталась овладеть Маисом, но потерпела неудачу и вынуждена была спешно возвратиться в Анжер. Мане был занят 30 июля королем, который за два дня до того издал декларацию, объявившую грандов государственными изменниками.

Королева, с которой тем временем велись переговоры, предвидя свое поражение, согласилась заключить мир, но с обязательным включением в него всех требований примкнувших к ней грандов. Король же заявил, что он жаждет примириться лишь с ней, а не с ее сторонниками.[1188] В Анжере в эти дни царило полное смятение. Отсутствие в партии грандов единого и твердого руководства самым пагубным образом отражалось на всех делах. Гугенотские вельможи настаивали на отъезде Марии Медичи в гугенотские провинции за Луару, где были сосредоточены их главные силы.[1189] Она сама понимала, насколько опасно было оставаться в Анжере, где горожане, не стесняясь ее присутствием, открыто заявляли, что они стоят за короля. Чтобы удержать их в повиновении, надо было бы «превратить в тюрьму каждый дом в Анжере».[1190] Но отъезд из Анжера означал конец самостоятельности Марии Медичи, потерю своего города, полное подчинение гугенотам. Поэтому растерявшаяся королева, подталкиваемая к тому же Ришелье, согласилась вернуться ко двору. Это решение означало отказ от союза с принцами, заключение сепаратного мира. Чтобы окончательно разъединить королеву и принцев, король решил быстрым маневром овладеть переправой через Луару, городом и крепостью Пон-де-Се и тем самым отрезать Марии Медичи путь на юг.[1191] В полной растерянности королева согласилась на предложенные условия мира, но по случайности королевские уполномоченные не смогли в условленный срок известить короля об этом решении. Король подвел утром 7 августа часть своих войск к Пон-де-Се, где была размещена также лишь часть армии королевы — 3 тыс. пехоты и около 800 всадников. Армия короля была примерно такой же. Кавалерии было больше у грандов, у короля — артиллерии.[1192] Но в самом начале сражения до Реца, командовавшего армией принцев, дошли сведения о согласии королевы на мир. Видя наступавшую королевскую армию, он решил, что его обманули, и со всем своим отрядом в полторы тысячи человек ускакал с поля боя к себе в Бретань. Армия принцев лишилась не только почти половины людей, но и своего главы. Тем не менее сражение продолжалось почти весь день и достигало в отдельные моменты большого ожесточения.[1193] К вечеру уцелевшие отряды принцев укрепились в замке Пон-де-Се, но королевская артиллерия начала утром обстрел и принудила гарнизон к сдаче. Король одержал полную победу.

10 августа был подписан мир. Королева должна была вернуться ко двору. Ее союзники получили прощение, но те их должности, которые недавно были отданы другим лицам, остались за последними. Королева выговорила лишь некоторые милости для своих придворных.

В целом же, несмотря на милостивую королевскую декларацию от 16 августа, партия принцев оказалась разбитой.[1194] Она была обезглавлена, и гранды не только ничего не получили, но даже кое-что потеряли. Кроме того, исход смуты разочаровал дворянство. Оно храбро сражалось против сил короля, в то время как вельможи не смогли обеспечить даже руководства военными действиями. В то же время оно видело «истинно королевское» отношение короля к дворянам. Людовик XIII щедро одаривал всех храбрецов и заботился о раненых офицерах, даже если они были из партии принцев. Все это не могло не оживить верноподданнических чувств в груди провинциального дворянчика.

Итог войны в этом и заключался. Города оказали правительству большую помощь, и притом в самый ответственный момент. Они составили его прочный тыл и сорвали тем самым планы грандов. Борьба дошла в 1620 г. до своего логического конца — до сражения, в котором принцы потерпели военное поражение из-за отсутствия в их партии настоящей прочной организации. Королевская армия показала свое превосходство именно в этом отношении.

Правительство сделало все выводы из своей победы. Увеличив свою армию за счет дворян из партии принцев, король прошел, не встречая сопротивления, до Пиренеев. В столице Беарна По он был принят очень плохо, в городе даже не оказалось нужных запасов продовольствия. Беарн был присоединен к Франции, т. е. была ликвидирована его провинциальная автономия. В начале ноября Людовик XIII вернулся в Париж. Армия не была распущена. Ее разместили в западных провинциях на зимовку.[1195] Весной должна была начаться война против гугенотов.

Участие французской дипломатии в заключении Ульмского договора необходимо рассматривать в теснейшей связи с вышеописанными событиями. Договор был подписан в начале июля, т. е. в разгар войны, накануне похода короля в Нормандию, когда шампанская армия была вызвана в Париж и граница оказалась оголенной. Главное внимание правительства было приковано к внутренним делам; оно даже не имело вначале регулярной связи со своими послами.[1196] Понятно, что его пожелания сводились к тому, чтобы поскорее и без осложнений примирить Унию с Лигой. Французские послы оказали на Унию известное давление, но она и без этого вовсе не горела желанием защищать Фридриха в Чехии. В первую очередь она стремилась обеспечить от погрома свои собственные земли. Такая близорукость вызвала недоумение даже у французского правительства: «Они отделяют свои интересы от интересов чехов — неужели они думают, что когда враги одолеют последних силой, то предоставят им (Унии, — А.Л.) наслаждаться покоем?»[1197] Но в целом это соответствовало интересам французского правительства. Ульмский договор развязал ему руки для борьбы с гугенотами, которую оно наметило как первую из своих задач. Среди гугенотов Ульмский договор не вызвал особого волнения. Они правильно оценили его как меру, переносившую войну на восток Империи, и боялись лишь за Унию, за нижний Палатинат, которому угрожала Испания.[1198]

1620-м годом следует закончить период смут после смерти Генриха IV, инициаторами которых выступали вельможи обоих вероисповеданий, поддержанные тяготевшим к ним родовитым дворянством. Правительство выдержало эти атаки и в конечном счете победило феодальную аристократию. Но эта победа не означала наступления внутреннего мира. Еще восемь лет (с перерывами) длились войны правительства с гугенотами, но в них инициатива принадлежала уже правительству. Абсолютизм перешел в наступление и покончил с гугенотским «государством в государстве». Эти войны, хотя и являлись во многом продолжением смуты 1614–1620 гг., проходили уже в иной обстановке.