Гендерное общество

через физические качества с тенденцией к насилию и, следовательно, к милитаристским

идеалам является наиболее потенциально опасным»27.

У девочки процесс проходит несколько иначе. Ее социализация происходит легче, потому что

она идентифицирует себя с матерью. Ее сопротивление и гнев возникают из-за необходимости

признать «мужское превосходство» т.е. тот «факт, что ее собственная безопасность, как и

безопасность других женщин, зависит от покровительства и даже „прихотей" мужчины».

Внезапно она понимает, что качества, которые она ценит, могут помешать ей в жизни. Она

может выразить агрессию, которая неизменно следует за этой фрустрацией, восстав против

женской роли в целом: она может стать феминисткой.

К 1970-м гг. теория половых ролей подверглась подробному критическому обзору. Некоторые

ученые нашли такую бинарную модель, объединяющую в себе роли, потребности системы, а

также мужчин и женщин, не просто несколько поверхностной и удобной, но политически

консервативной — поскольку изменение ролей означало бы подрыв общественных

потребностей. Другие подчеркивали принудительный характер

139

этих ролей. Если они естественны и с готовностью удовлетворяют очевидные потребности,

почему так много людей восстают против них, и почему они должны так жестко

навязываться? Два существенных вызова бросили сами социальные психологи. Дэрил и

Сандра Бем и другие, изучая содержание половых ролей, пришли к выводу о том, что

наиболее психологически приспособлены и интеллигентны люди, находящиеся между

полюсами мужественности и женственности. Они назвали это явление андрогинией,

«одновременным присутствием социально ценимых, стереотипных женских и мужских

характеристик», наилучшим образом описывающих здорового, адаптированного индивида.

Несколько исследований пытались подтвердить преимущество андрогинной модели

индивидуальности перед стереотипно фемининной и маскулинной. Но последующие

исследования не смогли подтвердить валидность этих данных, и андрогиния была

дискредитирована как, скорее, своего рода размытая индивидуальность без личностных черт,

чем синтез лучших качеств обоих полов28.

В то время как сторонники андрогинии бросили вызов содержанию теории половых ролей,

Джозеф Плек бросил вызов ее форме. В ряде статей, в итоге завершившихся книгой «Миф о

маскулинности», Плек выдвинул идею, что проблема состоит не втом, что мужчина

испытывает трудности при «встраивании» в рациональную модель мужественности, а в том,

что сама эта роль является внутренне противоречивой и непоследовательной. Вместо

принятия половой роли как некоего пакета Плек операционализировал то, что он назвал

моделью мужской полоролевой идентичности (MSRI), состоящей из набора дискретных

проверяемых суждений. Они включали в себя следующее:

1. Полоролевая идентичность оперативно определяется психологическими измерениями

половой типизации, осмысляемой в терминах психологических факторов мужественности

и/или женственности.

2. Полоролевая идентичность является производной от моделирования идентификации и,

в меньшей степени, от ее последующего укрепления и когнитивного обучения чертам

характера, свойственным соответствующему полу, особенно для мужчин.

3. Развитие идентичности, соответствующей половой роли, опасно и может привести к

неудачам, особенно для мужчин.

4. Гомосексуальность отражает нарушение полоролевой идентичности.

140

5. Идентичность, соответствующая половой роли, необходима для хорошего

психологического приспособления, так как в этом существует внутренняя психологическая

потребность.

6. Гипермаскулинность указывает на ненадежность поло-ролевой идентичности.

7. Проблемы полоролевой идентичности порождают негативные мужские установки и

поведение по отношению к женщинам.

8. Проблемы полоролевой идентичности объясняют трудности в учебе и регулировании

поведения мальчиков в школе.

9. Черные мужчины особенно уязвимы в вопросе полоролевой идентичности.

10. Юношеские обряды инициации — ответ на проблемы полоролевой идентичности.

11. Исторические изменения в характере работы и организации семьи создали сложности для

мужчин в развитии и поддержании их полоролевых идентичностей.

Когда практически все эти тезисы оказались эмпирическим путем опровергнуты, Плек

пришел к выводу, что сама мужская роль является источником напряжения, беспокойства и

мужских проблем. Психология была, таким образом, превращена из «средства», помогавшего

мужчине с проблемами приспосабливаться к его рациональной половой роли, в одну из

причин происхождения этих проблем, т.е. орудие, с помощью которого в мужчин

закачивались тонны лжи о маскулинности. Сама полоролевая система была источником

большей части мужских неприятностей и боли. Плек, со своей стороны, предложил модель

полоролевого мужского напряжения (MSRS):

1. Половые роли операционально определяются полороле-выми стереотипами и нормами.

2. Половые роли являются непоследовательными и противоречивыми.

3. Количество индивидов, нарушающих эти роли, очень велико.

4. Нарушение половой роли ведет к социальному осуждению.

5. Нарушение половой роли ведет к негативным психологическим последствиям.

6. Фактическое или воображаемое нарушение половой роли приводит индивида к тому,

что он стремится более чем соответствовать этой роли.

7. Нарушение половой роли имеет более серьезные последствия для мужчины, чем для

женщины.

141

8. Некоторые характеристики, предписанные половой ролью, оказываются психологически

дисфункциональными.

9. Каждый гендер испытывает ролевое напряжение в выполнении своей роли на работе и в

семье.

10. Исторические изменения вызывают ролевое напряжение. Целью этой новой модели

должно было стать переключение

в понимании проблемы от самих мужчин к тем ролям, которые

7Q

они вынуждены играть .

Но некоторые проблемы полоролевой теории невозможно разрешить даже с помощью этих

двух амбициозных попыток. Во-первых, когда психологи обсуждали «мужскую» или «жен-

скую» половую роль, они представляли себе эту «роль», которую должны принять на себя все

мальчики и все девочки, как некое монолитное единство. В процессе социализации мальчики

принимают на себя мужскую половую роль, а девочки — женскую. Вообразите два больших

резервуара, в которые помещены все биологические мужчины и женщины. Но все мужчины и

женщины не одинаковы. Существует множество видов как «мужественности», так и

«женственности», в зависимости от класса, расы, этнической принадлежности, возраста,

сексуальности и места проживания. Если все мальчики или все девочки должны пройти

одинаковую социализацию, чтобы усвоить одну и ту же половую роль, то различия в виде

маскулинности чернокожих, или латиноамериканской женственности, или маскулинности гея

средних лет, или женственности пожилой белой дамы со Среднего Запада и т.д. не могли бы

существовать. Теория половых ролей не способна объяснять различия между мужчинами как

группой или между женщинами как группой, потому что она всегда начинается с

нормативных предписаний половых ролей, а не с жизненного опыта самих мужчин и женщин.

(Помните, что именно различия между мужчинами и между женщинами — а не различия

между женщинами и мужчинами — обеспечивают разнообразие установок, черт и типов

поведения, которое мы и наблюдаем.)

Вторая проблема с теорией половых ролей состоит в самой идее отдельных резервуаров, в

которые рассортированы мужчины и женщины по принципу биологического подобия. Когда

мы говорим, что мальчики становятся мужчинами и девочки становятся женщинами

примерно одним и тем же путем, мы устанавливаем между ними ложное равенство. Если мы

игнорируем дифференциал власти между этими двумя «резервуарами», то испаряются

аспекты привилегии и угнетения. «Мужчины не имеют власти, — пишет поп-психолог

Уоррен Фаррелл, —

142

мужчины и женщины имеют роли»30. Но независимо от того, как мужчины и женщины

воспринимают свою ситуацию, мужчины как группа действительно имеют власть над

женщинами как группой. Кроме того, некоторые мужчины, привилегированные по признаку

расы, класса, этнической принадлежности, сексуальности, обладают властью над другими

мужчинами. Любое адекватное объяснение тендера должно считаться не только с тендерным

различием, но и с мужским доминированием. Теории половых ролей неадекватны для

решения этой задачи31.

Это теоретическое несоответствие происходит из-за процесса сортировки. Теоретики половых

ролей видят мальчиков и девочек, рассортированных на две отдельных категории. Но все, что

мы знаем о том, что значит быть мужчиной, имеет самое прямое отношение к тому, что мы

знаем о том, что значит быть женщиной; и наоборот. Тендерные конструкции относительны

— мы понимаем, что значит быть мужчиной или женщиной только относительно

доминирующих моделей и относительно друг друга. И те, кто маргинализируется по признаку

расы, класса, этничности, возраста, сексуальности и т.п., также оценивают свою тендерную

идентичность, сравнивая ее с доминирующей группой.

Наконец, эта теория предполагает, что гендеризованы только индивиды, что гендеризованные

индивиды занимают гендерно нейтральные позиции и обитают в гендерно нейтральных инс-

титутах. Но гендер — нечто большее, чем признак индивида; гендер организует и

структурирует поле, в которое попадают эти индивиды. Институты, на фоне которых

проходит наша жизнь, такие, как семья, рабочее место, школа, — ^ами являются ген-

деризованными, организованными для воспрбизводства различий и неравенства между

женщинами и мужчинами. Если хотите понять жизнь людей в любой ситуации, как написал

однажды французский философ Жан-Поль Сартр, «следует сначала узнать о ситуации, в

которой они находятся»32. Теории половых ролей и андрогинии помогают нам выйти за

пределы чисто психологических исследований тендера. Но их неспособность теоретизировать

по поводу различия, власти, относительности и институциональных параметров означает, что

нам необходимо ввести в обсуждение другие элементы. Социологические объяснения тендера

начинаются именно с этих принципов.

Глава 5

Неравенство и различие. Социальное

конструирование гендерных отношений

Общество — это маскарад, где кажый, скрывая свой подлинный характер, его раскрывает.

Ральф Уолдо Эмерсон

Мое Я... это удивительно противоречивый ансамбль.

Пауль Клее

Согласно одному из лучших определений социологии, данному Чарльзом Райтом Миллзом,

она существует на пересечении биографии и истории. Цель социологического исследования

— понять место человека во времени и в пространстве, раскрыть те социальные и

исторические контексты, в которых он или она выстраивает свою идентичность. Иными

словами, социология вырастает из предположения, на котором строится любой анализ

структур и институтов, а именно — что человек формирует свою жизнь в пределах истори-

ческих и социальных контекстов. Мы ведем себя так или иначе не потому, что биологически

запрограммированы, и не потому, что должны выполнить неизбежные задачи, прежде чем

состаримся. Скорее, в нашем взаимодействии с миром происходит формирование, изменение

и создание наших идентичностей через посредство встреч с другими людьми и в рамках

социальных институтов.

Таким образом, социология начинается с многих тем, которые уже затрагивались в

предыдущих главах. Социологические исследования тендера принимают во внимание

изменчивость гендерно сформированных идентичностей, исследованных антропологами, а

также биологические «императивы» тендерной идентичности и дифференциации (хотя

социология видит источник этих императивов не столько в нашей телесности, сколько в

окружающей нас среде) и психологические императивы автономии и связи с другими,

которые современное общество предъявляет сегодня человеку. Для социолога и наши био-

графии (идентичности), и история (развивающиеся социальные

144

структуры) имеют гендерное измерение. Подобно другим социальным наукам, социология

начинается с критического анализа биологического детерминизма. Вместо того чтобы

воспринимать опыт человека как выражение врожденных «межпланетных» различий,

социальные науки исследуют различия между мужчинами как группой и женщинами как

группой, также как и различия между полами. Социальные науки, таким образом, начинаются

с предположения о явно социальном происхождении наших моделей развития.

Наша жизнь зависит от социальных взаимодействий, причем иногда в самом буквальном

смысле. В XIII в. Фридрих II, император Священной Римской империи, провел эксперимент с

целью открытия «естественного человеческого языка». На каком языке говорил бы человек

безо всякого языкового обучения? Он выбрал несколько новорожденных младенцев и указом

запретил с ними разговаривать. Как обычно, младенцев кормили грудью, нянчились с ними,

купали их, но речь, песни и колыбельные были строго запрещены. Все младенцы умерли. Вы,

вероятно, слышали про «диких детей» — младенцев, брошенных людьми и подобранных

животными. Такие дети оставались подозрительны к людям и не поддавались социализации,

если их находили в возрасте шести лет или старше. Во всех этих случаях дети умерли рано,

подвергшись «изоляции», подобно тем малышам, которых их родители, садисты и безумцы,

запирают в чуланах1. В чем смысл историй про «диких детей»? Достоверные или

придуманные, они показывают, что биология человека, его анатомический состав, не

определяет человеческого развития, как мы, возможно, думали. Мы нуждаемся в том, чтобы

взаимодействовать с другими, чтобы быть социализированными, чтобы быть частью

общества. Именно взаимодействие, а не наши тела, делает из нас тех, кто мы есть.

Когда мы впервые узнаем, что тендер является социальной категорией, мы часто понимаем

это так, что мы, как индивиды, не ответственны за то, что делаем. «Общество сделало меня

таким, — можем мы сказать. — Это не моя вина». (Часто это обратная сторона другого ответа,

который нередко можно услышать: «В Америке каждый может делать все, что хочет», или

«Это — свободная страна, и каждый имеет право на свое собственное мнение».) Обе эти

риторические стратегии выражают то, что я называю рефлексивной пассивностью и

импульсивным гипериндивидуализмом, и используются для того, чтобы избежать

индивидуальной ответственности. Обе они поэтому ведут к неверному пониманию задач

социологии. Когда мы

145

говорим, что тендерная идентичность социально конструируется, мы в действительности

имеем ввиду, что наши идентичности — это текучие сочетания значений и типов поведения,

каковые мы конструируем, исходя из ценностей, образов и предписаний, которые находим в

окружающем мире. Наши гендерно сформированные идентичности одновременно и доб-

ровольные — мы выбираем, кем хотим стать, и вынужденные, потому что на нас оказывают

давление, нас вынуждают, нам разрешают или, наоборот, часто физически заставляют выпол-

нять определенные правила. Мы не выдумываем правил, которым следуем, но и не скользим

гладко и без усилий по предписанным нам маршрутам.

Для некоторых процесс становления взрослым мужчиной или женщиной в нашем обществе —

спокойный и почти незатруднительный дрейф в «русло» определенного поведения и

установок, которые кажутся нам знакомыми, как наша кожа. Для других этот процесс —

бесконечная пытка, кошмар, в котором приходится жестоко подавлять нечто внутри себя,

чтобы удовлетворить других — или просто чтобы выжить. Для большинства же из нас, тем не

менее, опыт становления оказывается чем-то средним: есть то, что мы любим и с чем не

расстанемся, и есть качества, которые мы вынуждены преувеличивать за счет других.

Социологам надлежит исследовать то, как собственный опыт, взаимодействие с другими

людьми и институтами складываются в способы формирования человеком смысла

собственного «Я». Биология обеспечивает сырье, в то время как общество и история

обеспечивают контекст, инструкцию, которой мы следуем, чтобы строить наши идентичности.

В первой главе я говорил о четырех составных элементах социально-конструкционистской

перспективы в исследованиях тендера. Во-первых, определения мужественности и жен-

ственности изменяются от культуры к культуре. Во-вторых, они изменчивы по мере

исторического развития каждой культуры. Таким образом, социальные конструкционисты

полагаются на работу антропологов и историков для определения общих черт и различий в

значениях мужественности и женственности от одной культуры к другой, а также для

исследований того, как эти различия изменяются во времени.

В-третьих, определения тендера также изменяются в течение жизни человека. Проблемы

молодых женщин, как, например, конкурентоспособность и на рынке труда, и на брачном

рынке, часто очень отличаются от проблем, с которыми они сталкиваются перед лицом

пенсии или менопаузы. И проблемы, стоя-

146

щие перед молодым человеком на пути достижения того, что он называет успехом, и

социальные институты, с которыми он пытается взаимодействовать, меняются в течение его

жизни, где бы он ни находился. Например, мужчины часто говорят о «смягчении», развитии

большего интереса к заботе и уходу за детьми, когда они становятся дедушками, в отличие от

периода отцовства, чем часто приводят своих сыновей в замешательство. Но в свои

шестьдесят и семьдесят лет, когда их дети уже имеют детей, эти мужчины не ощущают

прежнего давления, заставлявшего их стараться оставлять след, доказывать свою значимость.

Их сражения закончились, и они могут расслабиться и наслаждаться плодами своих прежних

усилий. Таким образом, мы полагаемся на психологов, занимающихся вопросами развития,

чтобы определить нормативные «задачи», которые любой индивид должен успешно решить

по мере того, как он развивается и становится зрелым, и ученые необходимы обществу, чтобы

исследовать символическое наследие, которое мужчины и женщины оставляют нам как

свидетельство своего опыта.

Наконец, определения мужественности и женственности изменчивы в пределах любой

культуры в любое время, в зависимости от расы, класса, национальности, возраста, сексуаль-

ности, образования, места проживания. Вы помните, наверное, тот очевидный факт, что

пожилой черный гей из Чикаго будет иметь свое представление о том, что значит быть

мужчиной, отличное от того, как представляет себе это гетеросексуальный белый подросток

из сельского штата Айова.

Социальный конструкционизм, таким образом, основан на других социальных науках и

науках о поведении, дополняя их определенными подходами к исследованию тендера. Социо-

логия привносит то, что социальная психология половых ролей не может адекватно

объяснить: различие, власть и институциональные аспекты тендера. Чтобы объяснить

различие, социальные конструкционисты предлагают анализ множества определений гендера;

чтобы объяснить власть, они исследуют способы, благодаря которым некоторые определения

становятся нормативными в результате борьбы за власть различных групп, включая сюда

власть давать определения. Наконец, чтобы объяснить институциональные факторы,

социальные конструкционисты сместили фокус внимания с социализации гендерно

сформированных индивидов, занимающих гендерно нейтральные позиции, к изучению

взаимодействия между гендерно сформированными индивидами и гендерно сформиро-

ванными институтами.

147

За пределами теории половых ролей

Как мы убедились в предыдущей главе, социальные психологи определили, что процесс

приобретения тендерной идентичности обусловлен моделью индивидуального развития в

семье и семейными взаимоотношениями в раннем детстве индивида. Теории половых ролей, в

частности, выстроены на исследованиях того, как гендерно формируются индивиды, и того,

как они переосмысливают навязываемые им формы в поисках внутренней последовательности

и связности, которые отсутствуют в противоречивых ролевых предписаниях. Однако главный

акцент все же делается на процессе «гендеризации» индивида и лишь иногда — на

культурных моделях, которым эти индивиды должны соответствовать. Социологическое

понимание тендера исторически началось с критики теории половых ролей, поскольку

социологи утверждали, что такая теория является неадекватной для полного понимания слож-

ного характера тендера как социального института. Социологи указали несколько

существенных проблемных мест полороле-вой теории — проблемы, требующие своего

переосмысления. Во-первых, использование идеи роли имеет любопытное воздействие,

реально преуменьшая важность тендера. Теория роли использует в качестве метафоры драму

— мы изучаем наши роли через социализацию и затем исполняем их для других. Но говорить

так о тендерной роли было бы уж слишком театрально, потому что тогда она легко бы

менялась. Тендер, как пишут Хелена Лопата и Барри Торн, «это не роль в том же самом

смысле, что роль преподавателя, сестры или друга. Ген-дер, подобно расе или возрасту, более

глубок, менее изменчив и формирует строго обозначенные роли; таким образом, пре-

подавательница отличается от преподавателя по важным социологическим критериям

(например, ее зарплата, скорее всего, будет меньше, как нее статус и доверие к ней как к

профессионалу)». Превращение гендера в роль, подобную любой другой роли, урезает

понимание его власти в структурировании наших жизней2.

Во-вторых, теория половых ролей устанавливает унифицированные нормативные

определения мужественности и женственности. Если значения мужественности и

женственности изменяются от культуры к культуре и в течение времени, у людей в рамках

одной и той же культуры и в течение жизни человека, то мы не можем говорить о

мужественности или женственности как неизменной и универсальной сущности.

148

Лично я, когда читал то, что социальные психологи писали про «мужскую половую роль»,

всегда задавался вопросом, о ком они писали: «И это обо мне?» Существует ли действительно

только одна мужская половая роль и только одна женская половая роль?

Одним из ключевых в тендерной идентичности является вопрос о том, как расовые, классовые

различия, этническая принадлежность, сексуальность, возраст, место проживания формируют

и изменяют наши определения гендера. Говорить об одной мужской или одной женской

половой роли означает сводить огромное разнообразие идеалов нашей культуры в один, и мы

рискуем проигнорировать другие факторы, формирующие наши идентичности. Фактически в

ранних исследованиях половых ролей социальные психологи предполагали, что, например,

черный мужчина или черная женщина, гей или лесбиянка являются доказательствами

«слишком большой» или «слишком малой» приверженности соответствующей половой роли.

Гомосексуалы или цветные превратились в некое олицетворение проблем половой роли. Так

как их роли отличаются от нормативных, они сами и представляли собой проблему. (Хотя, и я

об этом здесь уже писал, самые искушенные теоретики половых ролей понимают, что такие

нормативные определения являются внутренне противоречивыми, но они все еще путают

понятия «нормативный» и «нормальный».)

На основе такого ложного универсализма теория половых ролей определяет, какие

потребности необходимо объяснить, какие нормативные определения следует установить и

далее воспроизводить, — поставляет за пределами своего внимания различия мужчин и

женщин между собой. Эта теория не может вполне справиться с существованием таких

различий. Более глубокие исследования должны принять во внимание существование разных

определений мужественности и женственности, которые конструируются и выражаются

различными группами мужчин и женщин. В этом смысле мы и говорим о маскулинностях и

фемининностях во кножественном числе. Более того, социологи считают, что различия в

типах мужественностей или женственностей выражают отношения, как раз противоположные

тем, о которых писали теоретики половых ролей. Последние, даже если они могут принять

идею этих различий вообще, видят эти различия как отклонения, как неудачу человека в

попытках соответствовать нормальной половой роли. Социологи, с другой стороны, полагают,

что различия в определениях мужественности или женственности

149

являются самостоятельным результатом разнообразных взаимодействий групп людей со своей

окружающей средой. Таким образом, как утверждают социологи, нельзя понять различия в

мужественности или женственности, основанные на расе или национальности, без

рассмотрения сначала способов, с помощью которых институциональное и межличностное

расовое неравенство структурирует контексты формирования идентич-ностей членов этих

групп. Теоретики половых ролей могли бы сказать, например, что черные мужчины,

лесбиянки или пожилые латиноамериканские женщины испытывают дискриминацию, потому

что их определения мужественности и женственности «отличны» от нормы. Для социолога в

этом содержится лишь половина правды. Социолог добавит, что эти группы развивают разные

определения мужественности и женственности в своем активном взаимодействии с

социальной окружающей средой, в которой они дискриминируются. Таким образом, их

различия оказываются больше продуктом дискриминации, чем ее причиной.

Все это ведет нас к третьей сфере, в которой социологи бросают вызов теории половых ролей.

Тендер не только множественен, но и относителен. Теория половых ролей устанавливает две

отдельных сферы, словно дифференциация половых ролей является больше вопросом

сортировки стада крупного рогатого скота в два соответствующих загона, снабженных

табличками. Мальчики будут пастись в мужском загоне, а девочки — в женском. Но такая

статическая модель также предполагает, что эти два загона не имеют практически ничего

общего друг с другом. «Результатом использования ролевого подхода стало абстрактное

представление о различиях между полами и их ситуациями, не вытекающее из конкретных

взаимоотношений между полами»3. Но исследования показывают, что мужчины

конструируют свои идеи по поводу того, что означает быть мужчиной, в постоянном

соотношении с определениями женственности. Быть мужчиной означает быть непохожим на

женщину. Действительно, как подчеркивают социальные психологи, различные группы

мужчин могут расходиться по другим аспектам и в оценке их значимости для определения

тендера, но компонент «антиженственности» в их понимании мужественности остается,

возможно, единственной доминирующей и универсальной характеристикой.

В-четвертых, так как тендер множественен и относителен, он также ситуативен. Что значит

«быть мужчиной» или «быть

150

женщиной», меняется в различных контекстах. Эти различные институциональные контексты

востребуют и формируют различные формы мужественности и женственности. «Мальчики

могут быть мальчиками, — резонно комментирует феминистская исследовательница в

области законодательства Дебора Роуд, — но они выражают свою идентичность по-разному в

своих мужских компаниях и при проведении интервью о приеме на работу с женщиной-

менеджером»4. Тендер, таким образом, является не свойством индивидов, некоей «вещью»,

которой обладает каждый, но определенным набором типов поведения, продуцируемых в

определенных социальных ситуациях. Следовательно, тендер меняется по мере изменения

ситуации.

Теория половых ролей не может адекватно объяснить различия среди женщин и мужчин или

их разные определения мужественности и женственности в различных ситуациях без

объяснения этих различий отклонениями от норм. Не может она и осмыслить относительный

характер этих определений. Кроме того, полоролевая теория не может полностью объяснить

отношения власти между женщинами и мужчинами, между различными группами женщин и

различными группами мужчин. Таким образом, пятая и, возможно, самая существенная

проблема этой теории состоит в том, что она деполитизирует тендер, не считая его аспектом

социальной структуры, а превращая его в индивидуальный набор характеристик. «Понятие

„роли" сосредоточивает внимание больше на индивидах, чем на социальных структурах, и

подразумевает, что „женская роль" и „мужская роль" являются взаимодополняющими (то есть

отдельными или отличными, но равными), — пишут социологи Джудит Стейси и Барри Торн.

— Эти термчны его [гендер] деполитизируют; они лишают человеческий оъыт его истори-

ческого и политического контекста и пренебрегают вопросами власти и конфликта»5.

Но как можно говорить о тендере, не говоря о власти? Я уже указал во введении к этой книге,

что плюралистическая и релятивистская тендерная теория не может строиться на позиции,

будто все мужественности и женственности созданы равными. Все американские женщины и

все американские мужчины также должны бороться с односторонним пониманием и му-

жественности, и женственности, потому что эти определения создают нормативные модели,

относительно которых мы себя оцениваем. Социолог Р.В.Коннелл называет их «гегемонным»

определением мужественности и «подчеркнутой» версией

151

женственности. Они являются нормативными конструкциями, с которыми соизмеряются все

остальные, и почти неизменно их находят привлекательными. (Резкий критический анализ

теории половых ролей, предложенный Коннеллом, основан на его утверждении, что

психологи — сторонники половых ролей не осмысляют их критически, но фактически вос-

производят гегемонную версию как «нормальную».) В качестве гегемонных фигурируют

лишь некоторые виды маскулинности, относительно которых остальные — и среди них

молодые люди, похожие на женщин, равно как игомосексуа-лы, — являются подчиненными6.

Таким образом, мы узнаем о том, что означает в американской культуре быть мужчиной или

женщиной, противопоставляя эти определения «другим» — расовым или сексуальным

меньшинствам и т.д. Одна из самых плодотворных областей исследований в социологии

сегодня связана с определением того, как именно эти гегемон-ные версии утверждаются и как

различные группы устанавливают свои отношения с этими проблематизированными

определениями.

Теория половых ролей доказала свою неадекватность для исследований вариаций в

определениях тендера, поскольку это требует соответствующего теоретизирования по поводу

различий внутри категорий «мужчины» и «женщины». Такое теоретизирование позволяет

видеть отношения как между мужчинами и женщинами, так и мужчин и женщин между собой

как структурированные отношения. Тендерное напряжение ранее осмыслялось в теории

половых ролей как напряжение между индивидом и ожиданиями, установленными для него

или нее соответствующей половой ролью, т.е. между индивидом и абстрактным набором

ожиданий.

Все это ведет к шестой и заключительной проблеме теории половых ролей: ее неспособности

понять динамику изменений. Согласно этой теории, движения за социальные права, такие, как

феминизм или движение за права геев, борются за расширение определений половой роли и

изменение ролевых ожиданий. Получается, что целью социальных движений является

расширение вариантов роли для индивидуальных женщин и мужчин, жизнь которых

ограничена стереотипами. Но социальные и политические движения касаются не только

расширения возможностей для индивидов, не только обретения свободы от ограничений и

запретов, не позволяющих проявиться «истинной» самости индивидов. Эти движения имеют

прямое отношение к вопросу о перераспределении власти в обществе.

152

Они требуют перераспределения ресурсов и уничтожения тех форм неравенства, которые

встроены в социальные институты, также как и полоролевые. Только начав с анализа власти,

мы сможем адекватно понять такие социальные движения. Социально-конструкционистский

подход стремится быть более конкретным, определяя напряженность и конфликт не между

индивидами и ожиданиями, а между и внутри групп людей в рамках социальных институтов.

Таким образом, социальный конструкционизм неизбежно приводит нас к вопросу о власти.

Что неправильно в теории половых ролей, можно понять и по аналогии. Почему сегодня ни

один уважающий себя ученый не использует термины «расовая роль» или «классовая роль»

для описания видимых совокупных различий между членами различных рас или различных

классов? Являются ли «расовые роли» специфическими характеристиками поведения и

установок, согласно которым были социализированы все члены различных рас? Едва ли. Мало

того, что подобный термин сгладил бы все разделения и различия среди людей одной расы —

до такой степени, что их представители стали бы казаться прежде всего отличающимися от

людей другой расы, — но он также игнорировал бы способы формирования поведения людей

различных рас как реакции на расовое неравенство и угнетение, представляя их вместо этого

внешним выражением некой внутренней сущности.

Позиции женщин и чернокожих имеют много общего, как указала социолог Элен Хакер в

своей пионерской статье «Женщины как меньшинство», написанной почти полстолетия тому

назад. Хакер утверждала, что систематическое структурное неравенство формирует «культуру

са\ оненависти» среди членов целевой группы. И все же мы не говорим о «расовых ролях».

Такая идея была бы абсурдна, потому что 1) различия в пределах каждой расы намного

значительней, чем различия между расами; 2) что означает быть белым или черным — всегда

выстраивается в отношениях к другому; 3) эти определения не имеют смысла вне контекста

расово сформированной власти, в которой коллективная идентичность белых сохраняется за

счет поддерживания границы с коллективным другим, а именно цветными. Движение за

расовое равенство свидетельствует о чем-то большем, чем о расширяющихся вариантах ролей

для цветных.

Наконец, использование теории ролей для объяснения расы или тендера становится формой

обвинения самой жертвы.

153

Если наши гендерно сформированные типы поведения «происходят из фундаментальных

личностных различий, социализированных на раннем этапе жизни», как предполагает психо-

лог Дэвид Треземер, то ответственность должна лежать на нас самих. Р. Стивен Уорнер и его

коллеги называют это «теорией самопритеснения», когда «жертва усваивает неадекватный

набор ценностей репрессивной системы. Таким образом, поведение, которое кажется

некомпетентным, почтительным, самоуничижительным, воспринимается как отражение нару-

шенных индивидуальных способностей»7. При таком взгляде на мир социальные изменения

надо отложить на будущее, когда более эгалитарная форма детской социализации сможет

привести к появлению детей, более приспособленных к функционированию согласно

гегемонным стандартам. Социальное изменение возникает, когда угнетаемый лучше узнает

способы поведения своих угнетателей. Если же он отказывается от этого и прогресса не

происходит, то чья же в том вина?

Заметки о власти

Одна из центральных тем этой книги — тендер — раскрывает отношения не только различия,

но и неравенства, власти. На уровне тендерных отношений тендер является категорией

анализа власти мужчин как группы над женщинами как группой, а также власти некоторых

мужчин над другими мужчинами (или женщин над другими женщинами). Невозможно объ-

яснить тендер без соответствующего понимания власти, не потому что власть является

следствием тендерного различия, а потому что власть — именно то, что производит

тендерные различия.

Утверждение, что тендер является отношениями власти — мужчин над женщинами и

некоторых мужчин и женщин над другими мужчинами и женщинами, — является одним из

наиболее спорных аргументов социально-конструкционистского подхода. Фактически вопрос

о власти один из самых противоречивых элементов во всех объяснениях тендера. И все же это

центральный вопрос; все теории тендера должны объяснять и различие, и доминирование. В

то время как другие теории объясняют мужское доминирование как результат половых

различий, социальный конструкционизм видит в различиях результат доминирования.

154

При этом обсуждение власти неизменно заставляет мужчин нервничать и защищаться.

Сколько раз мы слышали ответ мужчины, столкнувшегося с женским гневом, вызванным тен-

дерным неравенством и дискриминацией: «Эй, не обвиняйте меня! Я никогда никого не

насиловал!» (Это напоминает защитную реакцию белых людей, отрицающих, что в их семье

были или по-прежнему есть рабовладельцы, когда они сталкиваются с современными

реалиями расового угнетения.) Когда бросается вызов идее тендерного порядка как власти

мужчин над женщинами, мужчины часто с удивлением отвечают: «Что вы подразумеваете

под тем, что мужчины имеют всю власть? О чем вы говорите? Я не имею никакой власти

вообще. Я полностью бессилен. Мной помыкают моя жена, мои дети, мой начальник. У меня

нет вообще никакой власти!» Большинство мужчин, кажется, совсем не чувствуют себя

обладающими властью.

Здесь мы видим в некотором смысле провал феминизма, оказавшегося не в состоянии

достучаться до многих мужчин. Большая часть феминистской теории тендерной власти исхо-

дила из симметрии между структурой тендерных отношений и женским индивидуальным

опытом. Женщины как группа не стоят у власти. И это очевидно для любого, кто наблюдал

правление корпорации, университетский совет попечителей или законодательный орган на

любом уровне повсюду в мире. Отдельные женщины также не чувствуют себя обладающими

властью. Фактически они чувствуют себя ограниченными тендерным неравенством в своих

стереотипных действиях, и это препятствует им сознавать себя защищенными, спокойными и

компетентными. Так что женщины не облагают властью и не чувствуют себя обладающими

ею.

Эта симметрия ломается применительно к мужчинам. Мужчины могут быть у власти

повсюду, но отдельные мужчины ощущают себя не «во власти» и не чувствуют себя

властными. Мужчины часто чувствуют себя точно также ограниченными системой

стереотипных конвенций, принуждающей их отказываться от той жизни, на которую, как им

кажется, они имеют полное право. Мужчины являются группой, стоящей у власти (по

сравнению с женщинами), но не чувствуют себя властными. Чувство бессилия — лишь одна

причина, по которой так много мужчин полагают, что они — жертвы обратной дискримина-

ции, и выступают против действий в поддержку прав женщин. Почему некоторые лидеры

движения мужчин «прочесывают»

155

мировые культуры в поисках мифов и ритуалов, которые позволили бы им потребовать

возвращения власти, к коей они стремятся, но не чувствуют, что обладают ею? Или почему

многие яппи 1980-х — начала 1990-х гг. взяли моду носить «бизнес-галстуки», жуя свои

«бизнес-ланчи», стараясь всячески подчеркнуть свою причастность к экономической власти,

— как будто власть эта была модным аксессуаром для тех, кто чувствовал себя бессильным?

Поп-психолог Уоррен Фаррелл назвал мужскую власть «мифом», так как мужчины и

женщины имеют взаимодополняющие роли и одинаково дискредитирующие стереотипы

«сексуального объекта» и «успешного объекта». В качестве иллюстрации Фаррелл часто

использует аналогию с шофером. Шофер находится на месте водителя. Он знает, куда едет.

Он носит униформу. Вы подумаете, что власть в его руках. Но с его точки зрения, кто-то

другой отдает распоряжения, а у него нет власти вообще. Эта аналогия на самом деле имеет

ограниченное значение: отдельный мужчина властью не обладает, в отличие от даже

маленькой горстки отдельных мужчин. Но что, если мы спросим нашего шофера несколько

иначе. Что, если мы спросим: «Каков тендер человека, который отдает тебе распоряжения?»

Львиная доля людей, имеющих лимузины с шоферами, придется на белых мужчин высшего

сословия. Когда мы сдвигаем фокус своего анализа с индивидуального опыта в другой

контекст, отношения между мужчинами также раскрываются как властные отношения —

власть в этом случае основана на классовых, расовых, этнических, сексуальных, возрастных и

тому подобных различиях. «В рамках патриархатных половых отношений угнетенной

оказывается определенная группа мужчин, а не все мужчины в целом, и эта ситуация

сложным образом соотносится с общей логикой подчинения женщин мужчинам»8.

Как и тендер, власть не принадлежит непосредственно индивидам, точнее, индивид может

обладать ей, а может и не обладать, но она является принадлежностью жизни группы,

социальной жизни. Власть существует. Ее нельзя ни уничтожить мановением руки, ни

игнорировать. Вот как философ Ханна Арендт пишет об этом:

«Власть соответствует человеческой способности не только действовать, но и действовать

сообща. Власть никогда не является принадлежностью индивида; власть принадлежит группе

и существует, только пока группа держится вместе. Когда мы говорим о человеке, что он „во

власти", мы фактически

156

утверждаем, что он уполномочен некоторым числом людей действовать от их имени. Как

только группа, делегирующая эту власть, исчезает, он теряет и свою власть»*.

Для социолога власть не является ни отношением, ни владением; это не «вещь» вообще.

Власть не может быть «отвергнута», подобно идеологии, она перерастает в другие формы.

Власть и создает, и уничтожает. Она составляет «ткань» наших жизней, деформируя наши

взаимоотношения и структуру наших институтов. Она настолько пронизывает наши социаль-

ные отношения, что является наиболее невидимой для тех, кто больше всех ею обладает.

Тендер как институт

Мое утверждение, что власть является принадлежностью группы, а не индивида, связано с

аргументом о том, что ген-дер является принадлежностью институтов в той же мере, как и

частью индивидуальной идентичности. Одна из наиболее существенных социологических

точек отсчета в теории половых ролей касается институционального уровня анализа. Как мы

видели, эта теория считает тендер принадлежностью индивида — гендеризованные люди

приобретают свою гендерную идентичность и идут с ней во внешний мир, в общество, чтобы

заполнить собой гендерно нейтральные социальные институты. Для социолога, однако, эти

институты и сами гендеризованы. Они формируют гендеризованные нормативные стандарты,

выражают гендеризованную институциональную логику и являются главными факторами в

воспроизводстве тендерного неравенства. Тендерная идентичность индивидов формирует эти

гендеризованные институты, а они, в свою очередь, выражают и воспроизводят неравенства,

составляющие эту гендерную идентичность.

В качестве иллюстрации позвольте предпринять короткий мысленный эксперимент. Начнем с

предположения, что 1) мужчины более склонны к насилию, чем женщины (будь то биоло-

гически или в результате социализации; явным показателем этого служит уровень

криминального насилия); 2) мужчины занимают фактически все позиции политической власти

в мире (это, опять-таки, очевидно, если посмотреть на все политические институты); 3) в

любой момент присутствует существенный риск агрессии и войны.

157

Теперь представьте, что с завтрашнего утра все позиции власти во всех политических

институтах — место каждого президента и премьер-министра, каждого мэра и губернатора,

каждого государственного, федерального или местного должностного лица, каждого члена

каждой палаты представителей каждого парламента во всем мире — займут женщины. Вы

думаете, что мир стал бы безопаснее с точки зрения вероятности насилия и войны? Вы

думаете, что на следующую ночь спали бы спокойней?

Приверженцы биологического детерминизма и психологии половых ролей, вероятно, должны

были бы ответить положительно. Из-за фундаментальных биологических различий в уровнях

тестостерона, химическом составе мозга или эволюционных императивах, с биологической

точки зрения, видимо, следовало бы заключить, что, поскольку женщины менее склонны к

насилию и агрессивны, чем мужчины, мир стал бы более безопасен. (Занятно, кстати, что те

же самые люди, которые верят в биологические различия, менее всего стремятся поддержать

женщин в качестве кандидатов на политический пост.) Те, кто считает, что различная

социализация формирует женщин так, что они стараются избегать иерархий и конкуренции, и

другая гендерно обусловленная система ценностей ведет их к поиску мирных решений

проблем, также испустили бы коллективный вздох облегчения.

Но я слышу и другие голоса: «А как же насчет женщин, которые уже были главами

государств? Как насчет Голды Меир, Индиры Ганди и Маргарет Тэтчер? Они уж точно не с

рекламы про мирную этику заботы, не так ли?»

Воистину нет. Частично причина их ^не подобающего леди поведения» на политическом

посту кроется в том, что сам этот пост требует определенного типа поведения, вне

зависимости от тендера человека, который его занимает. Часто кажется, что независимо от

того, кто занимает такие позиции, он — или она — немного может сделать, чтобы

преобразовать их.

С этого наблюдения начинается социологический подход, а именно признание того, что сами

институты выражают определенную логику и динамику, воспроизводящую тендерные

отношения между женщинами, мужчинами и установленным порядком тендерной иерархии и

власти. Мужчины и женщины должны демонстрировать определенные черты характера,

чтобы занять политический пост, и его или ее неудача в этом отношении сделает такого

человека в глазах других неспособным и некомпетентным. (Эти критерии относятся и к

мужчи-

158

нам: примером этого служит гендерно маркированная критика Джимми Картера за то, что он

испугался бегущего кролика*, или из-за отказа вторгнуться в Иран во время кризиса с залож-

никами в 1979-1980 гг.)

Утверждение, что институты носят тендерный характер, — это лишь одна половина истории.

Было бы упрощением говорить, что индивиды, занимающие определенные позиции, лишены

тендера или что занимаемые ими позиции гендерно нейтральны. Гендерно сформированные

индивиды занимают места в генде-ризованных институтах. И поэтому весьма вероятно, что,

если все позиции заняты индивидами одного тендера, которые будут добиваться мирных

переговоров, вместо индивидов другого тендера, приученных рисовать на песке расположение

войск, окажутся затронутыми и мандаты этих институтов, вплоть до их изменения и

некоторого преобразования. Короче говоря, если бы женщины заняли все властные позиции,

мы бы спали ночью спокойней или, по крайней мере, находились бы в более мирном мире.

Можно привести в качестве иллюстрации другой пример. В главе 2 я писал о работе Барбары

Мак-Клинток, цитогенети-ка, лауреата Нобелевской премии. Она сделала замечательное

открытие в области поведения молекул совершенно иным способом, чем ее коллеги-мужчины.

Все прежние модели исходили из принципа иерархически выстроенных отношений в поведе-

нии молекул. Мак-Клинток использовала то, что она назвала «женскими методами» и

доверием «своей интуиции». Она обнаружила, что каждая клетка управляется не «главной

молекулой», а сложным взаимодействием молекул. В этом случае тендер конкретного

человека столкнулся с гендеризованной логикой научного исследования, что и породило

ревсгюционное открытие, отмеченное Нобелевской премией10.

Утверждение, что тендер социально сформирован, требует понимания развития отдельной

идентичности в определенном историческом, социальном и одновременно гендеризо-ванном

месте и времени и помещения индивида в сложную матрицу наших жизней, тел и социально-

культурной окружающей среды. Социологическая перспектива исследует то, как гендерно

сформированные индивиды взаимодействуют

Имеется ввиду эпизод 30 августа 1979г., когда президент США Джимми Картер совершал водное

путешествие на байдарке в штате Джорджия и, пристав к берегу, был неожиданно атакован кроликом.—

Прим. ред.

159

с другими гендерно сформированными индивидами в генде-ризованных институтах.

Социология как таковая исследует взаимодействие двух сил — идентичностей и структур —

через призму социально сформированного различия и доминирования.

Тендер вращается вокруг этих тем — идентичность, взаимодействие, институт — и их роли в

производстве тендерных различий и воспроизводстве тендерного неравенства. Эти темы

весьма сложны, и отношения между ними также сложны. Они представляют процессы и опыт,

которые формируют основные аспекты наших личностей, наши взаимодействия с другими

людьми и институтами, накладывающими отпечаток на наши жизни. Эти виды опыта

рождены нашими обществами, и мы отдаем им долг, в свою очередь, помогая изменять наши

общества. Мы — гендерно сформированные люди, живущие в ген-деризованных обществах.

Социально-конструкционистская перспектива, однако, идет еще дальше. Мало того, что

гендерно сформированные индивиды согласуют свои идентичности с гендеризованными

институтами, но и эти институты также производят те самые различия, которые мы

принимаем как индивидуальные свойства. Таким образом, «степень, в которой женщины и

мужчины решают различные задачи и выполняют несоизмеримые конкретные социальные

роли, серьезно влияет на степень того, насколько оба пола могут развиваться и/или проявлять

разнообразные варианты личного поведения и индивидуальных характеристик». Различно

структурированный опыт формирует тендерные различия, которые мы часто приписываем

индивидуальным людям11.

Позвольте мне проиллюстрировать это явление сначала на простом примере, а затем на более

аналитическом. На самом житейском уровне подумайте об общественных уборных. В ост-

роумном эссе по поводу «урегулирования между полами» покойный социолог Ирвинг

Гоффман шутливо предложил свое понимание того, как общественные учреждения

формируют те самые гендерные различия, которые они призваны отражать. Хотя мужчины и

женщины «несколько схожи в вопросе отходов и их устранения», по наблюдениям Гоффмана,

в общественных местах мужчины и женщины используют отдельные туалеты, четко

помеченные — «для джентльменов» и «для дам». Эти туалеты устроены по-разному с точки

зрения использования пространства — писсуары для мужчин, более сложные

160

«дамские столики» и другие удобства для того, чтобы женщины могли привести себя в

порядок. Мы думаем об этих местах как оправданно «раздельных, но равных».

Но в частном пространстве наших собственных домов мы используем одни и те же ванные

комнаты и не чувствуем никакой потребности в отдельном местечке. В частных домах

практически нет писсуаров для мужчин, и лишь немногие имеют отдельные комнаты с

«дамскими столиками» для женщин. (И конечно, в некоторых культурах эти функции выпол-

няются публично, безо всякой секретности.) Если указанные потребности имеют различные

биологические основы, спрашивает Гоффман, почему они настолько различны в публичной

сфере и в частной? Ответ, конечно, очевиден — у них нет различных биологических основ:

«Здесь задействовано функционирование органов, дифференцированных у разных полов, но

нет в этом функционировании ничего такого, что с биологической точки зрения рекомендует

сегрегацию; такое социальное установление — полностью культурный вопрос... Туалетная

сегрегация представлена как естественное последствие различия между полами как классами,

но фактически это — лишь средство отдания должного различию, если не его создания»12.

Другими словами, используя отдельные удобства, мы «становимся» джентльменами и

дамами, которые, как предполагается, используют разные средства обслуживания биологиче-

ских функций. Физическое отделение мужчин от женщин само создает оправдание для того,

чтобы их разделить.

Возьмем менее житейский, но, безусловно, не менее важный пример — рабочее место. В

своей ставшей теперь классической работе «Мужчины и женщины корпорации» Розабет Мосс

Кантер продемонстрировала, что различия в поведении мужчин и женщин в организациях

гораздо меньше связаны с их индивидуальными характеристиками, чем со структурой

организации. Позиции в организации «подразумевают характерные образы людей, которые

должны их занять», пишет она, и те, кто эти позиции действительно занимает, будь то

женщина или мужчина, демонстрируют поведение, требуемое для данного рабочего места.

Хотя критерии для оценки работы, продвижения по службе и эффективности кажутся

гендерно нейтральными, они фактически глубоко гендеризо-ваны. «В то время как

организация рассматривается как механизм, нейтральный в половом отношении, — пишет

иссле-

Гсилсрнос общество

161

довательница, — мужские принципы доминируют в структурировании власти и полномочий».

И снова маскулинность как норма остается невидимой13.

В ряде своих проницательных эссе социолог Джоан Аккер развила более ранние идеи Розабет

Кантер и уточнила характер взаимодействия структуры и тендера. Именно наш опыт

поведения на рабочем месте поддерживает и воспроизводит различия между женщинами и

мужчинами и легитимирует тендерное неравенство. Институты подобны фабрикам, и про-

изводят они тендерное различие. Общее воздействие этого процесса состоит в

воспроизводстве тендерного порядка в целом. Поэтому институциональный уровень нельзя

исключать из любого объяснения тендера — ведь институты фундаментальным образом

вовлечены и в тендерное различие, и в тендерное доминирование. «Гендер — не дополнение к

продолжающимся процессам, задуманным как гендерно нейтральные, — утверждает Аккер.

— Скорее, это — неотъемлемая составная часть этих процессов»14.

Институты завершают создание тендерных различий и воспроизведение тендерного порядка,

как пишет Аккер, с помощью нескольких «тендер изо ванных процессов». Эти

гендеризованные процессы означают, что «преимущества и их отсутствие, эксплуатация и

контроль, действие и эмоция, значение и идентичность моделируются посредством и в терми-

нах различия между мужчиной и женщиной, мужественностью и женственностью». Она

выделяет пять таких процессов:

1. Производство тендерных разделений — способы, которыми «обычные организационные

практики продуцируют тендерные паттерны рабочих мест, заработной платы и иерархии,

власти и подчинения». В самой организации работы тендерные разделения производятся и

укрепляются в установленных иерархиях — часто несмотря на интенции имеющих благие

намерения менеджеров и супервайзеров.

2. Конструирование символов и образов, «которые объясняют, выражают, укрепляют такие

разделения или иногда выступают против них». Тендерные образы, например рекламные

объявления, воспроизводят гендеризацию позиций так, чтобы образ успешного менеджера

или руководителя бизнеса — почти всегда был образом хорошо одетого, властного мужчины.

3. Взаимодействия между индивидами — женщинами и мужчинами, женщинами и

женщинами, мужчинами и мужчинами — во всех формах и моделях, которые выражают

господство

162

и миссию мужчины. Например, беседы между супервайзерами и подчиненными всегда

подразумевают динамику власти, что выражается в таких формах, как перебивание,

завершенность предложений и выбор темы для беседы, который, учитывая тендерное

разделение позиций в рамках организации, воспроизводит заметные тендерные различия в

диалоге.

4. Внутренняя умственная работа индивидов, «поскольку они сознательно строят свои

соглашения с тендерной структурой труда, характерной для данной организации, включая

сюда возможности и требования к гендерно соответствующему поведению и установкам».

Это может включать образцы одежды, речи и общей саморепрезентации.

5. Продолжающаяся логика развития самих организаций, к которой относятся с виду

«гендерно нейтральные» теории организационной динамики, бюрократии и организационные

критерии для оценки и развития, которые на самом деле оказываются весьма

гендеризованными и лишь маскирующими себя под «объективные» или гендерно

нейтральные15.

Как мы уже знаем, теория половых ролей предполагает, что гендеризованные индивиды

занимают гендерно нейтральные позиции, поддерживая таким образом невидимость

тендерной иерархии и в особенности невидимость маскулинной организационной логики. С

другой стороны, много организационных теорий предполагают, что люди «без тендера»

занимают такие же гендерно нейтральные позиции. Проблема состоит в том, что таких людей

«без тендера» принимают с тем, чтобы они полностью посвятили себя своему рабочему месту,

не имели детей или семейных обязанностей, и их, может быть, даже будут поддерживать в

семье ради такой целеустремленной преданности рабочему месту. Таким образом, работник

ябез тендера» как раз оказывается гендерно сформированным мужчиной. И здесь снова

невидимость мужественности как нерефлексируемой нормы воспроизводит властные

различия между женщинами и мужчинами.

Пара примеров нам поможет в этом точно убедиться. Многие из докторов заканчивают

колледж в возрасте двадцати одного или двадцати двух лет, медицинскую школу — в возрасте

двадцати пяти — двадцати семи лет. Затем им предстоят еще три года интернатуры и

стажировки, и в это время они находятся на вызове иногда по два или три дня. Таким образом,

они заканчивают весь этот цикл, когда им под тридцать или больше. Подобная программа

рассчитана на доктора-мужчину, на которого не давят биологические часы и для кого

163

рождение детей не станет помехой в исполнении требований профессии. Дома о его детях

заботится кто-то другой, пока он ночует в больнице. Неудивительно, что женщины,

составляющие сегодня почти половину всех студентов-медиков, жалуются, что они не

способны сочетать беременность и материнство с медицинским образованием. (По-

настоящему удивительно, что мужчины, изучающие медицину, ранее не замечали эту

проблему!)

Точно так же адвокаты, только что окончившие юридическую школу, которых ждут рабочие

места в крупных корпоративных юридических фирмах, будут востребованы пятьдесят —

шестьдесят часов работы в неделю — что в реальности обычно означает восемьдесят—

девяносто часов в неделю. По крайней мере шесть часов сна ночью, часовая поездка туда и

обратно и один неполный день отдыха — все это означает, что у молодых юристов остается

приблизительно семнадцать часов в неделю на то, чтобы есть, готовить, заниматься уборкой,

общаться и/или заниматься любовью с супругом (супругой) или встречаться с партнером

(партнершей), если они еще не женаты, и проводить время со своими детьми. Без учета

половины дня на выходной у них есть приблизительно один час в день для всего остального.

Неподчинение такому режиму превращает адвоката в «мамашу» или «папашу», а это

означает, что о вас будут думать как об отличном родителе, но в карьере вы никогда не

продвинетесь, в отличие от других адвокатов, пожертвовавших ради своей карьеры всем.

Или возьмите для примера университетскую жизнь. Вот типичная академическая карьера:

ученый получает степень доктора философии спустя приблизительно шесть—семь лет после

защиты бакалаврской работы, т.е. когда ему или ей тридцать с небольшим. Тогда он или она

начинает профессиональную деятельность в звании ассистента профессора, и еще шесть лет

понадобится, чтобы заработать постоянную позицию и продвижение по службе. Это обычно

самый интенсивный академический период в жизни ученого. Человек работает день и ночь,

чтобы выпустить достаточно научных публикаций и подготовиться к преподаванию курсов.

Тридцать с небольшим — это также наиболее вероятное время, когда женщина — квали-

фицированный специалист заводит ребенка. Таким образом, режим академической карьеры

также синхронизирован с мужскими ритмами жизни — причем не всякого мужчины, этакого,

чья жена или другие члены семьи готовы освободить его от семейных обязанностей, пока он

добивается прочного профес-

164

сионального положения. Помните поговорку — «опубликовать или погибнуть»? Часто, пока

ученые борются за «место под солнцем», бывает так, что их публикации требуют «погибели»

их семейной жизни.

В других профессиях процесс «гендеризации» организаций такой же. Мало того, что

приобретение профессиональных навыков у пожарников, полицейских или

квалифицированных рабочих очень трудно и требует долгого ученичества и освоения

профессии, но именно эти профессии ктомуже являются местами активной «гендеризации»

индивида. Таким образом, для тех мужчин, которые занимаются опасной работой — борются

с огнем, служат в полиции или в вооруженных силах, — исключение женщин часто было

существенным компонентом их уверенности в том, что они успешно справляются со своей

мужской ролью. Профсоюзы также немало «маскулинизируют» мужчин-рабочих, ибо иначе

те окажутся беспомощными, зависимыми и неспособными договориться о справедливых

трудовых контрактах. Профсоюзы обеспечивают «мускулы», т.е. силу, заключающуюся в

численности. Если отдельные члены профсоюза оказываются «слабаками» как мужчины, то

именно профсоюз, как учит нас известная песня, «делает нас сильными». Поскольку эти

институты активно вовлечены в то, что можно назвать гендеризацией индивидов,

женственность любой женщины, желающей работать в данных сферах занятости, была бы под

сомнением.

Обзор институциональных факторов дает также возможность наблюдать регуляцию и

реорганизацию институтов, когда они сталкиваются с сопротивлением. Иногда их границы

оказываются более проницаемыми, чем ожидалось. Например, что происходит, когда

становятся прозрачными гр^ицы между работой и домом, когда женщины оставляют дом и

появляются на гендерно сформированном рабочем месте? По мнению Джудит Герсон и Кэти

Пейс, тогда границы «в рамках рабочего места (профессиональная сегрегация) и границы на

уоовне микровзаимодействий получают большее значение в определении зависимого

положения женщин». Таким образом, профессиональная сегрегация может воспроизвести

тендерное различие и тендерное неравенство, определяя вторичный статус женщин в

организациях. А для тех женщин, которые все же занимают нетрадиционные позиции,

границы сохраняются на микроуровне — «постоянство неформального поведения группы

мужчин (совместное проведение времени вместе после работы, использование мужского

юмора, принятый в корпорации

165

стиль одежды) — все это действует, чтобы разделить инсайдеров и аутсайдеров, поддерживая

таким образом тендерные различия»16.

Растворенные в гендеризованных организационных структурах, подвергаясь воздействию

гендеризованных организационных процессов и оцениваясь по гендеризованным критериям,

различия между женщинами и мужчинами кажутся в итоге различиями исключительно между

гендерно сформированными индивидами. Когда тендерные границы кажутся проницаемыми,

то другая динамика и процессы воспроизводят тендерный порядок. Если женщина не отвечает

таким критериям или, точнее, если эти критерии не соответствуют специфическим женским

потребностям, тендер сегрегирует рабочую силу и заработную плату, найм и разницу в

карьерных перспективах, представляя эту сегрегацию как «естественные» результаты уже

существующих различий между женщинами и мужчинами. Именно таким путем неравенство

между женщинами и мужчинами легитимируется и воспроизводится.

(Нужно, конечно, отметить, что с помощью аналогичных процессов воспроизводятся и

легитимируются «различия» между рабочим классом и квалифицированными специалистами,

между белыми и цветными, между гетеросексуалами и гомосексуалами, т.е. все неравенства,

основанные на классе, расе или сексуальности. Тендер, видимый в этих организационных

процессах, не должен лишить нас возможности замечать сложные взаимодействия с другими

моделями различия и принципами неравенства. Так же как мужская модель является

нерефлексируемой нормой, модель белого, гетеросексуального мужчины среднего класса

становится такой же нормой, относительно которой оцениваются опыт и практики других

людей.)

Идея гендерно нейтральных организаций, таким образом, становится средством

воспроизводства тендерного порядка. «Теория и практика тендерной нейтральности, — пишет

Аккер, — скрывают или затеняют основные тендерные структуры и поддерживают их

воспроизводство даже в случае политики, направленной на уменьшение тендерного

неравенства»17. Организации отражают и продуцируют тендерные различия; гендеризованные

институты также воспроизводят тендерный порядок, в котором мужчины являются

привилегированными по отношению к женщинам, а белые гетеросексуальные мужчины

среднего класса привилегированными по отношению к другим мужчинам.

166

Как мы «делаем гецдер»

Остается еще один элемент в социологическом объяснении тендера. Согласно теории половых

ролей, мы приобретаем тендерную идентичность в процессе нашей социализации и в ре-

зультате оказываемся социализированными так, чтобы вести себя мужественно или

женственно. Таким образом, общество отвечает за то, чтобы мужчины действовали по-

мужски, а женщины по-женски. Наша идентичность фиксирована, постоянна и является

неотъемлемой частью нашей личности. Мы уже не можем перестать быть мужчинами или

женщинами, как не можем перестать быть людьми.

Важный вклад в социально-конструкцией и стс кий подход внесли социологи Кэндис Уэст и

Дон Зиммерман, которые утверждают, что тендер является не столько компонентом некой

статической идентичности, проявляющейся в наших взаимодействиях с другими людьми,

сколько продуктом этих взаимодействий. Для них «тендер человека — не просто аспект его

„самости", а в гораздо большей степени нечто, постоянно делаемое человеком во

взаимодействии с другими». Мы постоянно «делаем» тендер, выполняя действия и выказывая

предписанные нам черты характера и пове-

1 Я

дения .

Если идентичность определенной половой роли является врожденной, то, в чем именно эта

врожденность, спрашивают Зиммерман и Уэст. По каким критериям мы с самого начала

сортируем людей, приписывая им определенные половые роли? Как правило, ответ

возвращает нас к биологии, точнее, к первичным половым признакам, по которым, как

считается, и определяется тендер каждого из нас. Пропиленный биологический пол —

внешние гениталии — станодо-гся социализированной тендерной ролью. Человек с мужскими

гениталиями подпадает под одну классификацию; человек с женскими гениталиями

классифицируется иначе. Эти два пола становятся различными тендерами, которым, как

подразумевается, соответствуют и различные типы личности и требуются различные

институциональные и социальные установления, отвечающие их «естественным», а теперь

уже и социально востребованным различиям.

Во всем этом по большому счету мы находим немало здравого смысла. Мы видим первичные

половые признаки (при рождении), и именно они имеют намного более решающее значение,

чем вторичные половые признаки (те, которые

167

развиваются при наступлении половой зрелости), для определения тендерной роли. Но как мы

узнаем, кто есть кто? Когда мы видим человека на улице, мы наблюдаем именно его или ее

вторичные половые признаки — грудь, лицевые волосы, мускулатуру. В действие вступают и

наши представления о поведении, одежде, движениях, разговорах — сигналы, по которым мы

понимаем, кто перед нами — мужчина или женщина. Странным был бы мир, не правда ли, в

котором приходилось бы просить посмотреть на гениталии человека, чтобы удостовериться,

что он или она — именно то, чем кажется!

Один метод, которым пользовались социологи, чтобы исследовать это допущение, состоял в

том, чтобы вообразить, что первичные и вторичные половые признаки не соответствуют друг

другу. Во многих случаях «межполовые» младенцы, или гермафродиты, — это те, чьи

первичные половые признаки не могут легко различаться визуально, и их гениталии

восстановлены хирургическим путем, в зависимости от размера пениса, а не от наличия или

отсутствия Y-хромосом. Для хирургов «хромосомы менее уместны в определении ген-дера,

чем размер полового члена». Поэтому маркировка «мужчина» зависит не обязательно от

наличия одной Y- и одной Х-хромосомы или от производства спермы, «но от эстетического

состояния пениса соответствующих размеров». Хирурги полагают, что никакой «мужчина» не

хотел бы жить с несоответствующими гениталиями, и поэтому они «исправляют» то, что

иначе человек, несомненно, воспримет в будущем как проблему (они хирургическим путем

создают и женщин). Кажется, размер действительно имеет значение — по крайней мере, для

докторов!19

В блестящем, разбивающем стереотипы исследовании «Ген-дер: Этнометодологический

подход» Сьюзен Кесслер и Венди Маккенна предложили два образа, у которых первичные и

вторичные половые признаки не совпадают.

Кто из них является «мужчиной» и кто — «женщиной»? Как вы можете определить? Если вы

основываете ваше решение на первичных половых признаках — гениталиях, — то должны

прийти к выводу, что многие из тех, с кем вы общаетесь каждый день, скрывают свою

«истинную» самость. А если вы основываете ваше решение на том, что видите «выше талии»,

то можете сделать заключение, что многие могут оказаться не того пола, какого вам кажется.

168

Рис, 5.1. Фигура с длинными волосами, пенисом, грудями, округлыми бедрами, без волос на теле.

Источник: Kessler S., McKenna W. Gender: An Ethnomethodological Approach. Copyright © 1985 by University of Chicago Press. Перепечатано с разрешения John Wiley & Sons, Inc.

169

Рис. 5.2. Фигура с короткими волосами, наружными женскими половыми органами, без грудей, без

округлых бедер, с волосами на теле.

Источник: Kessler S., McKenna W. Gender; An Ethnomethodological Approach. Copyright © 1985 by University of Chicago Press. Перепечатано с разрешения John Wiley & Sons, Inc.

170

Глядя на эти образы, есть соблазн отклонить все вышесказанное как фантазии. В конце концов, в

реальной жизни гениталии людей соответствуют их вторичным половым признакам, и мы всегда

способны определить различие, верно? А может, и не всегда. Вспомните испуг в популярном

фильме Нейла Джордана «Грязная игра» («The Crying Game»), когда зрители и главный герой

фильма одновременно видят, что Дил, женщина, в которую влюблен герой, является на самом деле

мужчиной. И помните всеобщую реакцию, когда в «Тутси» Дастин Хофман показывает, что

Эмилией Кимберли был на самом деле Эдвард Кимберли; или бродвейскую пьесу «М.

Баттерфляй» о мужчине, который жил с «женщиной» в течение более тридцати лет, не понимая,

что «она» была мужниной! Вспомните недавнее чувство всеобщего замешательства и тревоги,

вызванное Мэрилин Мэнсон, и чувство испуга и отвращения, испытываемое мужчинами, которые

платят проституткам-трансвеститам за оральный секс и затем обнаруживают, что «она» — на

самом деле «он». Такая ситуация замешательства часто служит сюжетом комедии. Причем

наблюдателю гораздо важнее знать, кого он видит — мужчину или женщину, чем тому, за кем

наблюдают. Поклонники телевизионной программы «Жизнь в субботний вечер» («Saturday Night

Live») вспомнят неоднозначный персонаж по имени Пэт. Люди, которые общались с Пэт,

постоянно стремились вывести его (или ее) на чистую воду и узнать его (или ее) «сущность», в то

время как Пэт беспечно отвечал(а) на все их вопросы и избегал(а) любой риторической западни.

Конечно, все это — всего лишь продукты СМИ. В реальной жизни такой «переход» намного

труднее и намного менее распространен. Но одна из причин, почему мы имеем в своем

распоряжении такой парад столь неоднозначных характеров, состоит втом, что для нас

исключительно важна уверенность в нашем с вами тендере. Без этого мы словно теряем

социальную опору, и над нами нависает угроза своего рода «гендерного головокружения». В этом

состоянии дуалистические концепции, которым мы доверяем, как основам нашей социальной

действительности, оказываются намного более расплывчатыми, чем мы верили или надеялись20.

Можно сказать, что наши понятия о тендере словно поставлены на якорь в зыбучих песках. Так,

социолог привела пример своей встревоженное™ из-за половой неопределенности продавца в

компьютерном магазине:

«Человек, отвечавший на мои вопросы, был не то продавцом, не то продавщицей. Я не могла

определить, женщина это или мужчина. Что я стремилась увидеть? 1) На гладкой коже не было

171

лицевых волос, но некоторые мужчины имеют мало или вообще никаких лицевых волос (в

зависимости от расы — коренные американцы и чернокожие мужчины часто не имеют

лицевых волос). 2) Что касается груди, то он/она был или была в свободной рубашке,

свисавшей с плеч. И, как, к стыду своему, знают многие женщины, чья юность пришлась на

начало 1950-х гг. и которые вынесли из-за этого немало страданий, — достаточно часто

женщины бывают плоскогрудыми. 3) Его/ее плечи были слишком маленькими и округлыми

для мужчины, но широкими для женщины. 4) Руки — длинные и тонкие пальцы, суставы,

немного крупноватые для женщины, но маленькие для мужчины. 5) Голос — средний

диапазон, невыразительный для женщины, несколько повышенные тона, но непохоже на гея.

6) Его/ее обслуживание — не было никаких признаков, которые помогли бы мне понять, что я

того же или другого пола. Не было даже никаких признаков, что он или она знает, как трудно

поддается категоризации его/ее пол, и при этом я старалась не выдавать свою

заинтригованность, чтобы не смутить его/ее, когда мы говорили о компьютерной бумаге. Я

так и не узнала пол этого продавца, и то, что я осталась без ответа, меня, как детище

определенной культуры, встревожило»21.

Трансвеститы и любители носить одежду другого пола демонстрируют искусственность

тендера. Тендер — это представление, нечто вроде игры в переодевание, с помощью которой,

успешно манипулируя признаками, символами, поведением и эмоциями, мы стремимся

убедить других в нашем успешном следовании нормам мужественности или женственности.

Или он может быть способом игры с конвенциями успешного усвоения тендерных норм, как,

например, эксцентричные выходки баскетболиста Денниса Родмана".

Наоборот, транссексуалы, прошедшие операцию по реконструкции гениталий, часто

восстанавливают право анатомии на статус главного означающего тендерной идентичности,

как будто мужчина не может быть «настоящей» женщиной, если у него есть пенис, а женщина

не может быть «настоящим» мужчиной, если пениса у нее нет. Часто трансгендерные люди

или транссексуалы демонстрируют набор подчеркнуто ген-дерно маркированных черт своего

недавно восстановленного

* Деннис Родман — известный американский баскетболист, шоумен и поп-звезда, известный своими скандально-

эксцентричны ми перформансами, в том числе и с переодеванием в женскую одежду. — Прим. ред.

172

биологического пола. Транссексуал «мужчина-женщина» часто становится

гиперженственным, этакой пассивной куколкой; транссексуал «женщина-мужчина» может

стать настойчиво и даже агрессивно мужественным.

Люди, которые любят носить одежду другого пола, знают эту ситуацию лучше, или, точнее,

знают ее с другой стороны. Как «социал-конструкционисты», они знают, что успех бытия в

качестве мужчины или женщины просто означает умение убедить других, что вы именно тот

человек, каким хотите выглядеть. Спросите Рю Поля*, который, кажется, с такой легкостью

путешествует между двумя полами. (Я говорю «кажется» намеренно, так как «ему», вероятно,

требуется не меньше времени, чтобы достичь совершенства в представлении себя в качестве

«мужчины», чем для выступления в качестве «женщины».) Или спросите Эдисон Лэйнг",

мужа и отца, который проводит приблизительно 80% времени в женской одежде и 20% — в

мужской. «Мы не должны жить в тендерной клетке», — заявляет он22.

Большинство из нас находит существование в пределах этих «клеток» чрезвычайно

успокаивающим. Мы обучаемся с раннего детства, как выполнять тендерные функции, и это

знание остается с нами фактически всю нашу жизнь. Когда нашей тендерной идентичности

угрожают, мы ударяемся в преувеличенную демонстрацию гипермужественности или

подчеркнутой женственности. А когда наше понимание тендерной идентичности другого

нарушается или смещается, мы начинаем беспокоиться, и очень сильно. «Мы так инвестируем

себя в то, чтобы быть мужчинами или женщинами, что, если вы не поддаетесь легкому

определению как мужчина или женщина, многие зидят в вас некоего монстра», —

прокомментировала эту ситуацию Сьюзен Страйкер, которая является транссексуалом

«мужчина-женщина». Ежегодно многие транссексуалы становятся жертвами убийств или

нападений23.

Об интереснейшем случае «Агнес» сообщает Гарольд Гар-финкель. С Агнес психиатр Роберт

Столлер и социолог Гар-финкель впервые встретились еще в конце 1950-х гг. Хотя

Рю Поль — комик-трансвестит, выступающий в образе женщины-певицы. — Прим. ред.

Элисон Лэйнг — писатель и общественный деятель, один из лидеров трансгендерного движения (объединяющего

людей, чувствующих себя представителями иного пола, чем врожденный биологический, но не собирающихся

изменять свой пол хирургическим путем), председатель Международного фонда гендерного образования (IFGE).

— Прим. ред.

173

она казалась очень женственной женщиной, у нее был пенис, который она расценивала как

биологическую ошибку. Агнес «знала», что является женщиной, и вела себя по-женски (а

также требовала, чтобы с ней обращались как с женщиной). «Я всегда была девочкой», —

объявила она своим интервьюерам и охарактеризовала свою раннюю детскую социализацию

как бесконечную травму, вызванную необходимостью участвовать в мероприятиях для

мальчиков, таких, как спортивные состязания. Так как гениталии не были «существенными

признаками ее женственности», Агнес вместо этого демонстрировала весьма заметную грудь

и постоянное самоощущение женщины. «Свои женские чувства, поведение, выбор

компаньонов и т.п. она никогда не изображала как вопросы решения или выбора, но

рассматривала как нечто данное, как естественный факт», — пишет Гарфинкель. (Кстати,

когда Гарфинкель говорит об Агнес, он, как и я, использует женское местоимение, хотя био-

логически Агнес обладала мужскими гениталиями24,)

Таким образом, чтобы понять, как мы «делаем» тендер, нужно сделать видимыми

перформативные элементы идентичности и иметь соответствующую аудиторию. Все это

также открывает невообразимые возможности для социального изменения, и Сьюзен Кесслер

указывает в своем исследовании «межполовых людей* (гермафродитов) на следующее:

«Если подлинность тендера состоит не в поддающейся обнаружению природе, а в чьем-либо

провозглашении, тогда людям доступна власть делать и другие провозглашения. Если врачи

признали, что за их манипуляциями с тендером стоит понимание того, что люди строят тендер

так же, как социальные системы, концептуально выстроенные на основе тендера, тогда

возможности для реальных социальных преобразований становятся неограниченными»25.

Такой утопизм в понимании тендера действительно поднимает важную социологическую

проблему. Говоря, что мы «делаем» тендер, мы утверждаем, что тендер — это нечто большее,

нежели то, что нам просто «дано». Мы создаем и обновляем наши собственные гендерно

сформированные идентичности в контекстах наших взаимодействий с другими и в рамках

институтов, на фоне которых проходит наша жизнь.

Социология сексуального насилия

В предыдущих главах мы иллюстрировали теоретические подходы, показывая, как каждый из

них трактует одно опре-

174

деление тендерное явление: сексуальное насилие. Мы узнали, например, что некоторые

эволюционные биологи объясняют насилие как эволюционную репродуктивную стратегию

для «проигравших», неспособных передать свою генетическую наследственность через

старомодное соблазнение. (Обратите внимание: именно эволюционные биологи, а не

представители ведущих течений феминизма, настаивают на том, что секс и насилие — это

одно и то же!) Мы узнали также, что антропологи подрывают такие биологические

аргументы, полагая, что сексуальное насилие носит различный характер в разных культурах и

причиной различия между обществами, склонными к такому насилию, и обществами, где оно

не распространено, является статус женщин. Там, где женщин ценят и чтят, уровень изнаси-

лований исключительно низок. Там, где к женщинам относятся наихудшим образом, уровень

изнасилований высок.

Психологи позволяют нам понять разницу между насильниками и ненасильниками, раскрывая

психодинамические процессы, которые ведут индивидуального мужчину к такому

отклоняющемуся поведению. Травма детства, не нашедший выхода гнев на свою мать,

ощущение неадекватной тендерной идентичности — что бы это ни было, в представлении

психологов насильники являются отклонением от нормы. «Изнасилование — всегда признак

некой психологической дисфункции, или временной и преходящей, или хронической и

повторяющейся». В популярном представлении насильники — «больные люди»26.

Социология принимает эти точки зрения, но предлагает взглянуть на проблему с другой

стороны. Сексуальное насилие особенно показательно, потому что совершается почти

исключительно одним тендером — мужчинами, хотя этот акт могут осуществить и реально

осуществляют и мужчины, и женщины. Поэтому оно особенно важно, чтобы проследить

динамику как различия (раз этим занимаются только мужчины), так и доминирования

(поскольку главная функция сексуального насилия, будь то мужского или женского, именно

доминирование). Вместо того чтобы смотреть на насильников как на группу больных людей,

социологи размышляют над тем, насколько обычным, насколько «нормальным» может быть

насильник в культуре с точки зрения легитимации его поведения. Так можно увидеть

процессы и движущие силы, которые вынуждают всех женщин противостоять возможности

сексуальной виктимизации, воспроизводящей и тендерное разделение, и тендерное

неравенство.

175

Социологические исследования насильников показали, что многие из них женаты или имеют

обычных постоянных партнерш. Исследования группового изнасилования показывают «еще

более типичных» парней, которые делают это просто за компанию с друзьями. Насильники

оценивают свои действия в терминах, которые выражают дифференциалы власти между

женщинами и мужчинами. Они воспринимают то, что делают с женщинами, как свое «право»,

чувствуя, что имеют эти права на женское тело. И они часто видят свое поведение в свете

своих отношений с другими мужчинами. Например, члены «Отряда шпоры», группы

подростков в Южной Калифорнии, были известны многочисленными изнасилованиями во

время свидания и изнасилованиями знакомых девушек, таким образом пополняя список своих

«завоеваний», при этом они одевались в спортивную форму с номерами, т.е. использовали

«язык», который могли понять только другие мальчики. А во время войны изнасилование

женщин побежденного народа является формой коммуникации победителя и побежденного, а

женские тела служат «военной добычей».

Хотя изнасилование является актом агрессии отдельного мужчины или группы мужчин, это

также и социальная проблема, с которой сталкиваются женщины как группа. Женщины могут

бороться с насилием индивидуально, меняя походку, прическу, манеру поведения,

отказываясь идти в определенное место в определенное время, — но сексуальное насилие

касается всех женщин. «Изнасилование — это форма „полового терроризма", — пишет

теоретик в области юриспруденции Кэрол Шеффилд. — Это система постоянных

напоминаний женщинам о том, что они уязвимы и являются мишенями насилия

исключительно на основании их тендера. Сознание, что такие вещи могут случиться и

действительно случаются, служит для того, чтобы держать всех женщин в психологическом

состоянии напряжения, поскольку они все являются потенциальными жертвами»27.

Следовательно, для социолога изнасилование выражает и структуру отношений, и

индивидуальный случай. На индивидуальном уровне это — действие мужчины (или группы

мужчин) против женщины. Оно поддерживается культурным аппаратом, интерпретирующим

его как законное и оправданное. Такое отношение превращает каждую женщину в уязвимую

потенциальную мишень. Подобным образом сексуальное насилие воспроизводит и тендерное

различие (женщины как уязвимые и зависимые от мужчин существа нуждаются в защите;

женщины не смеют

176

появляться в мужском пространстве, например на улице, из-за боязни стать жертвой насилия),

и тендерное неравенство28.

К объяснению социального конструирования тендерных отношений

Так как же мы будем думать о тендере с социологической точки зрения? Элементы

определения кажутся достаточно ясными. Мы исследуем три связанных уровня: 1)

идентичность, 2) взаимодействие, 3) институты — и взаимодействия между ними, чтобы

объяснить связанные явления: тендерное различие и тендерное неравенство.

Во-первых, мы пришли к пониманию того, что тендер — не «вещь», которой обладает

каждый, а набор действий, которые каждый делает. Когда мы «делаем» тендер, мы делаем это

перед другими людьми; и таким образом он проходит утверждение и легитимацию в оценках

других. Тендер — меньше свойство индивида и больше — продукт наших взаимодействий с

другими. Уэст и Зиммерман называют тендер «управляемым свойством», которое было

«изобретено для того, чтобы другие могли судить о нас и реагировать на нас определенным

образом». Женщины и мужчины — различные социальные группы, сформированные в

«конкретных, исторически изменяющихся и в общем неравных социальных отношениях». То,

что британский историк Э.Р.Томпсон однажды написал о классе, точно также применимо и к

тендеру. Тендер «является отношением, не вещью», и, как и в случае с любыми другими

отношениями, мы активно участвуем в его строительстве. Мы не просто унаследовали

мужские или женские половые роли, но активно — интерактивно — и постоянно определяем

и пересматриваем, что значит быть мужчиной или женщиной в наших ежедневных

взаимодействиях. Тендер — это то, что каждый делает, а не то, что каждый имеет29.

Во-вторых, мы понимаем, что делаем тендер в каждом взаимодействии, в каждой ситуации, в

каждом институте, в котором оказываемся. Тендер — это ситуационное исполнение, аспект

взаимодействия в той же мере, что и идентичности. Как пишет Мессершмидт, «тендер — это

ситуационное исполнение, в котором мы производим формы поведения, воспринимаемого

другими в той же самой непосредственной ситуации как мужское или женское». Тендер — то,

что мы привносим в эти взаимодействия и что в них далее воспроизводится

30

177

При этом мы делаем тендер не в безгендерном вакууме, а скорее в гендеризованном мире, в

гендеризованных институтах. Наш социальный мир построен на системном, структурном

неравенстве, основанном на тендере; социальная жизнь воспроизводит и тендерное различие,

и тендерное неравенство. Мы должны думать о мужественности и женственности «не как о

единичном объекте с его собственной историей, но как о постоянно исторически

конструируемой развивающейся социальной структуре». Кэтрин Пайк дает следующее

определение тендера:

«Тендер — это эмерджентное свойство ситуационного взаимодействия, а не роль или признак.

Глубоко закрепленная и обычно бессознательная вера в мужскую и женскую неизменную

природу обусловливает исполнение тендера в повседневных взаимодействиях. Поскольку

формирование этих верований происходит в макроструктурных отношениях власти, соответ-

ствующие культурно приемлемые способы производства ген-дера осуществляются в пользу

мужских интересов за счет женских. Таким образом воспроизводятся тендерные отношения

власти»31.

Короче говоря, социология — это уникальная лаборатория, в которой мы можем

действительно разобраться в различиях между женщинами и мужчинами, а не в том, что нам

таковыми различиями кажется, также как и в способах их производства, благодаря которым

тендерное различие оказывается продуктом, а не причиной тендерного неравенства. Мы —

гендерно сформированные люди, и мы ведем гендеризованную жизнь в гендеризованном

обществе, — но все же живем на одной и той же планете. (Фактически, может быть, только на

этой планете такие различия действительно являются значимыми.) Далее в этой книге мы

рассмотрим некоторые институты, которые создают тендерное различие и воспроизводят

тендерное неравенство, — семью, школу, рабочее место. Мы также проследим за теми

способами, которыми выражаются эти различия и неравенство в наших взаимодействиях друг

с другом — в любви, в сексуальных отношениях, в дружбе и в насилии.

ЧАСТЬ II

Гендеризованные идентичности,

гендеризованные институты

Глава 6

Гендеризованная семья

Никто прежде не просил нуклеарную семью жить замкнуто, как будто в клетке, как сейчас это делаем мы.

Без родственников, без поддержки, мы поставили ее в невозможную ситуацию.

Маргарет Мид

Я не люблю ностальгии, разве что она — моя.

Лу Рид

Почти десятилетие назад, в 1992 г., тогдашний американский вице-президент Дэн Куэйл начал

общественные дебаты о семье тем, что стал критиковать персонажей телевизионных шоу. Для

него решение Мерфи Браун, героини одного из бесчисленных сериалов, стать матерью-

одиночкой являлось насмешкой над ролью отцов и представляло семьи одиноких матерей

«как просто один из вариантов выбора стиля жизни». Сорок один миллион американцев

наблюдали риторическую месть этой героини. 21 сентября 1992г. она с экрана отчитала

Куэйла за «крайне несправедливые слова», напомнив ему и Америке, что «семьи бывают

разной формы и размера».

Но этим все не закончилось. Год спустя водном журнале было сказано, что «Дэн Куэйл был

прав», и внезапно Америка завела споры о так называемых «семейных ценностях». Некоторые

кричали, что семья «в кризисе» и разваливается из-за высокого уровня разводов,

подростковых беременностей, монородительских семей, детей работающих матерей, которых

воспитывают чужие люди, а также геев и лесбиянок, требующих права вступать в брак и

иметь или усыновлять детей. По их словам, «традиционная» нуклеарная семья 1950-х гг. из

фильма «Предоставьте это Биверу!» и других комедий, посвященных тому времени, которая

была использована одним из защитников этой модели в качестве примера «законного,

гетеросексуального, моногамного брака на всю жизнь, основанного на привязанности и

товарищеских отно-

181

шениях, с четким разделением труда, с женщиной-домохозяйкой и мужчиной,

обеспечивающим семью и имеющим в ней основную власть», стремительно исчезла под

двойным напором «общества вседозволенности» и «государства всеобщего благосостояния»

(welfare state). Множество карательных политических инициатив было разработано для

поддержки оказавшегося в осаде института семьи и восстановления именно этой семейной

модели, включая законы, направленные на ограничение развода, ограничение права женщины

на аборт, воспроизводство гетеросексуальной семьи как нормы и превращение брака из

юридически исполняемого контракта в священное «соглашение»1.

Другие, тем не менее, приветствовали новые и разнообразные изменения в семье, считая, что

они подтверждают силу американской семьи. Для них проблемы семьи коренились как раз в

убеждении, будто модель комедии положений 1950-х гг. остается универсальной и

универсально желательной семейной моделью. На самом деле карательные политические

инициативы усиливали те самые проблемы семьи, для решения которых предназначались,

ограничивая в результате равенство женщин и возможность выбора для детей. Если

попытаться осуществить ту версию семейных ценностей, которую предлагают правые, то, как

пишет журналистка Ката Поллит, «придется вернуть все девятнадцатое столетие:

восстановить культ девственности и двойного стандарта, запретить контроль рождаемости,

ограничить развод, вышибить женщин с приличных рабочих мест, вынудить не состоящих в

браке беременных женщин отдавать своих младенцев в чужие семьи на усыновление под

страхом социальной смерти, считать детей, рожденных вне брака, юридически

неполноценными».

Такой невероятный (и весьма отвратительный) сценарий означает, что лучше уж нам

привыкнуть к различиям в образе жизни и разработать политику поддержания и поощрения

всех форм семьи2.

В этих дебатах у каждой из сторон своя правда. Семья является, возможно, одним из наиболее

хрупких социальных институтов, но она оказывается и наиболее эластичным институтом.

Американская семья значительно изменилась в течение нашей истории, и форма семьи

продолжает приспосабливаться к изменяющимся обстоятельствам. Данных, что семья

приходит в состояние упадка или распада, очень мало. Брак остается весьма популярным, и из

десяти американцев каждые девять делают этот шаг в своей жизни. Доля жен-

182

щин, одиноких на протяжении всей жизни, сегодня фактически ниже, чем в начале XX

столетия. Почти половина всех браков в Соединенных Штатах — повторные, что указывает и

на растущее число разводов, и на неиссякающую веру в институт брака. Практически все

хотят вступить в брак, включая геев и лесбиянок, кампании которых за право на брак стоят

сегодня на политической повестке дня (ирония же в том, что им противостоят те самые люди,

которые хотят «защитить» брак)3.

Если нуклеарная семья не находится в кризисе, то о чем мы шумим? В основе некоторой

части дебатов о семейных ценностях лежит то, что можно назвать «неуместной ностальгией»

или романтизированным убеждением, что форма семьи 1950-х гг. (эра юности многих

участников дебатов) представляет собой вечную модель, которой должны подражать все

остальные формы семьи. В 1960-х гг. антрополог Рэймонд Бердвистелл придумал название

«сентиментальная модель» для описания того, как люди в сельском штате Кентукки рас-

сказывали или «вспоминали» о своих семьях, причем эти воспоминания, как он указывал,

имели очень мало сходства с реальными семьями рассказчиков. Часто наши описания семьи

соответствуют больше некой мифической модели, чем нашему реальному опыту.

Преобразованное в общественную политику, это туманное и антиисторическое видение часто

сопровождается нарушениями слуха, не дающими услышать неприятные звуки

современности — какафонию голосов различных групп людей в демократическом обществе,

гул рабочего места, доступного теперь и мужчине, и женщине, шум телевидения, рок- и рэп-

музыку, оргиастические стоны сексуальной

революции.

Большая часть дебатов о семейных ценностях — это смещенная в другое пространство ссора с

феминизмом, который часто несправедливо обвиняют (или, наоборот, благодарят) за то, что,

может быть, было единственным значительным преобразованием американского общества в

этом столетии: появление женщин на рынке труда. Этот процесс намного предшествовал

современному феминизму, хотя нападение на «женскую тайну», начатое женским движением

в 1960-х гг., дало работающим женщинам политический ориентир для их намерений и

стремлений.

Наконец, большая часть дебатов о кризисе семьи базируется на неправильном чтении

истории. Хотя мы думаем о семействе как о «частной» сфере, теплом убежище от холодного

конку-

183

рентного мира экономической и политической жизни, семья никогда не была таким

обособленным миром. Современная семья выстроена на широкой основе экономической и

политической поддержки; сегодня ее поддерживает инфраструктура, включающая

общественное финансирование дорог, школ и покупки домов, а также юридические правила,

регулирующие брак и развод. Рабочее место и семья глубоко взаимосвязаны; «заработная

плата семьи» организует семейную жизнь, также как и экономику, выражая идеализированное

представление о том, чем семья является и должна быть. Этот общественный компонент

частной сферы часто невидим в текущих дебатах о семье, частично потому, что он глубоко

встроен в наше историческое развитие. Современный «кризис» пришел к нам из начала XX

столетия, но происхождение сегодняшней дилеммы коренится в нашем национальном

прошлом.

Очень краткая история американской семьи

С самого начала американская семья использовала те блага, которые появились в результате

резких изменений в этике семьи, охвативших Европу и колонии в середине XVIII столетия.

Хотя отеческая власть была все еще ядром «упорядоченной семьи», новая этика

«эмоционального индивидуализма» вела к идеалу более теплых и близких отношений между

мужем и женой и между родителями и детьми. Следуя «наплыву чувств», мужчину и

женщину поощряли вступать в брак на основе взаимной привязанности; брак расценивали как

«союз индивидов», а не как «союз двух генеалогий». Уменьшилось число случаев жестокого

обращения мужей со своими женами: снизилось количество избиений жен, а также мужей,

настаивавших на своих супружеских «правах». Родители стали менее жестоки к своим детям,

о чем можно судить по данным о снижении частоты телесного наказания детей4.

Американские женщины имели больше свободы, чем европейские. Без приданого,

связывавшего жену экономически с ее семьей и с правом сохранять владение своим

имуществом при вступлении в брак, они гораздо легче могли и выйти замуж, и вступить в

повторный брак. Таким образом, американская семья XVIII и начала XIX в. меньше походила

на миниатюрную монархию и больше на «небольшое содружество наций», в котором муж,

жена и дети «работали вместе как члены общего предприятия». Было гораздо меньше

дифференциации между

184

«его» и «ее» сферами: женщины и мужчины работали и дома, и вне его; женщины

производили многое из того, что необходимо для семьи; мужчины работали, следуя ритму

семейного, а не индустриального времени. Поскольку и женщины, и мужчины работали, оба

родителя принимали участие в воспитании детей. Историк Джон Демос пишет об «активном,

полном отцовстве, пронизывавшем всю ткань домашней и производственной жизни».

Фактически вначале XIXв. руководства по воспитанию детей писали отцы, а не матери, и

ребенка в основном воспитывал родитель соответствующего пола, следуя неофициальной, но

общепринятой модели разделения воспитания по половому признаку5.

Однако впервые десятилетия XIXв. этот мир изменился. К середине столетия разрыв между

работой и домом резко обозначился, и в действительности, и в идеологии стало утверждаться

разделение сфер. Семейную жизнь «вырвали из мира работы». Рабочее место и дом стали

четко обозначенными его и ее сферами.

В 1849 г. лорд Альфред Теннисон выразил это разделение сфер в поэме «Принцесса»:

Мужчина для поля, а женщина для очага. Мужчина для меча, а она для иглы. Мужчина с головой, а

женщина с сердцем. Мужчина командует, и женщина повинуется; Иначе наступит хаос .

Мужчины ощутили это разделение сфер в двух аспектах. Во-первых, из дома и с фермы место

зарабатывания денег переместилось на мельницу и фабрику, в магазин и офис. Мужчины

оказались подчинены другому ритму д:;я, продиктованному растущей специализацией

промышленнссти. Во-вторых, мужская доля работы в доме была постепенно индустриализи-

рована, и из нее были устранены такие задачи, как сбор топлива, обработка кожи и зерна,

поскольку они оказались перемещены во внешний мир. Это «освободило» мужчин, чтобы они

оставили свои дома и передали женам воспитание уже не только дочерей, но и сыновей.

При такой эмансипации мужчин популярная литература занималась возвеличиванием

положения женщин, которые на самом деле оказались заперты дома. Начиная с кафедры про-

поведника и заканчивая образцами высокого искусства, женскую работу переосмысляли не

как «работу» вообще, а скорее как миссию, возложенную Богом на женщину. Некоторые

185

виды домашней работы исчезли, как, например, прядение и ткачество, но большая часть

женской сферы оставалась незатронутой. Женщины продолжали готовить пищу и печь хлеб,

даже если их мужья больше не выращивали и не мололи зерно или не забивали скот на мясо.

Уборка и воспитание детей все сильнее маркировались как «женская работа». Хотя мужские и

женские сферы являлись симметричными и взаимодополняющими, они не были равны.

Кэтрин Бичер и Гарриет Бичер-Стоу писали в своей знаменитой книге «Дом американской

женщины» (1869):

«С брака начинается семья, и именно мужчина ею управляет, обладая физической властью и

требованиями ответственности главы семьи, а также согласно христианскому закону, по

которому, когда возникают разногласия, муж имеет право на окончательное решение, а жена

должна повиноваться»7.

Многие историки утверждают, что эта новая идеология на самом деле репрезентировала

историческое снижение статуса женщины. Историк Герда Лернер, например, указывает, что в

1830-х гг. было меньше женщин, владеющих магазинами, и деловых женщин, чем в 1780-х:

«Женщину исключили из новой демократии», — пишет она. Демократия означала геогра-

фическую мобильность, а также социальную и экономическую. Женщину же «заключили в

тюрьму», в «дом», в новую идеологию женской домашней жизни. Утверждение «маленькой

чудесной женской сферы» нуждалось видеологической поддержке со стороны рапсодической

поэзии и религиозных проповедей. Но мужское «освобождение» от дома частично оказалось

иллюзией, поскольку было одновременно и ссылкой. Уже в 1820—1830-е гг. критики

жаловались, что мужчины проводят слишком мало времени дома. «Отеческое пренебрежение

в настоящее время — один из самых обильных источников домашнего разлада», — писал

преподобный Джон Эббот в «Журнале для родителей» в 1842 г. Отец, «весь в спешке ради

своих деловых интересов, рано или поздно обнаруживает, что ему не хватает времени на

исполнение... своего родительского долга». В «Книге для отцов» (1834) Теодор Дуайт писал о

необходимости убедить мужчин вновь взять на себя свои домашние обязанности8.

Семья становится «приютом и убежищем от бессердечного мира», который великий

французский теоретик Алексис де Токвиль наблюдал во время путешествия по Соединенным

Штатам вначале 1830-х гг. «Лишенная своих производительных функций, семья теперь

специализируется на воспитании

186

детей и эмоциональном утешении, обеспечивая весьма необходимую святость в мире,

основанном на безличных принципах рынка», — пишет историк Кристофер Лэш9.

Конечно, идеология и реальность разделения сфер в середине XIX в. в Америке были в

значительной степени характерны для белого среднего класса, но именно эта идеология

пропагандировалась как норма и для всех остальных, как «американская» форма семьи.

Женщины рабочего класса и цветные женщины продолжали трудиться вне дома, в то время

как мужчины с готовностью делили с ними работу по дому и воспитанию детей, если не из-за

идеологических обязательств, то из экономической потребности. «Расцениваясь, скорее, как

работницы, чем как члены семейных групп, женщины из непривилегированных слоев

работали для обеспечения, поддержки, стабилизации и воспроизводства своих семей как в

публичной (производительной), так и в приватной (репродуктивной) сферах»'0.

Поскольку семья теперь была отнесена к области ответственности женщин, уменьшилась ее

значимость и ослабла степень интеграции в более широкие общности. Словно в качестве

компенсации за это изменение, символическая значимость семьи увеличилась. События,

которые раньше торжественно организовывались от случая к случаю, стали теперь рутиной

семейных праздников; праздники сообщества должны были стать домашними. «Семья» как

место идеализированной романтической тоски было изобретением XIX в., поскольку она

пыталась все же сохранить те ценности, которые на самом теряла безвозвратно. Историк

Джон Гиллис пишет:

«Когда мужчины работали дома, трапезы редко бывали приватными или даже регулярными.

Выходные выливались в общинные празднества и взаимное хождение по гостям, а не в

приватные семейные праздники с приготовленной для них домашней пищей. Неторопливые

часы обеда, проведение воскресного дня с семьей и воссоединение нуклеарной семьи по

большим праздникам, например во время Рождества, были изобретены лишь начиная с

середины XIX в.»11

Быстрая индустриализация американской экономики в десятилетия после гражданской войны

только укрепила эти тенденции. К 1890г. всего лишь около 1% замужних женщин работали

вне дома. Поскольку материнство все чаще рассматривалось как единственное «призвание»

женщины, важность отцовства преуменьшалась. «Муж и отец в семье среднего достатка,

проживающей в пригороде, — почти полностью вос-

187

кресный институт», — писал один автор в «Харперс базар» еще в 1900г. Статьи под

названием «Отцы, время вернуться в семью!» с определенной регулярностью появлялись в

популярных журналах. «Бедного отца оставили за дверью, — делилась своими наблюдениями

член движения прогрессивных реформаторов Джейн Адаме в 1911 г. — Он не получает

особого признания. Было бы хорошо, если бы у отца был специальный день, когда бы он

получал это признание». (Эта благородная идея шестьдесят один год ждала момента своего

осуществления'2.)

Комментаторы на рубеже XIX и XX вв. также немало волновались из-за кризиса семьи. Число

разводов устойчиво росло начиная со времени возвращения солдат после гражданской войны

— от семи тысяч в 1860 г. до пятидесяти шести тысяч в 1900 г. иста тысяч в 1914 г. В 1916 г. в

Сан-Франциско один из каждых четырех браков заканчивался разводом; в Лос-Анджелесе —

один из пяти, в более традиционном и католическом Чикаго — один из семи. В 1914 г.

исследование семейного положения женщин — дипломированных выпускниц колледжей

Барнард, Брин-Мор, Корнелл, Маунт-Холиок, Рэдклифф, Смит, Вассар, Уэлсли и Уэллс

показало, что менее 40% выпускниц вышли замуж. Из выпускниц Гарварда 1870-х гг. почти

треть женщин между сорока и пятьюдесятью годами оказались одинокими. «Через пятьдесят

лет брак исчезнет», — предсказывал уважаемый гарвардский психолог Джон Уотсон в начале

XX в.13

Кризис семьи был настолько животрепещущим вопросом, что президент Теодор Рузвельт в

1909 г. созвал первую конференцию Белого дома по вопросам детей. Рузвельт полагал, что

необходимо поощрять мужчин к более активному отцовству, а белые урожденные