Генерал Карамба: На пути к власти

Глава 21 Настоятель

В прохладном полумраке монастырской кельи, где даже в полуденный зной стены хранили дыхание векового камня, настоятель францисканцев в Мериде, отец Антонио де Ланда, вновь принимал своего давнего знакомого. Дон Альберто де Вальдеромаро, заместитель губернатора Юкатана, грузно опустился на резной стул напротив настоятеля, и положенная светская увертюра — расспросы о здоровье и общих знакомых — была исполнена ровно настолько, насколько требовал этикет.

Когда веерные пальмы за высоким окном перестали шуметь, заглушая голоса, мужчины перешли к делам более насущным, нежели погода или недомогание губернаторской четы. Разговор коснулся племянника дона Альберто, молодого дона Эрнесто де ла Барра.

— Сеньор Альберто, до меня дошли слухи, что ваш племянник отличился в схватке с бандитами, напавшими на его асьенду? — голос падре Антонио звучал мягко, но в полутьме кельи его глаза блестели с цепкостью инквизитора.

— Сущая правда, святой отец, — дон Альберто склонил голову, и луч солнца, пробившийся сквозь ставни, на мгновение выхватил из мрака серебряные пряди в его бакенбардах. — Мне поведал об этом бывший слуга, ныне служащий у де ла Барра. Он сам был в той мясорубке и по счастливой случайности уцелел. Так вот, по его словам, Эрнесто проявил недюжинные способности в ратном деле. Он ведь, к слову, бывший кадет военной академии в Мехико, уволенный с последнего курса, — дон Альберто сделал паузу, — его свалила болезнь. Пришлось оставить учебу, о чем он, видимо, втайне сожалеет, но помалкивает. В той битве он вышел победителем, хотя бандиты напали ночью, застав врасплох, и имели значительный перевес в числе.

Падре Антонио задумчиво кивнул. В тишине кельи раздавалось лишь сухое, монотонное постукивание янтарных четок о его пальцы. Настоятель поднял глаза на образ Девы Марии Гваделупской, висевший в углу, и истово, широко перекрестился, словно вверяя душу юноши, о котором шла речь, в руки заступницы.

— Говорят, в нападении участвовали и гринго из Техаса? — спросил падре, не поворачивая головы от образа.

— Да, откуда именно — из Техаса или, скажем, Нью-Йорка — бог весть, но трое убитых оказались гринго. И все трое — отъявленные головорезы, с татуировками и боевыми шрамами.

— Я так и подумал, — в голосе падре Антонио послышались металлические нотки, странно контрастирующие с его рясой. — Это мистер Эванс решил, что ему мало половины гасиенды, которую он уже почти прибрал к рукам. Захотел забрать всё.

— Да, безусловно, падре, — дон Альберто горестно вздохнул, отчего его пышные усы колыхнулись. — Аппетит у этого янки растёт не по дням, а по часам. Получится забрать половину — хочет всё. Заберёт асьенду де ла Барра — начнёт скупать соседние. А если не захотят продавать по-хорошему, наймет таких же головорезов. Сначала разорит, а если понадобится — и в землю закопает, лишь бы вынудить уступить землю.

— А что говорят об этом прочие плантаторы, сеньор Альберто? — в голосе падре послышалась усталость человека, который уже знает ответ.

— Вы же знаете, святой отец, как это бывает, — дон Альберто развел пухлыми руками. — Каждый сам за себя. Чужие беды никого не трогают, пока они не постучатся в собственный дом. Пока Эванс жрет чужую землю, они молчат. Как только он подступится к их угодьям — побегут к вам на исповедь и к губернатору с жалобами, да будет поздно.

— Это так, — падре Антонио вновь перевел взгляд на стакан с водой, стоящий на столе. — Католическая церковь много лет борется с этим грехом — равнодушием, но, увы, всё остается по-прежнему. Люди молчат до тех пор, пока беда не коснется их самих.

Дон Альберто выдержал паузу, давая словам священника осесть в прохладном воздухе, а затем заговорил снова, понизив голос до доверительного шепота.

— В связи с этим, падре, у меня есть к вам мысль. Я хочу пристроить юношу не просто защищать стены своей асьенды от шакалов вроде Эванса. Я хочу отправить его воевать на Кастовую войну.

Он сделал паузу, ожидая реакции. Падре Антонио молчал, и дон Альберто продолжил.

— Там он принесет больше пользы — и себе, и всему Юкатану. И опыта наберется настоящего, военного, а не стычек с бандитами. Да и янки, глядишь, поубавят прыти, когда узнают, что парень с оружием в руках против индейцев воюет, а не за пазухой у маменьки отсиживается. Это отпугнет ярых стервятников вроде Эванса.

Падре Антонио долго молчал, поглаживая мозолистым пальцем край деревянного распятия.

— Возможно, это так, сеньор Альберто. А возможно, он там сложит голову в первом же бою с майя, не принеся пользы никому. Однако, — он поднял глаза на собеседника, — предложение ваше здравое. Я подумаю над этим. И над другими вашими словами тоже.

Падре Антонио поднялся со стула, давая понять, что разговор переходит в иную плоскость. Его ряса тихо зашуршала по каменным плитам пола.

— Могу ли я, с вашего позволения, передать через вас небольшую записку этому юноше?

Дон Альберто мгновенно вскочил, обрадованный таким доверием.

— Да, безусловно, падре! Для меня это большая честь!

Настоятель уже подходил к небольшому секретеру красного дерева, стоящему у стены. Выдвинув ящик, он достал лист плотной бумаги с тиснёным вензелем монастыря и открыл чернильницу. Вместо гусиного пера его пальцы уверенно взяли тонкую ручку с блестящим стальным пером — подарок одного из епископов, привезённый из самой Европы.

— В конце нашей беседы я набросаю несколько строк, и вы заберёте её с собой.

— Как вам будет угодно, святой отец, — дон Альберто склонил голову, всем своим видом выражая готовность ждать хоть до заката.

В келье воцарилась тишина, нарушаемая лишь лёгким поскрипыванием пера по бумаге — стальное перо скользило по листу с деловитой уверенностью нового века, сменившего век перьев гусиных, да где-то далеко на подворье всё так же кричал петух, словно время здесь текло иначе.

Падре Антонио писал медленно, тщательно, изредка останавливаясь и глядя куда-то поверх стола, словно сверяясь с невидимым собеседником. Дон Альберто тактично рассматривал корешки книг на полке — Фома Аквинский, Блаженный Августин, какие-то рукописи на латыни и, что удивительно, потрепанный томик стихов на языке майя.

Наконец, настоятель промокнул написанное песком, стряхнул остатки обратно в жестяную коробочку и аккуратно свернул небольшой листок в узкий прямоугольник. Капля сургуча, оттиск перстня с изображением тернового венца — и послание готово.

— Передайте это дону Эрнесто при личной встрече, — падре Антонио протянул свиток дону Альберто. — Там лишь несколько слов напутствия и совет не отчаиваться, если судьба забросит его в гущу событий. И ещё… — настоятель сделал паузу, — там указан адрес одного человека в Вальядолиде. Если молодому де ла Барра всё же придется отправиться на восток, к месту сражений, пусть разыщет этого дона Рафаэля. Он снабдит его всем необходимым и, возможно, даст добрый совет относительно командиров.

Дон Альберто принял письмо с такой бережностью, словно это была Святая Плащаница, и спрятал его во внутренний карман сюртука.

— Благодарю вас, падре. Эрнесто — парень с характером, но ваше благословение и наставления окажутся для него лучшей броней.

— Броня, дон Альберто, бывает разная, — падре Антонио грузно опустился обратно в кресло, давая понять, что аудиенция подходит к концу, но не настолько резко, чтобы обидеть гостя. — Иную пуля пробивает, а иная держится на одном лишь слове, сказанном вовремя.

— Вы говорите о письме или о чем-то ином? — осторожно поинтересовался заместитель губернатора.

— Я говорю о том, сеньор Альберто, что, если Эрнесто отправится на Кастовую войну, ему придется столкнуться не только с индейцами, вооруженными мачете, но и с людьми, которые носят такие же мундиры, как и он сам. С интригами, с завистью, с трусостью командиров, которые отсиживаются в тылу, пока другие гибнут в джунглях. И вот тут, — падре слегка коснулся пальцем того места на груди дона Альберто, где лежало письмо, — тут то, что поможет ему не потерять себя. Не только адрес, но и напоминание о том, кто он и откуда. И что за ним стоит не только дядюшкино влияние, но и кое-что повыше.

— Церковь? — с понимающим видом кивнул дон Альберто.

— Совесть, — тихо поправил его настоятель. — Но в вашем мире, сеньор, это часто одно и то же.

Дон Альберто поднялся, одернул сюртук, и вновь стал похож на важного сановника, а не на взволнованного родственника.

— Мне пора, святой отец. Солнце уже клонится к закату, а мне ещё нужно успеть на приём к судье.

— Идите с Богом, дон Альберто. И помните: засилье янки на Юкатане — это не только потеря земель. Это потеря душ. Ваш племянник может стать тем, кто отстоит и то, и другое.

Заместитель губернатора замер на пороге, обернувшись.

— Вы так высоко цените его, падре? Вы же видели его всего пару раз, мальчишкой.

— Я ценю не то, что видел, а то, что слышу о нём от вас, — падре Антонио улыбнулся одними уголками губ. — Способность выжить там, где гибнут другие, и остаться при этом человеком — это дар Божий. Не дайте ему зарыть этот дар в землю, дон Альберто. Или, хуже того, обменять его на серебро янки.

— Не дам, святой отец, — твердо пообещал дон Альберто и, перекрестившись на образ Богоматери, шагнул за дверь.

Солнце клонилось к закату, и Мерида утопала в золотисто-розовых сумерках, когда тяжёлая дубовая дверь монастырской кельи затворилась за доном Альберто де Вальдеромаро. Падре Антонио де Ландо ещё с минуту стоял неподвижно, прислушиваясь к затихающим шагам гостя по каменным плитам коридора, затем медленно перевёл взгляд на распятие.

— Прости меня, Господи, если я слишком много думаю о мирском, — прошептал он одними губами и грузно опустился на колени перед аналоем.

Вечерняя молитва текла привычно, слова Писания срывались с губ почти машинально, но мысли упрямо возвращались к разговору с заместителем губернатора. Дон Альберто был человеком основательным, не склонным к панике и пустым тревогам. Если уж он, при его положении и связях, пришёл к нему, францисканцу, значит, дело действительно дрянь.

Падре Антонио перекрестился и поднялся с колен, чувствуя, как привычно заныли старые кости. Он подошёл к узкому стрельчатому окну, выходящему во внутренний дворик. Там, в сиреневых сумерках, двое послушников поливали розовые кусты, и вода в сгущающейся темноте казалась расплавленным серебром. Мирная картина, благодать. Но за стенами монастыря, на бескрайних плантациях хенекена, эта благодать давно кончилась.

Мысли вновь вернулись к молодому де ла Барра. Падре Антонио видел его всего дважды: один раз — совсем мальчишкой, лет десяти, когда дон Альберто привозил его в Мериду из Мехико, и второй — года три назад, уже почти юношей, молчаливым, с цепким взглядом, который священник привык видеть у людей, рано познавших горечь утраты. Оба его брата погибли на войне, достойные оказались люди.

«Из таких, — подумал падре Антонио, глядя, как последние лучи солнца золотят верхушку колокольни, — получаются либо святые, либо головорезы. Либо те, кто защищает, либо те, кто разрушает. Куда кривая вывезет».

Воспоминание о письме, которое он передал через дона Альберто, вызвало неясную тревогу. Падре Антонио хорошо знал, что такое Кастовая война. Он исповедовал тех, кто оттуда возвращался. Видел их глаза. Они рассказывали о джунглях, которые пожирают людей, о майя, сражающихся с отчаянием обречённых, о белом командире по прозвищу Аттила Юкатана, который, поговаривали, сжигал деревни майя вместе с женщинами и детьми. И о том, как правительственные войска, вместо того чтобы воевать, грабят мирное население и продают индейцам оружие.

«Опыта наберётся и отпугнёт ярых янки», — сказал дон Альберто. Наивный, хоть и старый политик. Отпугнёт? Скорее, привлечёт. Если Эрнесто покажет себя талантливым командиром, мистер Эванс и его друзья из САСШ поймут, что парень — угроза, и постараются убрать его с дороги чужими руками. Наймут тех же головорезов, только уже не для нападения на асьенду, а для того, чтобы подстеречь его в джунглях.

Падре Антонио отошёл от окна и зажёг масляную лампу на столе. Жёлтый свет выхватил из темноты раскрытую книгу — записки иезуита-миссионера, побывавшего в тех краях лет тридцать назад. Тот писал о пророчествах майя, о том, что они верят в скорое возвращение своих древних богов и в то, что белые будут изгнаны с полуострова навсегда.

«И что тогда? — подумал падре Антонио. — Если мы перегрызёмся между собой из-за клочков земли, если янки скупят всех плантаторов, как скот на ярмарке, кто остановит эту резню? Или Господь решил, что Юкатану пора стать пустыней?»

Он перекрестился ещё раз, отгоняя греховные мысли. Негоже служителю церкви сомневаться в промысле Божьем. Но где-то в глубине души, там, где жил не настоятель, а просто Антонио, потомок конкистадоров, родившийся на этой земле, росло глухое раздражение. На равнодушие плантаторов, на трусость губернатора, на алчность янки. И на собственную беспомощность.

Он подошёл к секретеру и выдвинул ящик. Поверх бумаг лежал дагерротип — старая, выцветшая фотография его брата, погибшего в стычке с индейцами лет двадцать назад. С фотографии смотрел молодой человек в мундире, с гордой осанкой и печальными глазами. Таким же, наверное, был и Эрнесто, когда учился в академии в Мехико.

— Господи, — прошептал падре Антонио в тишину кельи, — сохрани этого мальчика. Или хотя бы дай ему умереть достойно, если уж такова его судьба. А нам, старикам, дай мудрости не наломать дров, пока мы пытаемся спасти то, что ещё можно спасти.

Этот юноша, за которого хлопотал сейчас дон Альберто… Падре Антонио усмехнулся в темноте собственным мыслям. Всего лишь маленькая песчинка, что ляжет на чашу весов истории полуострова Юкатан. Ничтожно малая величина в масштабах империй и континентов, но без таких песчинок не сдвигаются с места даже самые тяжёлые жернова времени.

Шесть десятков лет, прожитых на этой грешной земле, оставили в душе настоятеля неисчислимый опыт. Сколько лиц проплыло перед его глазами за эти годы? Губернаторы и бандиты, епископы и индейские шаманы, благочестивые вдовы и отъявленные грешники. Он исповедовал умирающих и крестил новорождённых, благословлял на битву и отпевал павших. Каждая исповедь, каждая встреча, каждая трагедия оседали в сознании тонким слоем, словно наносной ил на дне реки, и со временем этот слой превратился в твёрдую породу — ту самую интуицию, что редко подводила его в делах и людях.

А знания, полученные в годы учёбы в семинарии в Мехико, а затем и в Риме, где ему довелось провести три года при Святом Престоле, дали ему то, что не купишь ни за какие деньги — умение видеть корни событий там, где другие замечают лишь сорняки на поверхности.

Падре Антонио отошёл от окна и опустился в кресло, массивное, с высокой резной спинкой, обитой потёртой кожей. Веки отяжелели, но мысли, вопреки усталости, бежали быстро и цепко, как ящерицы по раскалённой стене.

Действия нынешнего президента, дона Порфирио Диаса, давно уже вызывали глухое раздражение у святейшей церкви. Иерархи, люди старых правил и традиций, с неодобрением взирали на то, как этот выскочка из Оахаки, прикрываясь лозунгами прогресса, методично, шаг за шагом, проводит политику ползучей национализации церковных земель.

Формально — во благо нации, для привлечения капиталов. Фактически — чтобы продать эти земли тем, кто предлагал больше. А иностранный капитал лез в Мексику с каждым годом всё наглее и настойчивее, как вода в прохудившуюся лодку.

Падре Антонио тяжело вздохнул и потёр переносицу. Он слишком хорошо знал цену этому «прогрессу». Особенно усердствовали в скупке мексиканских земель англичане, французы и американцы. И если первые, благодарение Господу, особо не совались на Юкатан — им хватало своего Британского Гондураса, хоть они и поддерживали Кастовую войну, тайно поставляя оружие майя, через подконтрольные им территории, — то французы с их смехотворной страстью к кактусам и орхидеям не интересовались унылыми плантациями сизаля.

А вот американцам нужен был именно хенекен. Вернее, земли, на которых можно выращивать эту колючую агаву и получать из неё крепкое, как стальной трос, волокно.

Падре Антонио прекрасно понимал, почему эти янки, с их вечной спешкой и деловой хваткой, так вцепились зубами в Юкатан. Всё дело в той проклятой машине, которую изобрёл кузнец из Вирджинии — Сайрус Холл Маккормик. Механическая жатка для уборки зерна перевернула всё сельское хозяйство САСШ. С каждым годом эти железные чудовища пожирали всё больше пшеничных полей, и для их работы требовались миллионы метров прочной бечевы, чтобы вязать снопы.

Да, парусных кораблей становилось меньше, и потребность в пеньковых канатах падала — их заменяли стальные тросы. Но производство жаток росло как на дрожжах, и в каждой такой машине использовались канаты из агавы. Чем больше пшеницы собирали в прериях Канзаса и Небраски, тем сильнее промышленность САСШ зависела от колючих плантаций на далёком полуострове.

Так что, мистер Эванс со своей звериной хваткой смотрел не на год и даже не на пять лет вперёд. Он смотрел на десятилетия вперёд. И он не отступит, пока ему не дадут ясно понять: лезть на Юкатан себе дороже. Пока каждый его шаг не будет встречать жёсткий, просчитанный отпор.

И вот тут-то и появлялся этот юноша. Эрнесто де ла Барра.

Падре Антонио вновь поднялся и подошёл к окну. Луна ещё не взошла, и внутренний двор монастыря утопал в чернильной пустоте мексиканской ночи. Только в сторожке у ворот теплился слабый огонёк свечи — старый Индалесио, привратник, не спал, перебирал чётки и бормотал молитвы. Всё остальное — кельи, колокольня, аккуратные кусты роз — погрузилось в непроницаемую черноту, в которой угадывалась лишь смутная громада собора.

«Если этот юноша не дурак, — думал падре Антонио, вглядываясь в темноту, — а судя по всему, не дурак, то он обязательно воспользуется любой возможностью. И не только для того, чтобы защитить свою землю от таких шакалов, как Эванс. Но и чтобы увеличить свои владения».

Война с индейцами — дело беспокойное, но прибыльное для тех, кто умеет воевать. Территории майя с их фанатичным культом Говорящего креста давно уже следовало приструнить, принудить к послушанию, а земли присоединить к провинции Юкатан. И если Эрнесто проявит себя не просто храбрецом, а человеком, способным командовать и принимать решения, он может получить от правительства не только благодарность, но и вполне конкретные наделы. Конфискованные у непокорных индейцев, разумеется.

Падре Антонио перевёл взгляд на тёмный силуэт собора, едва различимый на фоне звёздного неба. Мысли его текли дальше, выстраиваясь в сложную, многоходовую комбинацию. Игра только начиналась. Забот впереди много.

Настоятель перекрестился на невидимый во тьме алтарь и отошёл от окна. Пора было возвращаться к молитве, но сон всё не шёл. В ушах ещё звучал голос дона Альберто, а перед глазами стояло лицо молодого человека, которого он видел всего дважды в жизни и в которого сейчас, сам того до конца не осознавая, вкладывал столько надежд.

«Что ж, — подумал падре Антонио, задувая лампу и погружая келью в непроглядный мрак, — посмотрим, что из этого выйдет. Господь не оставляет своих детей, даже когда они заблуждаются. А мы, грешные, будем молиться и направлять. Всё остальное — в руках Божьих и в руках самого юноши».

Где-то далеко, за стенами монастыря, в доме дона Альберто слуга уже седлал свою лошадь. С первыми лучами солнца всадник с письмом, зашитым в подкладку куртки, должен был отправиться в асьенду де ла Барра, к молодому человеку, которому предстояло стать маленькой, но важной песчинкой на весах истории Юкатана.

Лампа тихо шипела, сгорая. Где-то вдалеке залаяла собака, и этот звук показался падре Антонио зловещим предзнаменованием. Он закрыл глаза и попытался уснуть, но сон не шёл. Перед внутренним взором стояли глаза юноши, которого он видел всего два раза в жизни, и от этого взгляда веяло такой же тоской, как от глаз его погибшего брата на старой фотографии.