Генерал Карамба: На пути к власти

Глава 4 Пеоны

Через сутки, когда стал чувствовать себя получше, я отправился в одно из главных селений, что находилось на территории моей уже гасиенды. Управляющий Рауль сопровождал меня и на этот раз, только теперь взял с собой, не трёх, а пятерых вооружённых мексиканцев из числа приближённых.

Мысленно пожав плечами, я выбрал для себя старый, но модернизированный под металлический патрон однозарядный карабин Шарпса и, вскочив на лошадь, легко тронул поводья. Жеребец всхрапнул, чувствуя мою внутреннюю неуверенность, и нехотя пошёл лёгкой рысью, что не укрылось от внимательного взгляда Рауля.

Да, лошадей я боялся, по вполне понятным причинам, но навыки, вбитые в тело реципиента, давали о себе знать, помогая мне управлять ездовым животным. Я бы сейчас предпочёл спокойную езду на том же осле, чем бешеные скачки по прериям, то бишь, по землям собственной гасиенды, но увы, положение обязывало. Хотя в целом для меня езда на коне являлась удовольствием, а не наказанием, особенно когда ощущается скорость передвижения. Да и чем лучше скакун, что под тобою, тем выше твой статус, это как сравнить Мерседес с ВАЗом.

Примерно через три часа мы добрались до селения Макскану, где нас уже ждали. Согнанные со всего селения пеоны с жёнами и детьми собрались на большом открытом пространстве в конце селения, что играло здесь роль площади. Подскакав к дому старосты, я молча выслушал его приветствия и стал ждать, когда соберутся все жители.

Одетый как богатый ранчерос, и в тоже время достаточно просто, я выехал на коне к ожидающей толпе. Хотел было слезть с него, но передумал, уловив краем глаза заинтересованный взгляд своего управляющего. Надо с ним что-то решать, а то чувствую, начинает задумываться о нехорошем, чего допустить никак нельзя.

Ну, ничего, я сапёр, а это даже не профессия, а образ жизни, и сапёров бывших не бывает, так что, я учту его косой взгляд. Поэтому слезать с коня я не стал, а взяв в руки карабин, отпустил поводья и, свысока оглядев всех собравшихся, начал свою краткую речь.

— Пеоны! Я Эрнесто Педро де ла Барра, ваш новый хозяин и хозяин всей гасиенды Чоколь. Теперь вы все, живущие на земле своих предков, и на земле, которая давно принадлежит моей семье, работаете на меня. С этого момента я буду заботиться о вас и ваших семьях, обеспечивая вас работой и достойной зарплатой. Да, каждый из вас может начать зарабатывать больше, чтобы жить лучше и достойнее, чем сейчас. Это будет нелегко, но это будет, потому как я так решил. Я, хозяин гасиенды Чоколь, ввожу систему поощрений, что позволит вам зарабатывать больше и аннулировать свои долги, если таковые имеются. Я даю вам возможность начать откладывать на достойную старость или воспитание и обучение своих детей. Признаться, я долго думал, как сделать так, чтобы гасиенда стала давать больше прибыли, и чтобы её работники не впали при этом в крайнюю нищету, и вот мой первый шаг. Можете мои слова донести до всех пеонов, проживающих в других селениях и отдалённых хижинах. Моё правило распространяется на всех.

Я закончил речь, обведя всех внимательным взглядом. Судя по реакции собравшихся людей, мне никто не поверил: ни пеоны, ни мои же работники из числа охраны, ни сам управляющий Рауль. Да, немного сумбурно получилось, но я старался донести свою мысль и не надеялся на то, что буду сразу услышан. Это дело времени. Чтобы остаться и крупным землевладельцем, и человеком, которому будут верить, надо начинать с малого.

Сложившиеся отношения — прошлый век, и через двадцать пять лет это аукнется, причем сильно, многие потеряют свои гасиенды, а я… А я приложу все силы, чтобы перейти в иное качество. Пеоны постепенно начали переговариваться между собою, возник тихий гул, но никто так и не решился задать мне вопрос напрямую.

— Если у кого есть вопросы, то спрашивайте!

— А с чем это связано, молодой дон? — выкрикнул стоящий впереди толпы староста селения.

— С тем, что я планирую расширить плантации агавы и удвоить получаемый с неё урожай, а для этого мне нужны работники, которые будут стараться делать всё на совесть, а не просто на отье… — тут я сделал паузу, не найдя в местном диалекте испанского нужного слова. Единственное похожее выражение всё же нашлось, и я его озвучил.

— Чтобы не получилось, что каждый из вас взявшись за эту работу, сказал: «A mí qué chingaos me importa⁈» (на хрен мне это сдалось?)

В ответ из толпы послышались смешки и восклицания. Внезапно мне в голову пришла одна мысль.

— Эй, а есть среди вас тот, кто в долгах, как в паутине, и у кого не меньше пятерых детей?

На несколько мгновений все, кто услышал мои слова, задумчиво замолчали, а затем толпа разразилась криками.

— Есть, есть! У Хорше семеро, а за душой и ломаного сентаво нет!

— Кто это? — в ответ хмыкнул я и в задумчивости потёр лицо, что уже начало обрастать короткой и ещё по-юношески редкой щетиной.

— Вон он стоит в самом конце.

— Сюда его, ко мне! — властным тоном приказал я, и в скором времени передо мной предстал среднего возраста индеец в замызганной одежде, которого буквально вытолкали из толпы.

— Ты?

— Я! — подняв и опустив сразу же глаза, сказал мужчина.

— Сколько у тебя детей?

— Семеро, — тихо произнёс Хорше.

— Мальчики, девочки?

— Пять пацанов и две девчонки.

— Сколько ты должен был моему отцу?

— Десять песо. За всю жизнь не расплачусь.

— Я прощаю твои долги, а долговое обязательство верну тебе на память.

— Я не верю вам, сеньор! — поднял на меня изумлённые глаза пеон.

— Ты считаешь, что я вру и не хозяин своим словам?

Сказав, я щёлкнул курком своего карабина и тут же щёлкнули курки ружей и револьверов всей моей охраны. Толпа мгновенно затихла.

— Я верю вам, сеньор Эрнесто.

— Дон Эрнесто, Хорше.

— Дон Эрнесто, — послушно повторил за мной пеон.

— Сегодня же я найду твоё долговое обязательство и при свидетелях уничтожу, о чём оповещу и падре, чтобы он смог это подтвердить, ведь святая церковь чтит наше право и чтит законы, являясь их хранителем.

Толпа в ответ сразу же зашептала вслух молитвы и стала усиленно креститься.

— Так вот. Слово моё твёрдо, и если я что-то кому-то пообещал или сказал, значит, сделаю. Сказал, убью, значит, убью, сказал, прощу, значит, прощу. Твой долг я прощаю в назидание другим, и для того, чтобы все поняли, что я не кидаю попусту слова. Плантации будут расширяться, и мне нужны ответственные и умные работники, которых я буду учить, как выращивать больше и лучше, и платить тому, кто приложит к этому все свои старания и умения. А вот это тебе на жизнь, чтобы ты смог накормить детей и купить себе и им порядочной одежды, а не ходить в этих лохмотьях, а то смотреть противно. Вытяни руку вперёд!

Пеон Хорше дёрнулся от неожиданности и вытянул вперёд руку. Я молча полез за пазуху, достал оттуда тугой кошель, набитый мелким серебром и, нет, я не стал кидать его этому бедняку, а развязав, тряхнул из него десятка два монет. Этого точно хватит, чтобы обрести веру в себя этому бедняку и чтобы об этом узнали все пеоны. Хозяин должен быть щедрым, но при этом иметь репутацию бережливого.

Серебряные монетки упали в протянутую коричневую от загара и грязи руку, и посыпались с неё на землю. Хорше тут же бросился их собирать под ногами, отыскивая в пыли, я не стал следить за ним, а обратил свой взор на старосту селения.

— Староста! — зычно крикнул я, отъезжая от пеона, — проследи, чтобы он их не пропил и не прогулял. Я дал ему на семью: на детей и жену, а не на него самого. Моё слово хозяина всегда будет на защите слабых и обездоленных, возможно я не всегда окажусь щедрым, но всегда… Запомните! ВСЕГДА!!! Справедливым! — и, слегка хлопнув ладонью по крупу своего коня, я направил его с площади, посчитав, что больше мне говорить не о чем и не за чем.

— Благородный поступок, дон Эрнесто! — сказал Рауль Кальво, когда догнал меня при следовании в гасиенду.

— Скорее дальновидный, Рауль. Я ничего не делаю просто так, когда расстаюсь с деньгами, так что, на этот счёт не стоит обольщаться. Старая система выжимания всех соков из пеонов себя больше не оправдывает. Её можно и даже в каком-то смысле нужно эксплуатировать и дальше, но в будущем наступит такой момент, что это выйдет всем хозяевам боком.

— Тогда чего же вы хотите этим добиться, дон?

— Чего? Сохранить за собою землю, когда начнётся революция, и сдавать её в аренду пеонам, предварительно научив их работать на ней хорошо и эффективно.

— Эффективно?

— Да, именно так, то есть получать с неё максимальную прибыль. Дело это небыстрое и утомительное, поэтому скорых барышей я не жду, но и упускать такую возможность, как сейчас, я не стану.

— Гм, но я пока не вижу никаких оснований для этого?

— Они будут, Рауль, Я тебе не говорил, но после болезни я стал видеть вещие сны. В одном из них ко мне явилась матушка и предупредила, что в 1910 году произойдёт революция, а после неё Гражданская война, которая продлится больше десяти лет.

— Я не суеверен, дон Эрнесто.

— Я тоже, но в вещие сны верю. Матушка меня не обманет, но до этого времени ещё далеко. Надо жить настоящим.

— Ваша правда, дон. Вам бы съездить в столицу, посетить военную академию, напомнить о себе, поднять старые связи, может вас и восстановят.

— Будет время, съезжу, а если восстановят, то кто станет следить за моей гасиендой?

— Я! Ваши родители никогда не жаловались на меня и всегда хвалили. Я и за пеонами присмотреть могу, чтобы они не отлынивали от работы, и торговлю веду продуктами, что производит ваша гасиенда. Связи все давно налажены, а вы учитесь себе спокойно, я вам деньги буду отсылать, да и вообще, закончите учёбу и станете служить во славу Мексики.

Я ничего не ответил управляющему, в принципе, он всё, что хотел, уже сказал, не выдержал, видимо, после моего поступка. Чем конкретно он руководствуется: действительно ли заботой или банальной жаждой обогащения — не понятно, важно то, что доверять ему полностью нельзя. По-хорошему, следует избавиться от него, но пока не время. Рауль ждал моего ответа, и я нехотя сказал.

— Дальше будет видно, съезжу в следующем году, посмотрю, что да как, но служить не буду, у меня другие планы на будущее.

— Как скажете, дон, вы хозяин своей жизни, вам и решать.

— Вот именно, Рауль.

Вернувшись из поездки, управляющий Рауль Кальво вновь разговаривал со своей женой, не доверяя подобные разговору более никому. В душе он уже смирился с неизбежным, но жажда денег и непонятные поступки нового хозяина вызывали в нем злость и досаду. Кроме того, он хотел обсудить ситуацию с женой, что происходила из более богатой семьи, благодаря чему он и стал управляющим гасиенды Чоколь. В свое время пара рекомендаций, поддержка и хорошие отношения родителей жены с семейством де ла Барра сыграли свою положительную роль при его назначении на место управляющего.

— Как съездил, дорогой?

— Съездили, — односложно ответил Рауль.

— Ты совсем не в духе, расскажи, что случилось, или новый хозяин гасиенды вновь что-то учудил?

— Учудил, ты права.

Кальво помедлил, решая, стоит ли рассказывать жене о поездке во всех подробностях, и мысленно махнув рукой, решился на откровенный разговор.

— Ладно, слушай.

Он, как мог, кратко описал, что произошло в посёлке. Жена несколько раз переспрашивала, уточняя разные детали, потом замолчала, ожидая, пока муж поест, проголодавшись с дороги. Задумавшись, она своим женским умом перемалывала полученную информацию, пытаясь помочь супругу сделать правильный шаг.

— И что ты думаешь делать теперь? — спросила она, как только супруг насытился и был готов её внимательно слушать.

— Не знаю, с какой стороны не посмотрю — везде плохо. Мне не нравится его взгляд, Мария, он слишком умный и холодный. Это не прежний беззаботный весельчак и балагур Эрнесто. Это совсем другой человек, и это он ещё не совсем оправился от болезни, а что ждет нас дальше?

— Ты думаешь, что он разорит поместье и всех его обитателей и работников?

— Нет, не думаю, но он меня пугает. Я верой и правдой служил его родителям и привык уже к этому месту, а сейчас всё пошло не так, и я не знаю, чего дальше от него ожидать. Боюсь, что он станет слишком внимательно вникать во все дела и сможет обнаружить, что я часть доходов присваиваю себе. Лучше бы он не пережил болезнь!

— Что ты такое говоришь, Рауль! Не пережил бы, значит и всё поместье отошло его родственникам или продали с молотка, а он и расширяться хочет, и денег зарабатывать, одно плохо, что нет у него помощников. А другие придут, разве лучше будет? Они своих людей приведут, а нас с тобой выгонят, ты же это понимаешь?

— Понимаю, — с неохотой признал Рауль, — поэтому ничего и не делаю против, но и поддерживать новые его начинания совсем не хочется, а то всё развалится и гасиенду продадут за долги. И опять же, а вдруг он узнает, что я кладу к себе в карман его деньги от продажи сизаля⁈

— Не бойся, рано или поздно он узнает, но ты скажешь, что пришлось так сделать, чтобы хозяйство не развалилось, и часть денег пошли на похороны, так как тебе пришлось тратить свои деньги, ну а остаток просто не успел вернуть.

— А он разве поверит?

— Поверит, а если не поверит, то и что? Это ещё нужно доказать, всё подсчитать, всех опросить, найти эти деньги. Он начнет подозревать, ты скажешь, как я тебе велела, он и отстанет, ты главное сейчас не воруй, нам хватит. Не стоит дёргать судьбу за усы.

— А я и не собирался, — хмуро ответил супруг, — но что вот делать дальше? Он ведь не потянет один, слишком молод. Завалит всё хозяйство своими дикими поступками.

— Послушай, Рауль, а что, если написать письмо его тётке по матери, донье Розе⁈

— Донье Розе?

— Да.

— И что?

— А то, что она бедствует, покойный де ла Барра не любил её и не допускал в гасиенду. Бедняжка воспитала двух дочерей при рано погибшем муже и сейчас с удовольствием бы приехала сюда, готовая помочь дону Эрнесто.

— Больно умная она, потому её отец Эрнесто не жаловал.

— Так поэтому она и приедет сразу же, как только ей это позволят или просто приедет, чтобы узнать, как дела. Давай, я напишу ей письмо, в котором всё расскажу, а она пусть сама направит ему послание.

— Гм, ну почему бы и нет. С хозяйством она сможет справиться, дочери уже обе замужем, не знаю, кто у них мужья, но добились всего сами, а тут вот такие события, приедет ли она — неизвестно, но письмо-то напишет точно.

— Вот и я так думаю. А получив письмо, он, может, и пригласит её к себе, а пригласив, может оставит присматривать за хозяйством.

— Да что ты заладила, может да может. Пиши письмо ей, да укажи, чтобы она вложила в письмо дону Эрнесто свою фотографию, а то он не узнает её, и обязательно ту, где она с его матерью, иначе не поверит.

— Хорошо, я всё опишу, не волнуйся.

— А я и не волнуюсь, сделай, как надо. А я внизу припишу ещё от себя пару строчек.

— Хорошо, дорогой.

В суете и заботах прошла ещё неделя, за время которой я вникал во все дела, происходящие в самой гасиенде и вокруг неё. Также прошла и вторая, а вслед за ней и третья, когда мне неожиданно пришло письмо от одной из родственниц. От тётки со стороны матери, если по-простому.

На письме, что доставил мне местный почтальон, было написано аккуратным женским почерком имя адресата, которое оказалось мне незнакомо.

— Роза Мария Кастро, — прочитал я вслух. Гм, не знаю такую. Недолго думая, я вскрыл конверт, из него выпал сложенный вдвое листок писчей бумаги, а вслед за ним две небольшие фотографии. Усевшись за письменный стол, я аккуратно разложил оба фото, чтобы понять, кто на них изображен.

По первому фото догадаться оказалось несложно, на нём фотограф запечатлел мою мать, которую я знал только по карточкам. Здесь моя мать оказалась очень молодой, а рядом с ней стояла девица, которую я не знал, но черты её лица были схожи с чертами лица моей матери. На фотографии она улыбалась, обнимая мать за плечи.

Вторая фотография изображала уже довольно пожилую женщину, располневшую, с сединою на висках, но, тем не менее, узнаваемую. Это была та самая девица, что обнимала мою мать на первом фото, оно, кстати, было подписано.

«Роза и Эстела Боливар»

Всё ясно, это родная сестра матери. Я натыкался на её имя, когда рыскал в документах, но забыл, а сейчас вот вспомнил. Эти неожиданные всплески оживили память моего реципиента, и я её окончательно вспомнил. Кажется, отец не любил донью Розу за излишне жёсткий характер, поэтому она нечасто появлялась в гасиенде.

За что ещё он недолюбливал сестру жены, я не знал, видимо, какие-то внутрисемейные разборки, до которых мне не было никакого дела. Ведь в голове тогда гулял ветер, а в крови тестостерон, только о женских прелестях и думал, короче, не до того мне было. Ну, что же, почитаем.

Письмо по большей части состояло из охов, ахов и прочей женской белиберды, поэтому пришлось его перечитать трижды, чтобы понять, что от меня хотят и что собирались донести этим текстом. Сначала шли соболезнования, что понятно, затем пожелание здоровья, и в самом конце желание навестить меня, чтобы поддержать моё здоровье заботой и старинными рецептами.

Перечитав письмо в третий раз, я вышел прогуляться в другую комнату, где хранились немногочисленные фотографии моего семейства. Покопавшись в них, обнаружил схожее фото, отчего у меня пропали все сомнения. Да, это действительно моя тётка собственной персоной. Пройдясь в глубокой задумчивости до своей комнаты, я вышел во двор и окинул его взглядом.

Тётка жила одна, судя по той информации, что я узнал из письма и вспомнил сам. Мужа нет давно, обе дочери замужем, живёт она небогато, поэтому стоит принять, авось здесь останется да возьмёт в свои руки заботу о доме, а если мужья дочерей путёвыми окажутся, то стоит озаботиться и пристроить их к делу, оно того стоит.

Ну, а если что-то не так пойдёт, то я, думается, сразу почувствую. Оно ведь как в жизни бывает: пока пороха не нюхал да жил, как все живут, звериное чутьё дремлет где-то глубоко, а как только вокруг снаряды взрываться начинают или, как в моём случае, мины, да ещё от каждого шага жизнь зависит, вот тогда всё и прорывается наружу. Жаль, что у меня не до конца проявилось звериное чутьё опасности, глядишь, и жив остался, хотя может судьба у меня такая. Ладно, что грустить, надо ответ писать.

Решившись, я чиркнул короткое ответное письмо, которое отправил на следующий день с гонцом на почту. А ровно через две недели ко мне пожаловала и сама донья Роза. Здравствуйте, я ваша тётя!