Глафира и Президент

День первый. Пришествие (2 мая, сб.)

Соскочила Глафира рано, с зарёй. И словно новая! Солнце, поднявшееся на востоке, согревало землю, заливало округу благостным светом. Синички тенькали звонко. Воробышки чирикали, таскали соломку на гнездо.

Глафира неторопливо умылась, причесалась, придирчиво разглядев себя в зеркале — совсем сдала бабка… Потом оделась, вышла на радостную весеннюю улицу, подышала, поулыбалась солнышку. Посыпала зерна курочкам, которые, деловито покряхтывая, уже рыли землю в огороде.

— Поройтесь, поройтесь, — радушно напутствовала их хозяйка, — всё мне меньше копать!

Принесла ведро воды от колодчика соседского дома — там всегда вода была вкусная, чистая до голубизны. Поэтому бабка даже после смерти хозяев многие годы следила за этим источником, не давала влаге в нём застаиваться и загнивать.

Между делом и печку затопила — всё же сыровато с ночи в избе. Хоть на воле и солнечно, и тепло, и сухо, а земля от зимних холодов ещё не совсем отошла, студит. Берёзовые поленья, уложенные на поду русской печи, схватились бодрым огоньком, белёсый дымок потянулся к устью, а оттуда вверх, в трубу.

Пока шумел чайник, Глафира покыскала Мурку, но та, видно, была с котятами либо где сторожила мышку. Придёт, никуда не денется.

Старуха сидела, облокотив руки на стол, мелкими глотками пила из расписанной колокольчиками чашки горяченный чай, откусывая по маленькому кусочку от любимой конфеты «Коровка». Она и сама умела варить молочный сахар, но в магазинные конфетки добавляли то изюм, то кокосовую стружку, то орешки. Такую хитрость ей было не освоить, а почаёвничать и побаловаться сладким она любила. Однако сейчас полного удовольствия от утреннего чаепития Глафира не получила: чай был просто горький, конфета — приторно-сладкая. Никаких оттенков, ароматов она по-прежнему не чувствовала. Но налила вторую чашку, и послышалось ей, что у дома остановилась машина, хлопнула дверца — раз, другой.

Глафира выглянула в кухонное окно, но ничего необычного не увидела. Не поленилась, встала от стола, прошла за перегородку, в спаленку — оттуда вид открывался на деревенскую улицу. Отдёрнула занавеску. На дороге между её домом и соседскими развалинами остановилась большая длинная чёрная машина. Рядом с машиной, спиной к Глафире, стоял высокий коренастый парень при полном параде — в костюме, с коротко стриженной головой. Смотрел он куда-то вдоль улицы. А по улице, в сторону дома деда Семёна, прогуливался невысокий человек, тоже в тёмном костюме. Шёл он без цели, останавливался, осматривался.

В это время из машины вышел второй такой же парень, тоже в костюме, тоже стриженый, такого же роста, но пожиже первого. Он коротко что-то спросил у коренастого. В ответ тот лишь пожал плечами. И теперь оба парня стали внимательно смотреть туда, где ходил, видимо, их шеф.

«Это что за начальство пожаловало? — мысленно вопросила Глафира. — Или кто дом захотел купить?. Не-ет, на таких машинах к нам не бывали…»

Не отрывая взгляда от невиданной картины, развернувшейся на родной деревенской улице, старуха рукой нашарила на пыльной этажерке, стоящей около кровати, очки, нацепила их на нос.

Тот, что прогуливался, не дойдя метров сто до дед-Семёнова дома, развернулся и уже ходко, упруго отправился назад к машине.

«Эти… как их… — соображала в это время Глафира. — Олигархи! Во! Землю приехали скупать! Свалки свои строить! Природу нашу отравлять, значит...»

Но тут же эта мысль в голове бабки прервалась и сменилась продолжительной немотой. Не веря своим глазам, Глафира вплотную прильнула к стеклу, почти вдавилась в него. Потом проморгалась и снова всмотрелась в фигуру, а затем и в лицо идущего по улице человека. Даже дышать перестала.

— Президе-ент… — наконец выдохнула она и ухватилась пальцами обеих рук за перекладину зимней рамы, снова почувствовав дурноту и боясь упасть.

Она даже махнула рукой перед собой, стараясь отогнать наваждение, но всё осталось как было: улица, чёрная машина, около неё два охранника и глава страны — довольный, улыбающийся.

Переговорив с ребятами, Президент не сел в автомобиль, а пошагал по тропинке к Глафириному дому. Охранники двинулись за ним. Машина завелась, проехала несколько метров, развернулась на полянке и поехала следом.

Через минуту в огороде стукнула калитка, а потом и на крыльце послышались шаги.

Глафира на бесчувственных ногах выползла из спаленки, но дальше пройти не смогла, привалилась к перегородке, не сводя глаз с порога собственной избы. Раздался стук, дверь приоткрылась, до боли знакомый голос спросил:

— Можно?

И в следующую секунду в дом вошёл сам Президент.

— Доброе утро, Глафира Фёдоровна! Не помешаем? — бодро спросил он.

Сил ответить у старухи не хватило. Она вот-вот готова была грохнуться в обморок. Но два охранника, выросшие за спиной Президента, тут же профессионально оценили состояние бабули, шагнули к ней, бережно подхватили и на своих сильных руках донесли до стола, усадили на табуретку и придвинули ей чашку с остывшим чаем.

Глафира осушила её одним глотком, отдышалась.

Глава страны в это время тихо присел напротив и с тревогой следил за состоянием хозяйки дома.

— Я ведь говорил, ребята, надо предупредить, подготовить, — с укоризной заметил он охранникам и обратился уже к ней — Как ваше самочувствие?

— Ничего, — смогла ответить Глафира, — уже лучше. Спасибо.

— Ну и замечательно! А мы вот — к вам. В гости.

— Ко мне?

— Да вы не пугайтесь так, мы всего на недельку. Вы же знаете, что в мире происходит?

— Что? — отупело спросила Глафира.

— Пандемия. Ковид. Каждый день новые жертвы коронавируса.

— А, это я знаю. Сама только вчера из больнички…

— Совет безопасности принял решение отправить меня на отдых. Подальше от большого скопления людей, от города. На природу, на чистый воздух.

Глафира подумала и недоверчиво спросила:

— А почему же именно к нам в деревню? Разве других нет?

— Ну-у… — неопределённо протянул Президент. — Совету безопасности виднее. Изучили пандемийную обстановку, экологическую ситуацию в целом по стране. И человеческий фактор сыграл не последнюю роль. Выбрали вас!

Глафира смотрела на сияющего главу страны и не верила своим глазам и ушам:

— Разыгрываете вы меня…

— Почему же? Ребята, дайте бумаги…

Охранник, что покрепче, быстро достал из кармана пиджака какие-то бумаги, ловко освободил место на столе и разложил их перед Глафирой.

— Да что я тут понимаю?.. — проворчала та. — Если вы жулики, так и не такие бумаги напечатать сумеете…

Президент нахмурился.

— Жаль, что вы нам не доверяете, Глафира Фёдоровна. Вот вам тогда мой паспорт и командировочное удостоверение.

И он действительно достал из внутреннего кармана пиджака свои документы и раскрыл их перед хозяйкой дома.

Бабка внимательно изучила всё, командировочное даже дважды, и печать через очки рассмотрела. Всё как настоящее. Взглянула ещё раз в лицо Президента, в его глаза, смотрящие прямо на неё открыто и доверчиво, и сделалось ей неловко. Она аккуратно сложила бумаги и протянула обратно.

— Вы простите меня. Сами знаете, какие времена настали. Кругом мошенники… Да и, признаться, подумала я — блазнится мне. После болезни…

— Всё хорошо. Не извиняйтесь.

Президент мягко пожал руку Глафиры, а у неё от этого прикосновения зашлось сердце. Ладонь у него была тёплая, сухая, твёрдая.

— Это вот, познакомьтесь, — указал Президент на своих ребят, — Илья.

Тот, что покрупнее, кивнул головой.

— А рядом с ним — Алексей.

Второй тоже молча кивнул.

— И ещё водитель у нас. Никитич. Не стесним мы вас?

— Дак что же, милые люди, вы в моей избёнке и жить собираетесь? — растерялась Глафира. — У меня ведь и условий нет… Удобства во дворе.

— А мы, Глафира Фёдоровна, вот так и хотим пожить, — проговорил глава страны, оглядывая старухину избу, — что называется, «дикарями»! Сеновал, банька у вас имеются?

— Сеновал… да… только там пыльно, поди. Давно свежего-то не косили… Баньку можно истопить. Веников я запасла в прошлом году много. Воды в колодчике полно.

— Видите, как всё замечательно! Диванчик, смотрю, у вас есть. Мне и хватит. А ребята на сеновале поспят. Заносите вещи!

Илья с Алексеем, склонившись в низкой дверце, один за другим вышли из избы, было слышно, как они разговаривают на улице с Никитичем, достают из машины и носят на мост вещи.

Президент же, встав от стола, прошёлся по дому, приложил руку к едва потеплевшему печному боку, заглянул в спаленку, остановился у комода, рассматривая фотографии, по старинному деревенскому обычаю собранные в одной раме под стеклом.

Хозяйка незаметно подошла, встала за спиной у гостя.

— Вся логиновская родова тут. Все покойнички, — проговорила она с удовлетворением, сняла рамку со стены, протёрла стекло рукавом. — Гли-ко, мухи-то засидели… Это вот мамочка моя. Всю жизнь на ферме дояркой проработала. Ну и я с ней… Рядом — папа. Он в сорок третьем с фронта пришёл. Контуженый, хромой. Это сестра старшая, Фрося. Ох, работящая была-а. Оттого рано и померла. За ней братья — Гена и Митя. Вот они тут, два парня, парочкой стоят. Оба шоферили. Потом уж — Зоя. Она у нас характерная росла. Красивая. Но судьба ей досталась… Ой, лучше не вспоминать… Я-то самая младшая, поскрёбышек… А тут вот, в уголку, совсем худо видать, дед. Он в военной, ещё царской, форме. А рядом — бабушка, его на фронт провожает, на Первую мировую. Он там и погиб. Мы его никто не знали. А бабушка-то всех нас выпестовала.

Глафира взяла рамку, отнесла её в залу на стол. Протёрла стекло влажной тряпочкой. И фотографии будто ожили под лучами утреннего солнца, льющегося в окна. Лица людей, сидящих или стоящих перед фотокамерой, были напряжены, даже чуть испуганы. Только два братца, которых фотограф запечатлел в самом горячем возрасте, смотрели на мир весело, задиристо. Особенно в этом самодельном деревенском коллаже выделялись два фотоснимка. На одном мать Глафиры рядом с её же отцом — молодая, красивая. Видно было, какими неожиданно изысканными для крестьянки чертами лица, нежной кожей, тонкими запястьями наградила её природа. На другом — какая-то бледная, измождённая пожилая женщина с осунувшимся лицом и погасшим взглядом сидела в окружении пятерых детей. Узнать в ней ту семнадцатилетнюю нежную девушку было просто невозможно.

— Это вы, с уточкой? — спросил Президент, показывая на двухлетнюю девочку в коротеньком платьице, стоящую у ног женщины.

— Конечно, я! А уточка эта резиновая, единственная купленная игрушка у нас была. Папа откуда-то привёз.

— А посередине — мама?

— Мама...

— Сколько ей здесь?

— А вот если Фросе пятнадцать, значит ей года тридцать три, может, тридцать четыре.

— Невозможно… — прошептал гость. — Она выглядит лет на шестьдесят…

— Работали много. А от работы и кони дохнут. Всё время на воздухе, на морозе, на солнце. Иссыхали от трудов и забот… Ой, да что мы всё! — спохватилась хозяйка. — Надо ведь чаем вас напоить! Свежий заварила.

— Не откажусь. Сейчас ребята нам чего-нибудь вкусненького принесут. Рыбки, икорки. Давно не едали, наверное?

— Куда там! — отмахнулась Глафира. — Ничего ведь не чую после болезни. Мне что рыбка, что колбаска, что берёста — всё одно на вкус. А вы покушайте, покушайте… Да, может, ребятам-то кашки сварить? Посытнее чтоб…

— Это они всё сами, вы не беспокойтесь. А мне бы умыться с дороги.

— Дак вот рукомойник-то. А полотенечко сейчас подам.

Глафира повесила фоторамку обратно над комодом, выдвинула ящик, поискала и подала Президенту вышитый рушник.

Глава страны снял пиджак, повесил на пустой крючок рядом с бабкиными пальто и вязаной кофтой, закатал рукава голубой рубашки и умывался с чувством, с удовольствием, набирая полные пригоршни колодезной воды, окуная в неё лицо, протирая глаза, омывая шею, руки по локоть. А когда разогнулся от раковины и взглянул на хозяйку, то будто десять лет смыл.

— Как новенький! — не удержавшись, воскликнула Глафира и протянула ему полотенце. — Для самого дорогого гостя рушничок берегла. Вот и дождался!

Президент принял отбелённое льняное полотенце, вышитое по краям ёлочками и петухами, с почтением. Но оказалось, что от долгого лежания в комоде на ткани кое-где проступили желтоватые пятнышки.

Глафира заохала, оправдываясь: мол, чистое, новое, а поди ж ты — опозорилась старуха. Попыталась принести другое, но Президент остановил её, насухо вытерся, повесил полотенце на гвоздок рядом с рукомойником и сказал, чтоб никто не трогал — это его.

Илья с Алексеем как-то незаметно вернулись в избу, прихватив с собой сумку с провизией, и тихо накрывали на стол. Ребята вообще были немногословные, дельные, вымуштрованные. Самостоятельно нашли посуду, чашки, ложки. Алексей аккуратно нарезал хлеб, да не обычную серую буханку, как привыкла Глафира, а какой-то разный, невиданный — один коричневый, весь обсыпан семечками, другой чёрный, будто вакса, сверху облитый какой-то глазурью, да ещё длинный батон, в который зачем-то были запечены крупные чёрные и зелёные ягоды. Илья в это время красиво разложил на одной тарелке нарезанный сыр трёх сортов — от совсем белого до ярко-жёлтого с розоватыми прожилками, на другой — длинные полоски ветчины, на третьей — блестящие жиром тонкие ломтики красной рыбы. Тут же явилась стеклянная баночка, доверху наполненная оранжевыми бусинами икры, и такая же, поменьше, с мелким чёрным бисером. Поставили ребята и сливочное масло в красивой фарфоровой маслёнке, и овощей накромсали от души — огурцы, помидоры, перец и ещё что-то незнакомое, заморское, похожее на зелёную грушу. Чайник подогрели, чай-кофе заварили, стол ловко из угла выдвинули на середину избы, лавку, табуретки расставили, чтобы всем поместиться. Тут и Никитич подоспел — этот постарше парней оказался, солидный, степенный. Поздоровался с хозяйкой.

Руки намыли, стали рассаживаться, и тут случилась заминка. Гости захотели Глафиру в красный угол посадить, а она ни в какую. Мол, в красном углу завсегда мужику сидеть положено, хозяину дома! Самое место для Президента. А глава страны ответил, что ему неловко это — не успел явиться, а уж за хозяина ставят. А Глафира тут и нашлась: мол, вас народ за хозяина давно выбрал, не мне переиначивать.

Ну, слава Богу, расселись. Каждый с тарелок себе по вкусу брал. Илья с Алексеем хлеб намазывали маслом, сверху сырок, рыбку, икорку клали, огурчиком хрустели. Никитич тянул пустой крепкий кофе из чашки. Специально для Президента принесли чугунок не чугунок, крышечку открыли— парок пыхнул, а там — простая геркулесовая каша. Илья сказал, что это «мультиварка». А Глафира понятно для себя назвала чугунок «кашница». Положил Президент себе в тарелку овсянки, в неё — хороший кусок сливочного масла и уплетал с аппетитом. На икру да на прочие деликатесы даже не посмотрел.

Глафира сидела так. Стеснялась. Руки на подол платья под клеёнку спрятала. Заметил дорогой гость, что хозяйка ничего не ест, отложил ложку:

— Что же, Глафира Фёдоровна, не по душе вам наше угощение?

— Добро на меня только зря переводить, — ответила бабка, — говорю же, не чую после болезни. А сами-то вы что же деликатесы не кушаете? На кашке, смотрю...

— Это, Глафира Фёдоровна, называется з о ж. Здоровый образ жизни. Хотите попробовать? Алексей, подай тарелку.

Парень тут же отложил бутерброд, принёс тарелочку, кашки положил, маслица кинул, поставил перед хозяйкой.

Попробовала Глафира. Не солоно. Не сладко. Пресно. Но постеснялась кочевряжиться. Съела всё до последней капельки.

— Спасибо, — сказала, — полезная кашка. Но я вот вам в русской печке потом наварю. Вот где польза и вкус!

— Не откажусь! — ответил Президент, попивая кофеёк с молоком. — Да вы-то так ничего и не поели! Попробуйте!

— Это вот чего за булка такая? — поинтересовалась Глафира, всё поглядывая на батон с ягодами. — Я в какой-то передаче такую занятную видала. Попробовать бы…

— Это багет с маслинами и оливками, — прокомментировал Илья и положил ей на тарелку два кусочка. Один сверху прикрыл ломтиком жёлтого сыра, другой украсил помидоркой и веточкой укропа.

Откусила Глафира, пожевала и еле сглотнула. Ягоды те солёные да жирные оказались. Проти-ивные! А не выплюнешь, когда на тебя смотрят… Стерпела, доела кусочек тот, что с сыром, через силу. Запила поскорее чаем. Второй отодвинула:

— Всё, сыта. Спасибо!

Ребята так же быстро, как накрыли на стол, и убрали с него. Посуду намыли, вытерли, на место всё поставили. Продукты в маленький холодильник еле впихнули. Пошептались о чём-то и попросили Глафиру показать баню, как её топить, откуда воды носить. Она отвела, объяснила.

Алексей с Ильёй переоделись в спортивные костюмы, похватали вёдра и снова за работу принялись. Никитич, видать, не такой расторопный. Всё больше ходил, смотрел, а потом капот машины открыл и пропал под ним, крутил чего-то, постукивал.

А Президенту кто-то позвонил, он за калиточку вышел и до-олго прогуливался туда-сюда и разговаривал. Глафира заметила, что Никитич в машине-то копается, а один глаз с главы государства не сводит. Следит, чтобы всё хорошо было.

Ей тоже пора делом заняться — весна тёплая, солнечная, земля сохнет быстро, надо за огород приниматься. Достала Глафира из кладовки любимый лёгкий заступ, грабельки, выкатила тачку, чтобы компост на грядки повозить, и пошла за дом, где у неё был разработан участочек под картошку, стояла крохотная тепличка из старых рам, торчали проволочные дуги под парник. Курочки бродили по огороду, рыли лапками, выклёвывали что-то из тёмной сырой земли. Вокруг гряд, по целине, сквозь жёлтую полёгшую прошлогоднюю траву упрямо проклёвывались перья травы молодой, упругой, сочно-зелёной. Пушилась отцветшая мать-и-мачеха, жирели одуванчики, лопухи упрямо лезли из-под земли, как ни рубила их каждое лето и лопатой, и топориком старуха.

Глафира воткнула заступ в ближнюю гряду, огляделась и с досадой отметила, что в противоположном углу повалился забор: одно прясло[3] совсем лежало на земле, второе повисло, зацепившись за стволик юной берёзки. Несколько лет подряд подпирала бабка эти прясла батожками, но, видно, срок пришёл — прогнила слега[4] окончательно, сломалась под ветром и снегом. Можно бы и не поправлять забор — скотины в деревне не осталось, никто не зайдёт, не потопчет всходы. Но душа требовала порядка, и Глафира пошла в тот угол, попробовала приподнять упавшее прясло — да где там! Только задохнулась!

За этим занятием и застал её Илья:

— Глафира Фёдоровна, вы бы нас позвали. Зачем сами-то?

— Да я уж как-нибудь…

— И лопата… Копать, что ли, вздумали? Так мы завтра вам всё за полдня вскопаем.

Илья шагнул к забору и одной левой поднял упавшую часть, поставил, подпёр, отряхнул ладони.

— Вот спасибо, Илюша! — обрадовалась Глафира и спросила, взглянув в сторону баньки. — Затопили?

— Пол там провалился, так мы чего спросить хотели: доски есть у вас? Починили бы…

— Доски-то?.. — задумалась бабка. — У меня стояли где-то две, но те не годятся, тонки. Тут хорошие надо, пятидесятку.

— Ладно, мы тогда до пилорамы с Никитичем, а Алёша пока старый пол выбросит, там труха одна.

Илья ушёл, и через пару минут чёрная машина уехала.

Глафира пошла в баньку — полюбопытствовать, что там делает второй охранник.

Алёша голыми руками выворачивал из пола гнилые, заплесневелые снизу доски, даже гвоздодёр был не нужен, до такой степени они иструхли. И балки тоже: стукни ногой пару раз — и переломятся.

— Ничего, бабуль, сейчас всё наладим! — весело сказал он, увидев настороженное Глафирино лицо в дверях бани.

— Вовек бабке с вами не рассчитаться!

— Считайте, что это благотворительность! — подмигнул Алёша в ответ и, выворотив половину балки, выпихнул её на улицу через банное окошечко. Рама была предусмотрительно выставлена и убрана в предбанник.

Чтобы не стоять над душой у работника, Глафира отправилась искать Президента. Тот сидел в избе за столом, разложив бумаги. Перед ним стоял раскрытый ноутбук.

— Помешала я вам… — тихо проговорила бабка. — Сейчас уйду, уйду...

— Вы мне не мешаете, Глафира Фёдоровна, — отозвался Президент, — это я ваш стол занял. Сейчас вот пару указов изучу, подпишу и освобожу.

— Сидите-сидите, я только печку скутаю[5]. Забыла ведь, полоротая. .

Глафира заглянула в абсолютно чёрное жерло печи — отвлеклась ведь, упустила тепло, ну да подсушить жильё и этого достаточно. Задвинула заслонку и, прихватив полное ведро из-под раковины, понесла его на помойку.

Алексей со своей частью работы уже справился и теперь сидел на лавочке возле бани. А те, что уехали за стройматериалами, пока не вернулись. Увидев Глафиру с ведром, он попытался помочь, но тут уж бабка взмолилась:

— Я же не могу сиднем сидеть! Оставьте мне моё бабье хозяйство. Вам работы хватит.

Она выплеснула ведро на компостную кучу и тут вспомнила о важном деле:

— Алёша, божий человек, помоги ты мне котят поймать. Ведь одичают на чердаке совсем…

Пока парень взбирался по лестнице наверх и присматривался, Глафира давала ему указания: — Корзинка там, справа, меж стропилами стоит. Погляди там сперва.

С чердака сошмыгнула перепуганная Мурка и теперь, тревожно мявкая, крутилась под ногами— зорили[6] её гнездо, мать переживала за детей.

Через минуту Алёша отозвался:

— Тут пусто…

— Разбежались, значит.

— Ничего, поймаем…

Было слышно, как он бросился за кем-то раз, другой, стукнулся обо что-то, что-то уронил, ругнулся и крикнул оттуда:

— Темно тут очень! Фонарик есть?

И тут же следом:

— Ага! Попался!

И через минуту свесился с чердака и протянул Глафире отчаянно орущего и царапающегося рыжего котёнка. Она приняла зверёныша, прижала к себе:

— Экий шубяной![7]

Алексей снова заметался по чердаку, загремел чем-то. Мурка, путаясь в ногах у Глафиры, орала не переставая, тянулась к котёнку.

Из избы на шум вышел Президент и усмехнулся:

— Чертей, что ли, гоняете?

— Котят! — показала ему Глафира изловленного рыжика.

— Хоро-ош!

А тут Алёша подал сверху второго, белого.

Его принял Президент.

Мурка заметалась между людьми, ужасно страдая за своих детей.

— Ещё есть! — крикнул сверху парень. — Ох, хитрый! Никак не поймаю…

Тут во дворе затарахтел мотор грузовика. Послышались голоса.

С крыльца на мост зашёл Илья и, не понимая, что происходит, спросил:

— Где Алёшка-то? Доски надо разгрузить.

— Помоги мне котёнка изловить! — отозвался напарник. — Тогда и разгрузим.

Илья быстро взобрался по лестнице на чердак, и через пару минут они оба спустились с третьим котёнком.

— Серый, — прокомментировал Алексей. — Больше нет.

— Не серый, а дымчатый! Породистый — посмотри-ка! Прям русская голубая, — уточнил Илья.

— Ну разве что Васька-одноухий породистый! — захихикала бабка. — Моя Мурка только его любит. За три километра ведь ходит на свиданку!

Котят принесли в избу, устроили им в большой коробке лежанку, поставили в укромное место за печкой. Мурка сразу же юркнула к котятам и развалилась, подставляя малышам сосцы, успокаивая их и себя.

Взрослые парни, как дети, не могли оторваться от этой идиллической картины — присели около коробки на корточки. Никитич и Президент стояли рядом, тоже смотрели и улыбались.

— Смотрите, как котята интересно улеглись, — сказал глава страны, — сначала белый, потом этот дымчатый и рыжий.

— Белый, синий, красный! — догадался Никитич. — Это же российский триколор!

— Ну, Мурка, ты настоящая патриотка! — подвёл итог Илья.

А кошка лежала, блаженно щурясь, громко мурча и гордясь своими котятами.

Глафира в мужские дела не лезла, а взялась сварганить работягам-ребятам супчик: чистила картошку, резала лук, тёрла морковку. А слух её тешился позабытыми звуками — на улице, около бани, трещала бензопила, стучали топоры и молотки, да ещё какой-то неведомый инструмент издавал ноющее «не-е-е-е-е, ну не-е-е-е-е», как будто никак не хотел работать, а его насильно заставляли. Ребята потом объяснили, что так «ноет» электрорубанок.

Часа через два все эти звуки стихли, а из банной трубы потянулся дымный шлейф.

— А есть ли у вас, Глафира Фёдоровна, самоварчик? — потирая, словно от удовольствия, руки, вошёл в избу Президент. — Хочется после баньки чайку из самоварчика! — и добавил — Эх, хорошо рубаночком побаловался! Досочки, м-м-м, как лакированные! Ножку и захотите — не занозите.

— Это вы сами?.. Мою старую баню… — заохала Глафира. — Стыдно мне даже…

— А вы не стыдитесь, а гордитесь! Будут потом к вам на экскурсию приезжать — покажете скамеечку, которую я строгал! — засмеялся Президент и приобнял хозяйку за плечи. — Так что насчёт самоварчика?

— Есть, как не быть! Только достать надо из кладовки, — и, продолжая говорить на ходу, Глафира повела гостя за собой, — а то как электрический-то чайник сын подарил, так я и разленилась самовар ставить. Да и на кой он, ведёрный-то? Дольше грею. А выпью чашку-две, не боле… Вот и убрала подальше.

Она распахнула дверь утлой кладовочки, где вдоль стены на лавке стояли и висели на стене разные старинные предметы. А на сундуке, окованном по краям заржавевшими металлическими лентами, под маленьким квадратным окошечком, в окружении глиняных кринок[8], высился потускневший от времени латунный самовар-медалист.

— Да тут как в музее! — воскликнул Президент и потрогал, крутанул колесо самопрялки[9], стоящей у входа.

— Храню вот, не знаю зачем. Выкинуть — рука не подымается. Всё память… — и Глафира, прикасаясь к вещам, будто через это прикосновение припоминая историю каждой, стала рассказывать — Сито — бабушкино наследство. Из конского волоса ещё плетено. Да треснуло вот… Вожжи и хомут на стене — отцовские! Сыромятные. А это любимая мамина мутовка[10], масло сбивать. А вот лошадка деревянная. Брат Митя делал. Он умелец был по игрушкам-то. Бывало, и свистулек глиняных нам налепит, и куколок из соломы навяжет… Да вот и куколка!

Глафира повертела в руках соломенную девочку с косой, одетую в тряпочный сарафан и крохотную косыночку, и бережно положила обратно.

— Тут вот, в мешочке, бабки[11] костяные, — продолжала она экскурсию по старине. — Это дедово наследство.

— Что за бабки? — заинтересовался Президент, принимая от хозяйки тяжёлый холщовый мешочек.

— Мужики да парни играли в стародавние времена. Соберутся зимой на пустой риге[12] и состязаются. Кидают костью в кость. Попал — себе взял. Кто меткий — разори-ит вчистую. Дед-то, бабушка рассказывала, удачливый в этом деле был. Красиво играл. За то она его и полюбила.

— Тяжёлые какие… — достал гость одну бабку из мешочка.

— А он, хитрован, свинцом их заливал. Дырочку просверлит и туда нальёт. Бабка такая и летит лучше, и бьёт точнее… Вышивка вот, — Глафира погладила рукой приколотую к стене тряпочку с васильками. — Это Фрося любила. О-ой! Зиму напролёт вышивала и кружева плела. Мастерица знатная! Я сколь ни хотела за ней угнаться, не могла.

— Зачем же она тут у вас висит? В дом надо красоту такую. Любоваться.

— Здесь лучше. Опасаюсь, что там выцветет на свету. А тут — всё как новая.

Глафира подумала.

— И то правда, возьму. В рамку повешу.

Она осторожно сняла с мелких гвоздочков края вышивки, свернула тряпочку в рулончик.

— Вот и самовар. Берите. А я трубу прихвачу.

И она сняла с большого гвоздя ржавое коленце с ручкой.

Парились мужики долго. Банька маленькая, только-только вдвоём развернуться. Вот и ходили— сперва Президент с Никитичем, потом ребята.

Глафира им травяного чаю заварила да брусники мочёной плошку поставила. А сама собрала чистое, банное — даже халат новый, в мелкую ромашку, достала, да и прилегла покуда в спаленке на кровать, поверх покрывала. Такой удивительный день выдался! Кому рассказать — не поверят! Посмеются над бабкой.

Задремалось. Но сквозь чуткий сон Глафира слышала, как тикают ходики, гудит холодильник, то и дело капает вода из рукомойника в раковину. В приоткрытую форточку окна спаленки залетали птичьи посвистывания — то синички прыгали по веткам набирающей цвет яблони. Загудел шмель, потыкался в стекло и улетел. Звонко, дружно закокотали курочки, копающиеся в огороде, — надо яичко проверить.

Глафира открыла глаза, и сделалось ей отчего-то тревожно. Она взглянула за окно и поняла причину: солнце потускнело, по небу заходили серые облачка — предвестники дождя. Она всегда предчувствовала смену погоды не только по ломоте в костях, особенно в изработанных за долгую жизнь руках, но и по необъяснимому беспокойству, накатывавшему на неё. Подумала вдруг, что всё ей показалось, приснилось — нет в её доме дорогих гостей, не стоит в проулке большая чёрная машина, не топилась баня, и полы в ней по-прежнему гнилые, и как есть она одна-одинёшенька на белом свете.

От таких мыслей сделалось Глафире зябко, сумеречно. Она села на кровати, уняла внезапную дрожь, охватившую всё тело, успокоила себя рассуждением, что болячка не до конца отпустила, вот и нашло такое состояние. Ничего, погреется, попарится в баньке, и отступит хвороба. Взглянула на часы — удивилась: казалось, подремала минут пятнадцать, а уж почти два часа прошло. Прохладно всё же. Как ребята собираются на сеновале ночевать? Да ещё после бани. Не простыли бы. Ребята… Всё-таки есть ребята или нет?

Хозяйка вышла из избы на мост, прошла до повети[13], поднялась по невысокой ступеньке, заглянула — красота! Какие всё же толковые у Президента парни: палатку поставили, внутри — матрасы раскатали. Складные стулья и столик принесли. Фонарь повесили.

Заулыбалась Глафира, повеселела, и более всего оттого, что всё оказалось правдой. Не сон, не морок на неё нашёл. Здесь гости дорогие!

А тут и шаги послышались — ребята из бани вернулись, позвали её.

— Идите, Глафира Фёдоровна, парьтесь! — сказал разрумянившийся Алёша.

— Хороша банька у вас, а венички — одно удовольствие! — вторил ему распаренный до красноты Илюша. — И вода мягкая, всё тело задышало.

— С лёгким паром, добры молодцы! Отдохните пока.

Глафира прихватила одежду с полотенцем и пошла к бане.

Президент и Никитич сидели на крыльце. Молчали. Любовались весенним лесом.

— Сил нет идти — так напарились! — радостно сказал Президент, завидев хозяйку. — Дышим вот. Не воздух — молоко парное. Пить — не напиться!

Никитич молчал и улыбался.

Внутри бани было влажно, жарко. Радостно белел новенький пол, усыпанный берёзовыми листиками. Ребята, оказывается, и полок[14] другой поставили, и две лавочки вдоль стены. Глафира провела рукой по струганой досочке — ни зазубринки, даже краешки сняты, сглажены. Уж не эту ли досочку миловал своими ручками Президент?.. Села — крепко, надёжно. Набрала в таз воды из котла, разбавила холодянкой из бочки. Плеснула на каменку совсем чуть-чуть. Та отозвалась не шибко, не взрывно. Зашептала словно. Сидела бабка, грелась. Флакончики, оставленные мужиками, рассматривала, открывала, пыталась нюхать, да всё одно — не пахнет. На одной баночке прочитала крупно написанное: «Мыло натуральное». Открутила крышечку — желе какое-то розовое. Зачерпнула, размазала по мокрой мочалке, почучкала. Пены стало! Смывала да смывала, всё равно кожа скользкая. Не скрипит. Наверное, много взяла. Голову уж простым мылом намылила — так привычнее.

С наслаждением смывала с себя Глафира больничный дух, мысленно благодарила Создателя за то, что оставил её в живых, и за подарок такой на старости лет, за дорогих гостей. Решила, что завтра обязательно напечёт пирогов, квасу домашнего поставит. А ещё успеет за неделю связать в подарок Президенту носки. На память и чтобы не мёрзли у него ноженьки зимой.

Мягкая горячая вода нежила, ласкала. Тело отмякало, душа млела. Распаренные косточки ныли глуше. Тревога отошла, отпустила. Благость коснулась головы старухи, положила тёплую материнскую ладонь на макушку. Глафира прикрыла глаза, и влага скатилась из-под ресниц её, и были ли то слёзы, пот ли, вода ли с помытых седых волос стекала по лицу — какая разница?

На столе в избе уже пел горячий самовар, заварка прела в фаянсовом чайничке, на тарелках томилась закуска. И бутылочка запотевшая посередине. Рюмочки к ней.

В кои-то веки ждали хозяйку к ужину гости.