Глафира и Президент

День третий. Вода (4 мая, пн.)

Всю ночь по крыше колотил дождь. Он то затихал, то принимался идти сильнее. Доверху наполнились дождевой водой бочки и старый банный котёл, поставленные бабкой под сток. Намокла и раскисла дорога, в колеях стояли лужи. Черёмуховые соцветия пожухли, смялись. Одуванчики с утра не раскрыли свои жёлтые клювы, значит, дождь затянется. Пусть промочит землю. Смоет прошлогоднюю траву, подгонит свежую.

Утро пришло серое, неприветливое, промозглое. Но, помня про важное дело, поднялась Глафира по обычаю рано. Она ещё с вечера сложила в сумку двухкилограммовую пачку муки, кочан капусты, баночку солёных грибов, пару крупных луковиц и бутылку постного масла. А сейчас достала из холодильника и сунула к продуктам брикетик дрожжей и отправилась на другой конец деревни.

Дед Семён ещё спал. Лежал он на комкастом тюфяке, постеленном на провисшую сетку железной кровати, в каком-то коконе из старых полушубков. Дверь он не закрывал давным-давно, поэтому Глафира свободно прошла в его избу, пристроилась на кухонном столе: затворила в большой кастрюле быстрое постное тесто, мелко нашинковала капусту и поставила её жарить в глубокой сковороде. Покрошила лук, промыла и порубила солёные грибы. Пока готовилась капуста, бабка нашла старые Тамарины противни, намыла их, просушила. И только когда тесто подошло, затопила печь.

Хозяин поднялся, почуяв вкусные запахи, первым делом засмолил цигарку, долго, грудно кашляя, выполз к печи, посмотрел, чего делает старуха.

— Погли-ко, кашляешь, — заворчала на него Глафира, — скоро лёгкие выплюнешь, а всё дымишь!

Она уже сгрузила капусту со сковороды в глубокую тарелку остывать и поставила жариться грибы с луком. Между делом замесила тесто и принялась лепить маленькие, аккуратные пирожки с капустой, укладывала их на противень, сверху смазывала взбитым яйцом — так поджаристее будут. Пирогов она не пекла давно, но тесто подошло хорошо, а руки сразу вспомнили привычное занятие.

— Умывайся давай! — велела она старику. — Скоро пироги поспеют, а ты ещё глаза не продрал!

Дед отмахнулся от неё — и не слышал ничего, и мыться не хотел. Сам вскипятил чайник, сам заварил чай и теперь сидел, пил его, пустой, горячущий, вприкуску с новой папироской.

— Перерыв хоть делай! Всю пенсию на табак изводишь! — пилила его Глафира.

Печь протопилась. Стряпуха торопливо сгребла красные, пышущие жаром угли к задней стенке и один за другим сунула в широкое печное устье противни с сырыми пирожками и булочками-витушками. Прикрыла заслонкой. Присела рядом с печкой на табуреточку отдохнуть.

— Давно ты меня печивом не баловала! — прошамкал дед. — Чего вдруг засуетилась? Словно гости у тебя.

— Может, и гости есть, — тихо ответила Глафира, понимая, что тот всё равно не расслышит, — да не про твою честь!

Не прошло и десяти минут, а она уже ссыпала на чистый стол готовые румяные пирожки. Не считала, сколько вышло штук, но большая получилась горка!

Своими корявыми пальцами с вечными глубокими трещинами и чёрными ногтями старик выхватил из кучи горячий пирожок, разломил, втянул ноздрями духовитый парок. Откусил, помял беззубым ртом и вынес вердикт:

— Тамарка моя вкусно пекла-готовила, жирно, но твоя, слышь, Глашка, стряпня мне всегда больше нравилась.

— Вот и ешь! — удовлетворённо кивнула головой старуха. — А мне бежать пора!

Она сняла фартук, покидала в сумку оставшиеся продукты и освободившуюся посуду. Оделила деда десятком пирожков и улиток, а остальное сложила в большое блюдо, которое поставила в широкий пакет.

Когда старуха вышла на улицу, дед Семён отложил недоеденный кусок, поднялся от стола, побрёл до окна и долго смотрел ей вслед. Что-то странное творилось с Глашкой, будто помолодела она лет на десять. И даже равнодушному ко всему старику захотелось узнать причину такой перемены.

Дождь ещё моросил, но поднявшийся ветер гнал тучи по небу всё быстрее и быстрее, обнажая голубые проталины. А когда Глафира доковыляла до своего края, лучи солнца пробили хмарь. Во хвалу победившему ненастье небесному светилу хором запели птицы.

В проулке перед домом не было чёрной машины. Глафира забеспокоилась, заспешила в избу. Никого. Только котята возятся на полу. Диванчик аккуратно застелен. Вещи Президента и его ноутбук — на месте. Было видно, что гости позавтракали и прибрали за собой. Даже чайник ещё тёплый. Хозяйка заглянула на поветь — палатка тоже на месте. Наверное, по делам уехали — рассудила Глафира, но тут на крыльце послышались шаги. Она выглянула туда, увидела Мишу и Лену — пожилых соседей-дачников, и не смогла скрыть досады.

— Доброе утро, баба Глаша! — поприветствовала её женщина. — Как здоровьице? Ты, говорят, болела?

Соседи, привыкшие к её гостеприимству, направились было в избу, но Глафира нарочно повернулась к ним спиной и стала перебирать пустые банки, стоящие в старом буфете на мосту.

— Здравствуй, Лена, — сухо ответила она. — Болела да выздоровела.

— Я тоже переболел! — сообщил Миша, принявший внезапную бабкину суровость за страх снова заразиться. — Кровь сдавал — антитела зашкаливают!

— И у меня, — добавила Лена, — только я бессимптомно, а Миша-то повалялся недельку. Слава Богу, без больницы обошлось!

— А у меня не обошлось, — проворчала Глафира и, наклонившись к нижней части буфета, демонстративно выставила соседям зад, — сначала в районную увезли, а потом и в область.

— Повезло вам, Глафира Фёдоровна, в вашем возрасте мало кто выживает! — брякнул Миша и получил тычок в бок от жены.

— А Мурочка как? — искренне поинтересовалась Лена.

— Жива. Чего ей сделается? — ответила бабка и распрямилась, повернулась, наконец, к соседям лицом. — Троих вон, паразитка, принесла.

— Поглядеть бы! Маленькие, наверно, хорошенькие?!

— Спят они, — отрезала Глафира. — Зачем тревожить?..

Беседа не клеилась. Хозяйка не знала, как побыстрее сплавить соседей, потому что в любую минуту могли вернуться её гости, а дачники, чувствуя неловкость, топтались на месте.

— Ну, мы пойдём, — сообразила, наконец, Лена. — Конфетки тут тебе, баба Глаша.

Она протянула бабке пакет. Та, не глядя, взяла и машинально сказала спасибо.

— Хотим сегодня картошку посадить и лук, — поддержал жену Миша. — Промочило хорошо да теплынь. Самое время!

— Переночуем, а утром на автобус! — добавила Лена.

Соседи как-то боком сошли обратно на крыльцо и отправились восвояси, тихонько переговариваясь. Странное поведение всегда радушной Глафиры Фёдоровны удивило и немного испугало их. Но они быстро решили, что такая перемена в характере старушки могла быть вызвана перенесённым ковидом: говорят же, что на нервную систему, на психику вирус сильно влияет. На том и успокоились.

А Глафира не знала, что делать: вернётся машина с гостями — глазастые и любопытные Миша с Леной обязательно заметят, вся конспирация насмарку. Хорошо, что в избу они так и не вошли, не увидели чужих вещей. Что же делать? Что же делать? Как предупредить Президента и его команду? И тут её осенило…

Через двадцать минут Глафира стояла на грунтовой дороге, рядом с отвороткой к деревне, под синим указателем. В руках у неё был тот же пакет, в котором она несла от деда Семёна пироги.

Припекало солнце. После дождя земля парила под его лучами, быстро просыхала. Свежая трава заметно подалась и уже почти затянула голые тёмные участки почвы или серые — прошлогодней лежалой растительности. Скоро всё зазеленеет, зацветёт, потянется к небу, к солнышку, будет впитывать его силушку для своей пользы и людской радости. Листья на деревьях и придорожных кустах тоже развернулись. Ещё младенчески нежные, не запылённые, блескучие, они тешили глаз и вызывали прилив нежности в сердце. Сосна выпустила молодые мягкие побеги. Глафира сорвала один, очистила от ещё гибких, не колких хвоинок, пожевала. Он был кисло-горький и ничем не пах.

Ждать пришлось минут сорок, и одинокую старушку на дороге дважды пытались подвезти. Она хорошо знала людей, предлагавших помощь, и они её, конечно же, знали — обе остановившиеся машины были из ближайшего посёлка, но Глафира отговорилась: мол, просто гуляет. Люди удивились и уехали.

Наконец чёрная машина, которую она ждала в волнении, показалась из-за дальнего поворота. Глафира вскинула руку, будто бы голосуя. Но Никитич заметил её раньше, подъехал, остановился.

— Что случилось, Глафира Фёдоровна? — опустив глухо-тёмное стекло задней двери, поинтересовался Президент.

— Нельзя вам пока в деревню! — обеспокоенно зашептала бабка, наклонившись к нему. — Конспирация! А там соседи нагрянули!

— Ну так что же… Надолго они?

— До завтрашнего утра. Картошку сажать приехали.

— А утром точно уедут? — строго спросил Илья, сидевший рядом с Никитичем на переднем сиденье.

— Точно. Они долго не задерживаются, у них и в городе хозяйство.

— Автобус во сколько? — снова спросил Илья и добавил, заметив приближающийся автомобиль — Да сядьте вы уже в машину!

Глафира забралась на заднее сиденье, села рядом с Алексеем, отгораживающим от неё Президента.

— Автобус около восьми бывает.

— Как вкусно пахнет! — воскликнул глава страны.

— Так это ж я для вас пирогов напекла! — запустила Глафира руку в пакет и протянула Президенту пирожок с капустой. — Специально к деду ещё засветло ушла. Думала к завтраку поспеть. Вернулась, а никого нет.

— Мы за металлоискателем ездили, — пояснил Алёша, принимая от неё угощение, — вон, лежит в багажнике. Нашли через «Авито», близко и дешёвый совсем.

Илья и Никитич тоже получили по пирожку, и пока все жевали, бабка озвучила свой план:

— Тут недалеко святой родник есть. Давайте туда съездим, воды наберём. По бору погуляем. Там бор рядом — большой, светлый! Еда есть, и квасу я бутылку прихватила. А в сумерках домой вернёмся.

— А поехали! — согласился Президент. — Только дайте мне ещё пирожок! Больно уж они у вас вкусные.

— И мне! — сказали в один голос Илюша и Алёша.

А Никитич тронул машину с места.

Родник скрывался в глубоком овраге. Круча оврага поросла старыми замшелыми елями и пихтами, а внизу источник заполонило сорным ломким ольховником. Но добрые люди расчистили небольшой отрезок русла, положили осиновую колоду, построили длинную деревянную лестницу с удобными широкими ступеньками и перилами. Воду брали просто на питьё, на чай; кто-то говорил, что она минеральная, кто-то — что святая. Здесь всегда лежали про запас две-три пустые чистые пластиковые бутылки, стояла кружка. Потом кто-то повязал на веточку ивы, склонённой над родником, цветную тряпочку как поминовение о родных. Скоро тряпочек стало больше. К источнику поехали с отдалённых деревень, с района…

А однажды в летний церковный праздник из райцентра прибыл целый автобус паломников во главе с батюшкой. Родник освятили, воткнули рядом с ним деревянный крест, а со временем устроили и молельный домик с крытой купелью. Так маленький, затерянный в лесу ручеёк, вытекающий из отвесной стены оврага, превратился в знаменитое на всю округу место, куда люди ехали испить священной влаги, омыть лицо и руки, окунуться в купель не только на Крещение, но и в любой день. Особенно если на душе было тяжко, если болел кто в семье. Человеческая вера сделала из обычного лесного родника целебный источник, вера же явила чудеса: то там, тот тут испивший воды родственник исцелялся, беспокойный младенец начинал крепко спать по ночам, а загулявшая жена возвращалась к мужу. Ну, или муж к жене — какая разница? Главное, помогало!

А то, что источник и впрямь чудесный, доказала неверующим старая ель, рухнувшая с подмытого весенним паводком края оврага прямо на молельный домик и… не задевшая его. Ровнёхонько рядышком легла высохшая лесина, только ветви, со скрежетом и треском скользнувшие по железной крыше, посыпались в разные стороны. Люди потянулись смотреть на чудо. Подбирали и уносили домой осколки еловых веток как доказательство его. Кто-то пробовал заваривать эти веточки и пить настой: мол, тоже помогает от хвори.

Прошло несколько лет. И вот сырой прошлой осенью пронёсся над округой страшный ураган. Сколько леса поломал, сколько крыш посрывал! Старухи потом говорили, что как раз в эти дни в далёком Китае и завёлся распроклятый ковид. И Господь предупреждал: мол, дойдёт и до наших мест поветрие. Да только не думал никто, не верил, не озаботился заранее. .

Приехали люди после стихии к источнику помолиться и набрать воды, а вместо густого елового леса в овраге лежали одни выворотни да стояли высоченные, двухметровые пни — как спички ломал и рвал ветер старые деревья.

Долго пропиливались мужики к роднику, а добравшись, ахнули: молельный домик, вокруг которого, что называется, Мамай прошёл, стоял целёхонек. Ну, тут уж у самых железных атеистов холодок по спине пробежал.

И сразу вспомнилась старинная легенда о сиротке Манечке, которой явилась на этом самом месте Богородица…

— Что же это за легенда? — спросил Президент, распрямившись от родника, в котором он только что умывал лицо. — Ох, благодать какая…

— Бабушка мне рассказывала, я совсем малая была… — ответила Глафира, перекрестившись.

Она наклонилась к колоде и, зачерпнув ладонью воды, медленно, мелкими глоточками, пила её, нестерпимо ледяную.

— Что же мужики только тропинку пропилили? — посетовал Никитич, потрогав нависший над лестницей пихтовый спил. — Столько ёлок навалило. Прибрали бы хорошенько! И обществу польза, и себе дрова.

— Дрова! — хмыкнула Глафира, оглядев поваленные друг на друга, белевшие разломами и спилами стволы. — За эти дрова потом век не рассчитаешься!

— С чего вдруг? Это же валежник. По закону разрешено.

— Разрешено, — подтвердил Президент. — Но есть нюансы…

— Да ещё какие! — Глафира нахмурилась, пожевала губами. — Иди, подбирай трухлявые сухари, от которых уже отстала кора. А на кой они мне? В них жару нет. Одна сажа да зола. Да и тут хитрость! Пили, но технику никакую использовать не моги. Вот и швыркайте, бабка Глаша с дедом Семёном, ножовкой заржавевшие ёлки да потом на себе таскайте. Хорошая зарядка.

— Какая вы подкованная, однако, Глафира Фёдоровна! — хохотнул спустившийся к роднику Илья. За ним шёл Алёша.

— Будешь тут подкованная… Сынка моего нынче зимой оштрафовали на тридцать с лишним тысяч за самовольную порубку сухарей. Достала бабка из смертного, подала сынку.

Глафира замолчала, обиженно поджав губы.

— Сухари-то на корню были? — хитро подмигнул Президент.

Но бабка на него даже не посмотрела, как будто это он лично оштрафовал её Вальку.

— А родник всё же надо расчистить, — обратился глава страны к охранникам и водителю. — Это общественное место. Завалы разобрать, обломанные вершины распилить, ветки сложить аккуратно. Что-то здесь оставить, что-то привезти Глафире Фёдоровне, сами разберётесь.

— А не оштрафуют меня? — недоверчиво покосилась на него бабка.

— Под мою ответственность, — успокоил тот и решил переключить её мысли на другое — Так что же всё-таки произошло с сироткой Манечкой?

Глафира ответила не сразу, задумалась, припоминая. Присела на лавку. Президент опустился рядом.

Никитич с ребятами поднялись наверх — пошли осматривать фронт работ на завтра. Было тихо. Только журчал родник, да попискивали пичужки, перелетая с ветки на ветку. Солнце, давно перевалившее за полдень, проливало свет на самое дно оврага. Было оно нежное, весеннее, не жгучее. Раньше тут всегда было темно, сыро, жутковато — ели, подпиравшие вершинами небо, закрывали свет. А теперь здесь, у источника, будто и дышалось легче. Нет худа без добра.

Глафира подставила своё морщинистое лицо солнечным лучам, прикрыла глаза, прислушалась к ручью и заговорила тихо:

— Давно это было. Адамовы годы… Жила в деревне Завражье сиротка Манечка. Ну, не всегда она сироткой была. Папа-мама её родили, но так случилось, что сгинули они. Зимой в лесу заплутали да волку на зуб попали. И осталась Манечка шести лет одна. Ну, взяла её на воспитание бездетная тётка. Взять-то взяла, а полюбить не полюбила. Работала Манечка день и ночь, а всё неладно. И била её тётка, и голодом морила. Мужик тёткин не встревал: мол, сама взяла — сама и воспитывай… — Глафира кашлянула, отмахнулась от приставшей мушки. — Так прожила Манечка год. И уж сколько за этот год она слёз выплакала, сколько тумаков получила, сколько бранных слов проглотила. Как ни старайся — не угодить тётке. И тут, случись, а так часто бывает, когда приёмыша возьмут, будто мзду заплатят, — у тётки своё дитё в животе завелось.

Улыбка скользнула по губам Президента. Рассказчица заметила это.

— Нет, правда! Я сама такие случаи знаю. Живут-живут, делают-делают — не получается. Отчаются, возьмут из детдома, а тут и родной ребёнок приспеет.

— Я ничего, ничего… Это я говору вашему улыбнулся. Песня просто! Продолжайте. Очень интересно.

— А всё как бабушка мне в детстве говорила, и словечки все её. Столько лет прошло, а помнится вот!.. Значит, как своё дитё в животе завелось, так стала тётка Манечку со свету сживать. И решила сиротка уйти. Думает, лучше замёрзнуть в лесу, как её мама с папой, чем такую горькую долю долить. А зима была, мороз, вьюга. Одела Манечка худое пальтишко своё, лапоточки дырявые, — голос Глафиры задрожал от жалости, — а рукавичек да шапочки у неё вовсе не было, — она смахнула слезу, — сухарик в ладошку зажала и пошла куда глаза глядят. Нет… не могу…

Рассказчица заплакала по-настоящему.

— Да что ж такое! — приобнял её за плечи Президент.

— Всегда плачу в этом месте… Бабушка рассказывала — плакала, и я всегда плачу. Жалко сиротку.

— А что же дальше было? Как она Богородицу встретила? Хочется узнать...

Глава страны поднялся с лавки, зачерпнул кружкой воды из родника, протянул Глафире:

— Попейте. Успокойтесь. Всё же хорошо закончилось?

Он сел обратно.

Рассказчица глотнула пару раз, смочила ладонь, провела по глазам и продолжила:

— Долго ли, коротко ли брела Манечка, а дороги не видать, всё замело. Оступилась, горемычная, скатилась в овражек, ножку зашибла. Слышит, ручеёк где-то журчит. А это вот это самое место и было. Так вот, ручеёк журчит. Думает, поем сухарика, водицей запью, может, согреюсь немного. Ветра в овраге нет, вьюга не метёт. Погрызла девонька сухарика, склонилась к роднику водицы зачерпнуть, и тут вспыхнул над ней невиданный свет! — в этом месте голос Глафира от волнения задрожал, и она перешла на таинственный шёпот. — И увидела она в отражении рядом со своим личиком лик Богородицы. Перекрестилась Манечка… — тут рассказчица и сама кинула на лоб и на грудь быстрое крестное знамение. — Говорит: «Матушка-заступница, за что мне доля такая злая досталась? Не лучше ли мне к матушке моей, к батюшке моему отправиться? Ведь в Раю они, под Божьим крылом…» Улыбнулась Богородица, накинула сиротку своим кружевным платом, и так тепло сделалось Манечке, так хорошо, не страшно совсем. «Жива твоя матушка, и батюшка жив, — сказала Богородица. — У Бога все живы…» Заснула Манечка сладко-сладко, и встретили её родители на пороге Божьей обители. И живут они в Раю, горя не ведают, ангелы им поют...

Глафира замолчала.

— Подождите, так она, получается, замёрзла? Умерла?! — воскликнул Президент. — А где же тут хорошее окончание?

— Сейчас доскажу… — бабка глотнула из кружки. — Нашли Манечку весной у этого родника. Нетленную! Спит сиротинушка, даже румянец на щеках играет, а в ручке иконка зажата, «Защитница сирых и оставленных», а в простонародье — «Матушка-Сиротская». Обретение образа случилось на этом самом месте! Поэтому и источник этот всегда святым был. И особенно вдовам, сиротам вода эта помогала. Помолится вдова у ручья, и, глядишь, возьмёт её с сиротками хороший человек замуж. А если сам сиротка поплачется на месте Манечкиной гибели, примут его в семью. И обязательно приёмные родители будут с ним добры и ласковы… А Манечку схоронили. Страсть народу пришло. И круглый год на её могилке цветы цветут. Даже зимой снег разгреби — и увидишь подснежник голубенький. То душа невинная на белый свет глядит.

— Очень грустная история… — вздохнул Президент. — А тётка? Тётка Манечкина никак за зло не поплатилась?

— Бог всё видит — кто кого обидит! — погрозила Глафира в воздухе пальцем. — Родила тётка больного ребёнка. Всю жизнь с ним маялась-каялась. Да ничего назад не поворотить.

— А как же узнали, что Манечка Богородицу здесь встретила? Кто мог рассказать, если свидетелей не осталось?..

Бабка неодобрительно взглянула на главу государства.

— Так это Богородица девочке в ручку свой образ вложила, неужели непонятно? А Манечка людям во снах стала приходить и просила поставить часовню. И вот там, наверху, — Глафира показала рукой, — построили сельчане деревянную часовенку по наказу Манечки. И образок этот туда внесли, и молились ему. Но вскоре настали безбожные времена. Часовенку спалили лихие люди. Пропал и образок. А вера человеческая не пропала! — голос рассказчицы возвысился, зазвучал твёрже. — По сей день живёт! Поэтому и окончание у истории — хорошее. Загляните в молельный домик — там образки стоят всё Богородицыны, всё «Матушки-Сиротские». Несут люди, молятся о заступничестве.

В воздухе повисло торжественное молчание. Только ручей всё шептал, только птички всё попискивали.

— Я, наверное, всё же искупнусь, — поднялся Президент с лавки и, махнув стоящим наверху ребятам, крикнул — Алексей! Принеси мне полотенце!

А сам снял и положил на скамейку куртку-ветровку, стянул с себя футболку. Глафира невольно засмотрелась на накачанный торс Президента, на его сильные, мускулистые плечи, смутилась и, спрятав взгляд, пошла к лесенке.

— Я там, наверху, подожду…

На середине лестницы она встретилась с Алёшей, всё же оглянулась и увидела в приоткрытой двери купели, как глава страны трижды погрузился с головой под воду, быстро выскочил из ледяной воды. Охранник шагнул к нему с большим развёрнутым полотенцем. Президент закутался и трижды перекрестился.

Глафира стала подниматься дальше, но тут голова у неё закружилась, она схватилась за перила, зажмурилась. А когда открыла глаза, в них всё ещё плавал цветной туман, и в этом тумане стояли и улыбались ей Богородица и Манечка.

Совсем близко белка метнулась по стволу уцелевшей ёлки. Глафира вздрогнула. Видение рассеялось. И сколько ни жмурилась очарованная им старуха, больше не являлось.

Глафира сошла с лестницы, повернулась к источнику и отвесила ему поясной поклон, коснувшись пальцами земли. А когда распрямилась и в глазах её снова поплыл туман, увидела, как над поднимающимся от родника Президентом засиял ореол из солнечных лучей. Она оглянулась на стоящих рядом Никитича и Илью: может, тоже увидели чудеса, — но те о чём-то тихо и буднично переговаривались.

Не каждому даётся…

После родника и купания Президент сделался молчаливым, сказал, что хочет побродить один, подумать. Но Никитич его одного, конечно, не отпустил. Шёл следом на приличном расстоянии, но чтобы спину главы всё время видеть.

Илюша с Алёшей — вот ведь мальчишки! — занялись металлоискателем. Не сразу разобрались, как им пользоваться, поспорили, думали даже, что сломан. Попытались найти подсказку в Интернете, но в лесу телефоны сеть не ловили. Плюнули, покумекали и дошли до всего сами. А потом часа два бродили по полю и по бору со своей игрушкой, рыли чего-то лопаткой, пока не надоело.

Когда и они, и Президент с Никитичем вернулись, Глафира стала всех кормить всё теми же пирожками с квасом. Парни похвастались трофеями: складной ножик — видно, грибник потерял, медная пуговица, обломок лемеха от плуга и пара пустых гильз от охотничьего дробовика.

— Надо в цветмет сдать, — хохотнул Илья, — на два чупа-чупса как раз хватит!

— Да ладно тебе, — добродушно осадил его Алёша, настойчиво пытавшийся реанимировать намертво заржавевший ножичек, — мы же только начали. Может, ещё клад найдём настоящий. Чугунок с золотыми монетами.

— Жили тут у вас в дореволюционные времена богатеи? — обратился Илья к Глафире. — Покажете местечко?

— Да какие у нас богатеи?.. — отмахнулась старуха. — Беднота да голытьба, крестьяне — одно слово, — она задумалась и продолжила — А вот в соседнем уезде барынька жила-а. Усадьба у неё, коляска с конями, дворовые люди, всё как положено. Муж её, барин, значит, старше её был намного. И помер рано. А она красивая была, стройная, глаза — озёра. Сватались к ней молодые люди. Но барынька никому больше руки не подала. Сорок лет в трауре провела, в молитве, с монашками. Всё мужнино добро в дар монастырю и принесла.

— Так уж и всё? — засомневался Никитич. — Жить-то на что-то жила, и дом содержала, и дворовых.

— Это я не скажу, не знаю, — пожала плечами Глафира. — Наверное, на хлеб-то приберегла, а дворовых распустила, оставила при себе двух девок да кухарку. Жила в трёх комнатах, остальной дом заколотила.

— Вот ведь бабы, — проворчал Алёша, у которого заметно испортилось настроение, — барин копил-копил, усадьбу строил, хозяйство вёл, а она вместо того, чтобы беречь и преумножать, монастырю отдала. Дары, видите ли! И много она через эти дары счастья поимела?

— Дак она же не просто так отдала! — возмутилась Глафира. — Не сдуру! Это муж её, барин же, и попросил!

— Хозяйство разорить попросил? Никогда не поверю! — продолжал злиться парень.

— Экий ты... — обиделась бабка.

Но Президент успокоил её:

— Не обращайте внимания, Глафира Фёдоровна, у Алексея своя личная драма и зуб на всех женщин. Рассказывайте дальше…

У Алёши желваки заходили на скулах, но возражать он не посмел.

— Душу свою отмолить он её попросил! — продолжила Глафира. — Барин по молодости в Петербурге жил и гордый характер имел. Что не по нему — дуэль. И убил не то девять человек, не то одиннадцать. А его самого никакая пуля не брала. Поговаривали, договор у него с чёртом. Душу заложил. Но с последним у него вышла осечка. Сильно барина ранили, еле выжил. Тогда он и женился, и уехал в свою усадьбу с молодой женой. А как помирать стал — мается, мучается, криком кричит. Ну и позвал жену, за белу ручку её взял, слезами омыл, покаялся. Говорит, стоят убиенные вокруг кровати, каждый со своей раной. Попросил за него молиться и Богу душу отдал.

— Чёрту! — грубовато уточнил Алёша.

— Что чёрту? — не поняла рассказчица.

— Ну, душу-то. Он же чёрту душу заложил, значит, и отдал ему!

— А-а… — задумалась Глафира. — Но он же покаялся. Может, и простил его Господь.

— Про это вам, Глафира Фёдоровна, тоже бабушка рассказывала? — спросил Президент, который слушал и не мог сдержать улыбки — такими наивными и трогательными были эти истории.

— Она, — согласно закивала бабка. — Кто же ещё?

— Похоже, знатная сказительница была ваша бабушка. Такое записывать надо, чтобы не пропадало устное наследие!

— Да кто же запишет-то? Бабка неграмотная была, а я — в голове помню каждое словечко, а как писать — так всё сбивается.

— Надо студентов-филологов к вам направить. Это их дело…

Глафира раздухарилась и начала хвастать:

— Ещё знаю сказку про то, как мужик нос потерял. Проснулся утром, а носа нет. Гуляет где-то. Или вот один мужик всё в карты играл. Да не больно везло ему. И пошёл он к ведьме, чтобы она ему, значит, главные карты сказала, а она его обманула. Он проигрался и умом тронулся.

Мужчины недоумённо переглянулись.

— Неужели и это бабушкины сказки? — спросил Алёша, с трудом сдерживая смех.

— Даже не сумлевайтеся! — радовалась бабка тому, что смогла так развеселить гостей.

— А вы про писателя Гоголя слышали что-нибудь? — спросил в свою очередь Илья и задавленно прыснул смехом в кулак.

Никитич просто сидел, закрыв ладонью глаза, и мелко трясся.

— Да имя вроде знакомое, — растерянно ответила Глафира.

— А про Пушкина?

— А как же! В школе учили. Как там?.. «Гляжу, поднимается медленно в гору лошадка, везущая хворосту воз…»

— Ну, это, допустим, Некрасов, — вытирал проступившие на глазах слёзы Алёша.

— Вы уж извините бабку. Ведь всё в голове перепуталось.. — виновато опустила голову рассказчица.

Но тут вмешался Президент и остановил измывательство над старушкой:

— Глафира Фёдоровна, а вы песни старинные знаете?

— Я всё больше частушки! — вновь оживилась Глафира. — В девках-то бойкая была! Всех перепою, перепляшу!

Она встала со складного стульчика и, завлекательно поглядывая на Президента, выдала:

Ребята, подбадривая, захлопали ей.

Бабка прошлась по воображаемому кругу, сдёрнула с плеч платок, и, махнув им, выдала:

Президент, опустив голову, прятал смеющийся взгляд, сдерживал улыбку. Но получалось плохо. Не ожидал он от хозяйки такой прыти!

Глафира задохнулась, тяжело осела назад на стульчик и закончила:

Ей вдруг стало стыдно за свою смелость, неприличную для её возраста, и она поспешила оправдаться:

— О-ой, да никак с квасу бабка захмелела! Меня уж на том свете с фонарями ищут, а я плясать вздумала. Господи помилуй…

Глафира мелконько перекрестилась.

— Простите меня, если что не так. Какой спрос со старухи?.