Глафира и Президент

День седьмой. Клад (8 мая, пт.)

А утром поссорились Илюша с Алёшей. Надо собираться, а у малого свербит, просится ещё на часок по деревне с металлоискателем побегать.

— Ты и так вчера полдня дурочку валял! — рявкнул на него напарник. — Мы с Никитичем все дрова убрали. Давай складывай палатку.

Алёша, нечего делать, зубы стиснул, распутывает верёвочки. Потом снова запел:

— Я вчера у конюшни две подковы нашёл!

— Вот и прибей их себе на копыта! — злился Илья.

— Это ты злишься, потому что тебе самому охота поискать! Пошли вместе!

— Может, и охота! — после паузы ответил старшой. — Но я на службе! И ты, между прочим, тоже!

Они свернули палатку, затолкали её в чехол. Прихватили складные стулья, фонарь и отнесли всё к машине.

Никитич укладывал вещи в просторный багажник. Но палатка была объёмная, к тому же, ссорясь, ребята сложили её неправильно. Пришлось вынимать из багажника часть сумок и пакетов и всё перекладывать. Пока Никитич с Ильёй этим занимались, пострел Алёшенька удрал со своей игрушкой!

— Никитич, влепи ему выговор, когда в Москву вернёмся, — окончательно рассердился Илья.

Глафира стала невольным свидетелем этой их ссоры, когда искала в курятнике свежие яички. Поветь была как раз над её головой. Да и ребята в запале разговаривали слишком громко — не хочешь, да услышишь.

Сама она, поднявшись с рассветом, торопилась довязать второй носок. И только закончив его, вышла из спаленки.

Президент тоже складывал свои вещи. Был он озабочен и явно мыслями находился уже не здесь…

Бабка робко подошла к нему, протянула своё рукоделие.

— Связала вот… Уж понравятся ли, нет ли. Не побрезгуйте. А размер — точно ваш. Я по тапочке мерила.

— Какая красота! — воскликнул гость. — Какой нужный подарок! Ну, Глафира Фёдоровна… прямо не знаю, как вас и благодарить.

Бабка от смущения зарделась и опустила глаза в пол. Ей хотелось, чтобы Президент её обнял, но не просить же его об этом! И она поскорее отвлеклась на дела: принесла из кладовки старый посылочный ящик и поставила его на пол около крышки подвала. Спустилась вниз и стала выставлять наверх многочисленные баночки.

Гость заметил её шевеления и спросил:

— Вам помочь, Глафира Фёдоровна?

— Нет, спасибо! — ответил бабкин голос из-под половиц.

Но через минуту её голова вновь показалась над дырой в полу.

— Вы лучше подайте мне газетку. Вон там, в печурке… Надо баночки завернуть, чтобы не поколотились.

Гость послушно подал хозяйке газету. Она, почему-то продолжая стоять на ступеньке лестницы, ведущей в подпол, стала заворачивать гостинцы в эту газету и по ходу дела поясняла:

— Это вот грибочки солёные. Отборные! Пусть ваш Никитич не беспокоится. Волнушечки тут, путнички, сыроежки. Ничего худого...

Она поставила две завёрнутые банки в посылочный ящик и взялась за следующие.

— А тут — чистые груздочки! Это — лично вам! Никому не давайте!

— Ладно, — усмехнулся Президент.

— Это вот варенье малиновое. Малина лесная, лечебная! Не чета садовой. Это вы тоже себе. Если, не дай бог, заболеете… Ну да сами знаете.

— Понюхать можно? — спросил гость, принимая от неё пол-литровую банку.

— Дома понюхаете, — строго ответила бабка. — Видите, она под железной крышкой? Всё стерильно. Пусть Никитич спит спокойно!

Президент послушался. Завернул банку в газетку и поставил в ящик к другим.

— Это вот огурчики…

— Глафира Фёдоровна! Не надо огурчиков. Куда столько всего?

— Вам же понравились! — подозрительно взглянула на него щедрая хозяйка. — Или душой покривили?

— Понравились! Честно! Но что же вы последнее отдаёте?

— Во-первых, не последнее, — с достоинством возразила Глафира, выбираясь из подпола, — во-вторых, таких огурчиков вы в своей Москве ни в одном этом вашем супермаркете не найдёте! Берите ящик, несите на стол.

Президент снова послушался. А Глафира прихватила с полу ещё несколько банок с разными заготовками и принесла их следом, составила в ящик. Она даже попыталась всучить трёхлитровую банку голубичного компота, уверяя, что он невероятно душистый и, несомненно, тоже лечебный, но тут уж глава страны взмолился о пощаде.

— Ладно, — смирилась бабка, — я ещё сушёных грибочков вам всем приготовила. Четыре вот пакетика. Тут белые и подосиновики, ну, может, какой моховик или масленик затесался. Так что на экспертизу не обязательно отдавать…

— Ну простите вы уже Никитича, Глафира Фёдоровна, он не со зла. .

— Да я и не обижаюсь!

Она затолкала пакетики в оставшееся между банками пустое пространство и воскликнула:

— Ой! Ещё ведь яблочек сушёных надо! — и кинулась к кухонному шкафчику.

Президент схватился за голову.

— И яичек! Яичек ведь наварила вам в дорогу! Ведь чуть не забыла!

Она слила воду из кастрюльки в раковину и, вытирая сваренные яйца полотенцем, стала укладывать их в прозрачный целлофановый пакетик.

— Это ведь всё домашнее! Всё своё! Экологически чистое! Без пиз… как их, ой, без пестицидов!

Глафира и сама устала от своей суеты и болтовни. Вздохнула. Села на табуретку.

— Ну вот… Вроде всё…

Она погладила ладонью скатерть на столе и, не глядя на дорогого гостя, тихо произнесла:

— Уезжаете, значит…

Президент не успел ничего утешительного сказать в ответ, потому что дверь в избу распахнулась и через порог шагнул Илья, несущий впереди себя горячий самовар. За ним следом вошёл Никитич.

Все снова засуетились, накрывая на стол, стараясь рассеять грусть хозяйки, шутили с ней, благодарили за гостинцы.

— Одно совестно: так и не вскопали мы вашему соседу огород! — виновато сказал Илья. — Не успели просто.

— Так ему и надо! — сказала всё ещё обиженная на старика Глафира. — Не берите в голову.

Но уже через минуту со вздохом добавила:

— Не дам я старому с голодухи помереть. За кого нам и держаться, как не друг за друга?..

Илья между делом сполоснул кипятком заварочный чайник, сыпнул в него заварки.

И тут снова распахнулась дверь в избу.

— Нашёл! — гаркнул с порога Алёша так, что у всех в ушах зазвенело, а Илья от неожиданности выпустил из рук заварочный чайник. Хорошо, что залить не успел.

Старая посудина упала и развалилась на две ровные половинки, крышечка со стуком откатилась к печке. Илюша охнул, растерянно поднял осколки и виновато посмотрел на Глафиру.

— Да бог с ним! — махнула она рукой.

Алёша был весь красный от возбуждения и протягивал на руках заржавевшую металлическую коробочку, похожую на маленький сундучок. Он гордо донёс её до стола, сдвинул посуду и бережно поставил клад на середину.

Все заворожённо смотрели на его находку.

— У сгоревшей школы откопал! — глаза Алёши светились счастьем. — Но внутрь даже не заглядывал! Специально сюда нёс!

Он попытался открыть коробочку, но она не поддалась. Повертел, посмотрел. Под заржавелой металлической крышкой, на которой сохранилось выдавленное чеканкой клеймо «Братья К. и С. Поповы», оказалось отверстие для крохотного ключика.

— Ломать придётся… — рассудил Илья, взяв из рук Алёши коробочку.

— А ведь братья Поповы — Семён и Константин— были известные купцы, — сообщил всем Никитич, в свою очередь принимая и рассматривая драгоценную находку. — Торговали в Москве китайским чаем. Конец девятнадцатого века, между прочим! И одной этой коробочке — цены нет. Только очень уж она заржавела...

Алексей нетерпеливо отобрал у него свой клад, подколупнул крышечку ножом, повозился с минуту, крышечка откинулась и криво повисла на одной петельке.

Все заглянули внутрь.

Сверху лежал двойной тетрадный лист в полоску, исписанный аккуратным круглым почерком, а под ним — мешанина из странных, каких-то не очень старинных предметов. Из середины торчал кусочек красной тряпочки. Илья потянул и вытащил… пионерский галстук. Зацепившись за него, на стол выпало несколько вещиц, посмотрев на которые, все поняли, что на девятнадцатый век клад явно не тянет.

Разочарованный Алёша развернул тетрадный листок и стал читать:

«Люди 21-го века!

Мы, учащиеся сельской школы передового колхоза „Красный рассвет", октябрята и пионеры, приветствуем вас из далёкого 1970-го года. Мы решили оставить это послание вам в день столетия вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина. Когда вы его откроете — через пятьдесят, семьдесят или сто лет? Вот было бы здорово, если бы это случилось в день двухсотлетия Ленина!

Мы смотрим в будущее и мечтаем о том, чтобы оно было светлым и счастливым для всего человечества! Прошёл целый век. На всей земле царит коммунизм — самый справедливый строй, где от всех по возможностям, всем — по потребности. Исчезли деньги. Люди Земли живут в мире и согласии, не осталось угнетённых и бедных, изжит проклятый капитализм. Никто не голодает! Побеждены все болезни! Уничтожено всё оружие! Человечество разговаривает на одном языке, все люди — братья! Наука и техника шагнули далеко вперёд. Автомобили уже давно не ездят по земле, а летают по воздуху. На Луне и на Марсе выросли города, добываются полезные ископаемые. На очереди — Юпитер, Сатурн… Осваиваются дальние уголки космоса. Люди вступили в контакт с инопланетным разумом.

Мы смотрим в будущее и понимаем, что для того, чтобы эти мечты стали реальностью, нам нужно много трудиться, отлично учиться, быть добрыми, справедливыми, бороться за мир во всём мире и равноправие людей!

Вместе с этим письмом мы оставляем вам то, что особенно дорого нам: октябрятский и пионерский значки, пионерский галстук, юбилейный рубль с изображением Ленина на одной стороне и гербом СССР на другой, календарик с Гагариным. Малыши добавили ещё конфету „Мишка на Севере" и ёлочную игрушку в виде кукурузы.

Кроме того, мы прошлым летом, во время каникул, помогали красным следопытам и нашли в лесу солдатский медальон. Он хранился в нашем школьном музее, но мы подумали, что он вам нужнее. Это память о тех, кто пал смертью храбрых за наше и ваше светлое будущее!

На дне лежит вырезка из газеты „Пионерская правда" — в ней напечатана статья о том, как наши ребята собрали металлолом, а вырученные средства направили в Фонд Мира. И ещё наша общая фотография, чтобы вы знали, какими мы были.

Писала старшая пионервожатая Морозова А. С.»

Алёша аккуратно свернул тетрадный листок, отложил его, расстелил на столе пионерский галстук и стал аккуратно раскладывать на нём все перечисленные в письме предметы.

На скулах Президента заходили желваки. Глафира плакала. Никитич стоял с поникшей головой.

Илья достал со дна опустевшей коробочки сложенную пополам чёрно-белую фотографию, развернул. Лица детей, попавшие на сгиб, различить было невозможно, но остальные пропечатались чётко. Ученики стояли на крыльце деревянной двухэтажной школы в три ряда. На нижней ступеньке — октябрята-малыши. Выше — пионеры. Все были одеты в парадную школьную форму. Почти все улыбались. Кто — смущённо, кто — открыто и весело. Лишь несколько очень серьёзных, сосредоточенных лиц. В середине — учителя и, наверное, та самая старшая пионервожатая Морозова А. С. Короткие косички, широко распахнутые глаза, восторженный взгляд…

Глафира взяла из рук Ильи фотографию, попросила принести из спаленки очки. Вгляделась в лица детей и ткнула в одного серьёзного, даже насупленного мальчишку-пионера:

— Это вот Валька мой. Третий класс, наверное… Или четвёртый… Не могу сосчитать, — она шмыгнула носом.

Коллективный фотопортрет пошёл по рукам.

— Этот? — переспросил Президент, когда фотография оказалась у него.

Глафира кивнула согласно и добавила:

— Он не больно учился-то. Так, тройки. Физкультуру только любил да рисование. А пионервожатая эта — Настя Морозова, дочка моей подружки Нинки. Ей тут лет четырнадцать, наверное.

Алёша сложил всё обратно в коробочку, как было. Только оставил солдатский медальон. Очень осторожно отвинтил крышечку, дрожащими пальцами вынул из него скрученную в трубочку узенькую бумажку.

Прочитать фамилию и имя бойца было почти невозможно — вписанные химическим карандашом данные от времени и влаги расплылись, буквы сделались нечёткими. Все вместе с трудом разобрали, что звали бойца-красноармейца Иваном и родился он в 1920 году.

— Неизвестный солдат… — прошелестела Глафира. — Одно имечко от человека осталось…

— Нынче ему как раз сто лет исполнилось бы… — едва слышно проговорил Илья.

— Что с этим делать? — растерянно спросил Алёша, закручивая крышечку медальона.

— Постараемся восстановить данные и разыскать родственников… — тихо ответил Президент. — А шкатулку оставим на память Глафире Фёдоровне.

— Я её в наш местный музей передам, — ответила хозяйка, благодарно принимая от Алёши клад. — Пусть люди знают, какими мы были...

Долгие проводы — лишние слёзы.

Дорогие гости стояли около заведённой машины.

— Может, всё же возьмёте компотика? — безнадёжно спросила Глафира, вышедшая к ним в обнимку с трёхлитровой банкой, наполненной жидкостью чернильного цвета. — В дороге выпьете!

— А и выпьем! — радостно подтвердил Илья и принял от неё пузатую трёхлитровку. — А чайничек я вам новый куплю, под гжель расписанный, и почтой пришлю! Обещаю!

— Да вот ещё, — кокетливо отмахнулась бабка, но в душе обрадовалась: будет что ждать…

— Ну, Глафира Фёдоровна, спасибо вам за всё, — шагнул к ней Президент, — за гостеприимство ваше, за добрую душу, за старину и за святую науку.

При этих словах он приложил руку к сердцу и внимательно взглянул Глафире в глаза. Там, под рукой, был ещё и потайной карманчик, в котором остались крохотные уголёчки от…

Старуха согласно прикрыла веки. Мол, всё поняла.

И Президент наконец её крепко обнял. У Глафиры земля ушла из-под ног. Она даже посмела голову ему на плечо приклонить. И так не хотелось ей, чтобы отпускали её эти руки, так хотелось оставаться под их защитой и силой. Но...

Жизнь отсчитывала секунды и минуты.

Гости сели в машину и уже махали ей, прощаясь, но вдруг Глафира крикнула:

— Стойте! — и подбежала к приоткрытому окну дверцы. — Никитич, подожди! Я сейчас!

Она устремилась в избу и через пару минут выскочила оттуда с тремя котятами в руках.

— Триколор забыли! — захихикала она, вернувшись к машине.

Сунула рыжего Алёше и сказала:

— Жене подаришь! Он ей сердце отогреет — такой огонёк! А сам запомни: сколько раз жена котёнка погладит, столько и ты её. Баба ласку, как кошка, любит.

Алёша взял котёнка, заглянул ему в глаза:

— Значит, и назовём тебя Огоньком!

Глафира перебежала к правой передней дверце, где сидел Илья:

— А тебе тогда достанется Дымок, — она протянула ему дымчатого котёнка. — Это чтобы ты помнил: дыма без огня не бывает! Не ссорьтесь! Держитесь друг за друга.

И наконец, Глафира подошла к Президенту:

— Когда укрывает землю первый снежок, всю грязь, всю слякоть, так на душе становится светло, чисто, легко…

— Я понял. Этот будет Снежок.

Он принял из рук старухи котёнка, ещё раз попрощался, поднял тёмное стекло. Чёрная машина выехала со двора и направилась к главной дороге.

— Вот ведь хитрая бабка, — покачал головой Никитич, — нашла, как котят сплавить.

— А ты не завидуй, раз тебе не досталось! — засмеялся ему в ответ Илья. — Ешь грибы!

Парни захохотали.

Президент строго взглянул на них и похлопал водителя по плечу:

— Давай, Никитич, гони. Столица ждёт!

А Глафира стояла на своём осиротевшем дворе, махала им вслед рукой и даже не пыталась вытирать струящиеся по лицу слёзы.