Глафира и Президент

День пятый. Память (6 мая, ср., Егорьев день)

Рано утром, наверное, около четырёх, когда едва забрезжил рассвет, в одно из окон Глафириного дома звонко постучали, а следом несколько женских голосов нестройно запели:

Президент, спавший именно у того окошка, в которое постучали, аж подскочил от неожиданности и стал звать хозяйку.

— Спите, спите, — спокойно ответила Глафира, — это окликать пришли. Егорий сегодня. Я забыла вас предупредить.

Президент едва отодвинул занавесочку на окне и посмотрел на пришедших.

Пять женщин разного возраста, одетые в народные костюмы, с кокошниками на головах, с корзинками в руках, стояли в рядок под окном и пели дальше:

— Вот ведь лешие, и ковид их не берёт, — ворчала бабка, надевая халат.

Она вышла из спаленки в залу, по пути взяла с кухонной полки приготовленные в плошке несколько сырых яичек и пакетик с конфетками.

— Они, вишь, все деревни обойдут, а к нам в последнюю очередь всегда. Вот и припрутся вечно на заре, в самый сонный час.

Старуха распахнула створки соседнего с президентским окошка. Окликающие, не прерывая пения, перешли под него.

Глафира принялась их благодарить. Женщины смеялись, жаловались, что ходят с вечера и очень устали.

В избу запоздало ворвался заспанный перепуганный Никитич. Он долго не мог понять, что происходит. Хозяйка поспешно спровадила окликательниц, успокоила Никитича и отправила его досыпать.

Сама тоже снова прилегла в спаленке на кровать. Но уже сверху, на покрывало, не снимая халата. Всё равно скоро вставать.

— Какая интересная народная традиция! — услышала она голос Президента. — И ведь сохранилась же! Я думал, только в Святки колядуют, а оказывается, и в этот день.

— Не знаю, как у других, а у нас эта традиция и не кончалась, — отозвалась Глафира из-за перегородки. — Я ещё девчонкой помню, как в ночи придут, постучат, поют. И моя бабушка с ними ходила. По три корзины яиц насобирают! Бывало, и пьяненькие явятся. Кое-кто и нальёт в честь праздника. Если уж чей двор обошли, так это считалось большой бедой...

— А яйца и в самом деле меняли на свечки?

— Не знаю. В старину, может, и относили в церковь. Но тоже не всё. А так — делили меж собой… — она помолчала, припоминая, и продолжила рассказ — Правда, было, что не ходили несколько лет. Старухи-то кто померли, кто уж не в силах…. Хорошо вот, клубные девочки нашли кого-то, кто помнил, записали слова. Продлили ниточку памяти… Уж и скотины-то в деревне не осталось, только кошка моя да курицы. И то уважили. Дай им бог здоровья…

— А после этого, как его…

— Окликания.

— Да, после окликания что обычно делали?

— До Егория не принято было скотину в поле гонять, даже если и трава уже выросла. Может заболеть. А уж после окликания, утром, хозяюшка берёт святую воду и веточку от Вербного воскресения и гонит этой веточкой коровушку в поле с молитовкой, водичкой брызгает. И овечек так же, и лошадку, и курочек. Любую животинку святили в этот день. Надо будет утром Мурку с котятами покропить. Да и курочек не забыть. . А вы спите пока. Рано ещё. Даже солнце не встало.

Но, поднявшись часов в семь, Глафира Мурки не нашла. Походила, покыскала на мосту и на улице, а потом поняла, что не видела её с вечера, зато слышала, как в ночи возились и жалобно попискивали в коробке котята. Потом всё стихло, и она тоже заснула.

Вернувшись с ведром воды в избу, Глафира первым делом заглянула в коробку — котят в ней не было, и нигде они не бегали, не играли, не шумели уже привычно. Бабка тихонько пошла по избе, заглядывала по углам, под мебель, осторожно скребла ногтями по полу, едва слышно кыскала.

У диванчика, на котором, лёжа на спине, спал Президент, она распрямилась и, не сдержавшись, ахнула: пушистая разноцветная троица мирно дрыхла на груди у главы государства. Видимо, продрогнув и проголодавшись без мамки, котята вылезли из коробки и устремились к ближайшему живому источнику тепла. Проворные и по-детски бесстрашные, они взобрались на диванчик и, согревшись человеческим теплом, крепко уснули.

— Ох вы, греховодники, — едва слышно зашептала котятам Глафира, — знали бы вы, на чьей груди пристроились.

Она скользнула нежным взглядом по лицу спящего высокого гостя, вздохнула, подоткнула свесившийся на пол угол одеяла и беззвучно отошла от диванчика, чтобы ненароком не разбудить Президента. Но тот, видимо, почувствовав присутствие кого-то рядом, проснулся сам.

— Не даём мы вам спать, — прошептала бабка.

— Да я выспался. Доброе утро, Глафира Фёдоровна! — ещё сонным голосом ответил Президент, а увидев на своей груди пушистую компанию, улыбнулся и погладил пальцами своего белого любимца.

— Доброе утро! Давайте-ка я их обратно в коробку унесу.

Она приняла из его рук разбуженных и запищавших котят и задумалась.

— А ведь их кормить надо… — и, заглядывая в умильные мордочки, заговорила — Мамка-то ваша, прости… прости Господи, бросила вас! Живите как знаете. А я, мол, к Ваське одноухому пойду, новых делать! Да?

Котята пищали и изворачивались в её руках. Она поставила их на пол, принесла блюдце и пакет молока. Налила и теперь по одному тыкала котят в блюдце. Те не понимали, упирались, дёргали мордочкой, разбрызгивая по полу белые капли. Рыжий в молоко даже лапами умудрился залезть, но толку было мало. Котята остались напуганные и голодные.

Президент лежал на диване и, подперев голову рукой, наблюдал за всей этой вознёй.

— Может, попробовать с пипетки их покормить? Или через шприц, без иглы, конечно же. Есть у вас шприц?

— А, — равнодушно махнула рукой Глафира, — жить захотят — научатся. Раньше моды такой не знали— котят выхаживать. Вот козлята у нас, помню, были, дак тех в дом приносили и с бутылочки через соску кормили. Денёк-два, а потом уж под мамку возвращали.

— А почему сразу под мамку нельзя?

— Коза, часто бывает, в мороз ягнится. Боялись, чтобы не замёрзли. А иногда, если троих принесёт, того козлёнка, что она отпихнула, так с бутылочки и выкармливали.

— А почему она одного отпихнула?

— Так сосцов-то у козы два, а козлят трое. Вот она и выбирает, который послабее, и рогами его. Ни за что не подпустит! Он так и загинет.

— Да-а, сурова матушка-природа…

Президент сел на диванчике, всё ещё прикрывшись одеялом.

— Мне бы одеться, Глафира Фёдоровна…

— Одевайтесь, одевайтесь, — поспешила хозяйка к дверям, — а я ещё ведёрко воды принесу да ребят разбужу.

Она пошла через проулок к соседнему заколоченному дому, к колодцу. И увидела, что Никитич уже встал и, с тряпкой и ведёрком, моет машину.

Глафира подошла к нему и робко попросила:

— Никитич, дорогой человек, отвези ты меня на кладбище. Я ведь ныне и светлую Пасху в больнице встретила, как раз на страстной увезли, и в Радоницу на койке с капельницей провалялась. А до Троицы ещё далёконько.

— Отвезу, чего ж не отвезти, — ответил водитель, протирая насухо чистой тряпкой заднее стекло автомобиля. — Только у Президента нужно разрешения спросить. Вдруг куда срочно ехать понадобится?

Глафира потопталась рядом и спросила ещё:

— Никитич, а ты давно на этой службе?

— Давно… Девятый год пошёл.

— А как вас сюда отбирают? Строго, наверно…

— Ещё бы! — усмехнулся Никитич. — Уж, наверное, не по объявлению в газете!

— А как? По знакомству?

— Нет. И это не прокатит.

Он выплеснул грязную воду из ведра, отошёл к канавке, почерпнул из неё немного воды, ополоснул ведро, тряпку, руки. Вернулся и договорил:

— Я — майор ФСБ, имею крепкую семью, чистую анкету и заслуги перед отечеством. А также боевые награды.

— Это где ж тебе пришлось повоевать?

— В Чечне… — неохотно ответил Никитич. — Давайте ведро. Я сам воды принесу.

Глафира отдала ему ведро, но посеменила рядом.

— А Алёша с Илюшей как же?

— Ребята хорошие, надёжные, из Кремлёвского полка. Я их лично отбирал. У Алексея вот только… небольшие проблемы в семье. Но он их в ближайшее время решит.

Никитич принялся лихо крутить ворот колодца. Ведро шлёпнулось о воду, погрузилось в неё полностью.

— Я его в эту поездку специально взял, чтобы он остыл и подумал, — говорил начальник-водитель, проворачивая ворот обратно.

— А чего случилось-то?

— Ну-у, жена там чего-то. Но — это не наше дело.

— Не наше, — согласилась Глафира. — А вообще жалко парня. Хороший. Работящий.

— Других не держим! — отрезал Никитич, давая понять, что тема закрыта.

Президент изъявил желание поехать на кладбище вместе с Глафирой Фёдоровной, но попросил дать ему два часа для работы с документами.

Илья с Алексеем после завтрака принялись колоть привезённые вчера с родника чурбаки. И до того лихо и красиво это у них получалось, что Глафира любовалась их работой и никогда бы не поверила, что оба охранника родились и выросли в городе.

Сама она приготовила всё, что нужно взять с собой на кладбище: насыпала в пакетик пшена, пяток конфеток положила, да ещё купленные с оказией искусственные цветы достала из шкафчика. Пока тянула время, собрала яички у курочек — квочки гуляли теперь в сетчатой загородке, натянутой по её просьбе всё теми же рукастыми Илюшей и Алёшей. И, наконец, ткнула в уже подготовленную гряду лук, до которого руки за всей суетой до сего дня не доходили.

Глафира ополоснула лицо и руки дождевой водой из бочки, окинула взглядом своё справное хозяйство, осталась довольна: всё приделано! А тут и Президент вышел на крыльцо и коротко, по-деловому, объявил:

— Едем!

Кладбище было светлое, сухое, радостное. Никакой печали, тоски, смертных мыслей оно в этот весенний солнечный день не навевало. Наоборот, хотелось бродить среди могильных оградок, заглядывать в портреты давно и недавно ушедших людей, высчитывать по двум главным датам земной срок их жизни, охать, если кто-то помер совсем молодым, с удовлетворением произносить: «Ну, этот (или эта), слава Богу, пожил (пожила)…» — по повторяющимся на памятниках фамилиям прикидывать и вспоминать, кто кому какой родственник.

Деревенское кладбище, где никто не торгует землёй за баснословные деньги, не старается содрать подороже с горюющих родственников, не выманивает с них червонцы обманом и запугиванием, — лучшее пристанище для всех, кто закончил свой земной путь. Никто здесь не топчется зазря на могилах, но на Радоницу, в Троицу или в родительскую субботу обязательно обойдут и помянут всех родных, знакомых, соседей, посыплют пшена и семечек. Летом над кладбищем шумят сосны, перелетают с дерева на дерево весёлые пичужки, прыгают с ветки на ветку юркие белки. Зимой оно укрыто глубоким снегом, и тишину над ним нарушит разве что карканье вороны, по-хозяйски усевшейся на сухой сук. Деревенский погост и разрозненные семьи собирает вместе. Даже те, кто при жизни не ладил между собой, сживал тот того со свету, надоел друг другу хуже горькой редьки, здесь оказываются в одном углу, а то и в одной оградке. И уж тут не встанешь, не хлопнешь дверью, не уйдёшь гордо в ночь на долгие годы. Знай лежи да помалкивай.

Глафирины родные тоже лежали все в одном уголке, на окраине кладбища. Его так и называли — Логиновский угол. Здесь и её бабушка-сказительница, и работящая, бессловесная мама, и фронтовик-отец, два братца, оба сгоревшие раньше времени от русской пагубы — водки, старшая сестра, умершая совсем молодой от надсады, сын средней сестры, разбившийся подростком на мотоцикле, и ещё двое младенцев-племянников. Сюда же положила Глафира и своего мужа Гришу. В замужестве она носила красивую фамилию Касаткина, но так вышло, что её всё равно чаще звали Глашкой Логиновой. И из всей логиновской родовы осталась на свете она одна. Средняя сестра, после гибели сына уехавшая на Урал, была схоронена там. Только дед, погибший на Первой мировой, лежал невесть где в неоплаканной солдатской могилке...

Президент и Никитич молча слушали рассказ Глафиры Фёдоровны о её родных. Звучал он буднично, без надрыва. Все слёзы давно выплаканы, горе отгорёвано. Наоборот, она с радостью думала о том, какая большая семья ожидает её на том свете, а значит, будет ей там тепло и светло. Лица у всех Логиновых были открытые, распахнутые навстречу каждому. А вот Гриша смотрел на мир сурово, из-под бровей…

Глафира протянула мужчинам пакетик с пшеном, те зачерпнули понемногу и, следуя её примеру, кидали жёлтые зёрнышки на могилки.

— Поближе, поближе ко кресту сыпьте. А-то птицы глаза покойникам выклюют.

— Это как так? — не понял Никитич.

— Покойник ногами ко кресту лежит, на крест смотрит. Значит, лицо у него с краю могилы, и глаза там. Нехорошо, если птицы клевать будут. — Ну, я тогда лучше на столик посыплю, — сказал Президент, высыпал пшено на фанерную столешницу, отряхнул ладони.

Глафира воткнула всем родным по пластмассовому цветочку и повела мужчин дальше, рассказывая и показывая.

— Вот Тамара, деда Семёна жена, — сказала она и неожиданно для себя всхлипнула, вспомнив вчерашнее признание старика. — Хорошая была…

С портрета на памятнике глянула улыбчивая женщина с крутой химической завивкой на голове.

Бабка посыпала пшена, положила конфетку, двинулась дальше.

— А тут вот Саня-Маленькая лежит. Полтора метра ростиком, везде бегом. Она всю жизнь одна прожила и всю жизнь корову держала. Ей все говорили: зачем тебе, Саня, корова, тяжело ведь, заведи козу. А она плевалась. Козьего молока на дух не переносила. И сладенькое любила.

На провалившийся уже холмик легла конфетка, следом потекла струйка пшена. Ни лица, ни дат жизни Сани-Маленькой на фотопортрете было не разглядеть — совсем стёрся.

— Тут вот семейная пара, Французовы. Никого больше с такой фамилией не встречала! Одни они у нас такие, приехали откуда-то во время войны. Эвакуированные, наверное. Точно не знаю… Замкнуто жили. Детей не родили. Она померла, он без неё жить не смог. Ей сорок дён, а его хоронить привезли...

Глафира посыпала пшена, положила женщине конфету.

Они обошли ещё несколько могил — всё Глафирины деревенские соседи. А потом направились в противоположный угол погоста. Там росли ёлки, а потому было темнее и сырее.

Но среди ельника, освещая всё вокруг, таилась детская могилка с деревянным крестом-домиком. Оградки не было. Сама могилка просела, почти сравнялась с землёй, но была усыпана свежими цветами, в большом количестве лежали конфеты, сидели мягкие игрушки. В кресте-домике, за маленькой стеклянной дверцей, теплилась лампадка. Вместо портрета к кресту была прикреплена иконка.

— Манечка… — выдохнула Глафира. И поясно поклонилась могилке.

Президент окаменел. Он никак не ожидал, что легенда о замёрзшей сиротке вдруг обретёт столь неоспоримое доказательство. Шагнул к кресту, наклонился и вгляделся в иконку. Да, та самая Матушка-Сиротская кротко взглянула на него. Он растерянно перекрестился и отступил.

Глафира положила Манечке оставшуюся конфетку, воткнула в землю две искусно сделанные ромашки и, мелконько крестясь, одними губами прошелестела короткую молитву. Потом снова поясно поклонилась и только тогда отступила.

Никитич, не слышавший легенды о сиротке, ничего не понял и всё это время стоял в стороне. Правда, изменившееся настроение Президента и внезапная тревога, на мгновение затенившая его лицо, не ускользнули от профессионального взгляда охранника.

— Ребёнок, что ли, какой? — тихо спросил он Глафиру, когда они возвращались к машине.

— Манечка. Сиротка святая, — спокойно, с достоинством ответила та, не поясняя ничего больше.

Привыкший не задавать лишних вопросов Никитич удовлетворился и этим ответом.

Когда они сели в салон автомобиля, Глафира втянула в лёгкие побольше воздуха и, набравшись смелости, заговорила:

— Дорогие мои, не откажите старухе ещё в одной просьбе. Тут, километра три по дороге, моя родная деревня. Отвезите. Век молиться буду. А то уж и не бывать мне. .

Никитич вопросительно взглянул на Президента. Тот молча кивнул.

Через три километра Глафира попросила свернуть с основной дороги на просёлочную, рассекающую пополам большое скошенное поле.

— А поедь-ка, Никитич, вон туда, подале… — она махнула рукой за перелесок, отделяющий одно поле от другого. — Сможем ведь проехать?

— Ну, не знаю, — нахмурился водитель, узревший впереди глубокие колеи со стоящей в них водой, и проворчал — Только утром машину помыл…

Но всё-таки поехал, медленно, осторожно. Один раз, перед особенно глубокой лужей, он вышел, сломил длинную ивовую ветку, попробовал ею глубину колеи и вязкость дна.

Решился. Поехал. И уже миновал перелесок, и дорога стала было подниматься вверх, на взгорок, где было суше. Но в следующей колее машина всё же засела.

— Фу-ты, ну-ты, ножки гнуты! — смешно выругался он.

— Да мы уже приехали, — попыталась успокоить его Глафира.

— Вижу, что приехали! — уже раздражённо отозвался Никитич.

Глафира вышла из машины. Пошла куда-то вверх по дороге. В поле, поросшем яркой свежей травой, тёмно-серыми бочкообразными тушами лежали не вывезенные вовремя прошлогодние рулоны сена.

Никитич и Президент тоже вышли из машины и смотрели, насколько глубоко та застряла.

— Не, самим не выбраться, — вынес вердикт водитель, потыкав лопаткой вокруг колеса.

— Пойди до дороги, мы недалеко отъехали, попроси вытянуть, — велел ему Президент, а сам пошагал следом за Глафирой.

— Родина здесь моя. Деревня стояла. Раменье… — сказала старуха, когда он подошёл близко.

И вдруг опустилась на колени, оперлась на руки и, наклонившись, поцеловала землю. Да так и застыла. Плакала.

Президент растерялся. Не знал, помочь ли Глафире Фёдоровне встать, оставить ли её в покое. И пока он думал, как лучше поступить, старуха стала трудно пониматься. Тогда он подошёл к ней, протянул руку. Она приняла помощь. Встала. Отряхнулась.

— Вон там наш дом стоял, — указала она в правый край поля. — Маленький, низенький, в три окошечка. А народу много жило. Одних нас, ребят, пятеро. Да мама с папой, да бабушка.

— А сколько всего домов в деревне было?

— Немного. То ли восемь, то ли девять. Я уж запамятовала. Но ведь деревни хоть и невелики были, зато на каждой горке.

Она махнула рукой в поле, которое они уже проехали.

— На въезде Крайняя стояла. Домов пять, не боле… Там вот, где лес теперь, — указала она вперёд, — Семейная. Все до единого жители с одной фамилией, все Кузьмины. Потому и Семейная. Если проехать ещё дальше и свернуть к реке, там Щукино. За бродом — Граблино.

— Наверное, там грабли хорошие делали, — догадался Президент.

— Верно… — согласилась Глафира.

— А в Щукино, я так думаю, отлично рыба ловилась.

— Тоже правильно. Только теперь ни самого Щукино, ни рыбы в реке нет. И грабли никому не нужны.

— Ну почему же? — возразил Президент. — Посмотрите, ведь кто-то косил это поле. Рулоны лежат. И следующее тоже скошено. И на въезде, где Крайняя. Значит, есть поблизости ферма? Молочное хозяйство?

— Полно-ка, — отмахнулась Глафира. — Это горе-фермер тут один пытался чего-то… Кредит взял, коровок купил. Всё грозился: цех откроем, масло бить будем! Пали те коровки. Какая-то французская порода, не для наших зим. Обанкротился мужик. Долго судился. Теперь вот косит на продажу. Долг помаленьку возвращает…

Глафира подошла к ближнему рулону, потеребила верхнее заплесневелое сено, добираясь до сухого, светлого. Но так и не докопалась.

— И того вывезти не смог, пропадёт теперь. Только на подстилку...

Она отошла от рулона, огляделась и заговорила глухо, с болью:

— Никому наша земля не нужна. Давно, при Ельцине ещё, приехали к нам раз голландцы. Парочка. Он и она. Пальто белые, сапожки замшевые. Всё про фермерство рассказывали, расхваливали современные методы сельского хозяйства. Ну и повели их в поле… Они как увидели наши каменья, как увязли сапожками в нашем песке, охали да ахали. Как, говорят, вы тут вообще что-то выращиваете? А мы что? А мы ничего! Живём! Хлеб жуём!.. С тем и уехали. Сбежали — надо прямо сказать. Больше никто не приезжал…

— Вот, Глафира Фёдоровна, вы же сами всё понимаете: у вас здесь очень бедная земля, — спокойно заговорил Президент. — В неё нужно столько вложить… А будет ли отдача? Невыгодно очень. Нерентабельно.

— А как же раньше-то? — возмутилась старуха. — И слов таких не слыхивали — нерентабельно! Пахали, сеяли, хлеб ростили, план выполняли. Урожай не урожай — вынь да положь! Ферма — в каждой деревне. Работа — всем была, никто не сидел просто так.

— Там — ферма, тут — поле. Смиру по нитке…

— Голому — рубаха, — со злостью в голосе закончила Глафира пословицу.

— А сколько было дотационных хозяйств, вы знаете? Сколько приписок? Какое неумное управление сверху? Кукурузу помните?

— Как не помнить...

— Заставляли сажать?

— Заставляли...

— Росла?

— Нет… Наш председатель на свой страх ячменём да овсом подменял. В отчёте напишет: кукуруза. А как сдавать — так голову на плаху. Только и прощали, что другие хозяйства ячменя с овсом вообще не сеяли, а наш колхоз за всех план перевыполнял.

— Разумно это? — напирал Президент.

— Начальству виднее… — уклончиво ответила старуха.

Над полем, над бывшей деревней Раменье, вдруг прокатился глухой рокот. Резко задул ветер, погнал по небу серые низкие облака. Солнце скрылось за ними. Сделалось холодно. Деревья зашумели, закачались.

— Никак гроза идёт? — подняла Глафира глаза к небу.

— Домой надо, — застёгивая куртку, сказал Президент и обернулся к перелеску.

Под горой какой-то внедорожник на ремне вытаскивал забуксовавшую в колее президентскую машину. Никитич сел за руль. Два мужика толкали её в чёрную, забрызганную грязью морду, пятили задом. Вытолкали. Вытащили. Поручкались с Никитичем и уехали. Водитель призывно помахал гуляющим в поле Президенту с Глафирой.

Снова прогремел гром. Фиолетовая туча, поглотившая, втянувшая в себя отдельные серые облака, наползала из-за леса. Ветер бесился, напирал, рвал с деревьев молодую листву, погнал по полю серые клоки прошлогодней травы, снежной порошей полетели по воздуху черёмуховые лепестки, толстыми жёлтыми гусеницами покатились по дороге ивовые серёжки…

Сверкнула молния.

Съёжившись, прячась от внезапно озверевшего ветра, Президент и Глафира шли к машине. Но стихия набрасывалась на них, надувала шаром куртку на спине главы страны, сыпала в глаза песок, рвала с головы бабки платок, теребила седые пряди и подол юбки. Глафира оскользнулась, бесцеремонно схватилась за рукав президентской куртки. Тот крепко взял её под локоть и так довёл до машины. И только они сели внутрь, хлынул дождь...

— Вот ведь непогодушка, — проворчала старуха, — не дала нам в церковь зайти.

— А что, тут храм есть поблизости? — спросил Президент.

— Церковь деревянная, старинная в лесу стоит. На той стороне дороги.

— Ох, как жаль, — сокрушённо отозвался глава страны, — но это безнадёжно. Такая стихия не на один день.

— Как положено: черёмуха цветёт — жди снега, — сказала Глафира. — И то уж подзадержался холод. Яблони зацвели.

— Никитич, у нас там, кажется, плащи в багажнике были, — не то спросил, не то утвердил Президент.

— Есть. Но неужели в такой ливень ещё куда-то пойдёте? Не надо бы… Может, завтра доедем?

— Ничего не бывает потом. Доставай плащи. И сапоги тоже.

Никитич нехотя вышел под ливень, распахнул багажник, достал пакет с плащами и резиновыми сапогами, поспешно вернулся в салон автомобиля.

Церковь, невидимая с дороги, пряталась за еловым гребнем, в лесной чаще. К ней вела заросшая болотистая дорожка.

Три бесформенные фигуры в мокрых плащах, освещая себе путь фонариком, приблизились к покосившемуся деревянному крыльцу. Никитич попробовал ногой ненадёжные ступеньки и проворчал:

— Куда нас несёт?..

— Раз пришли, так не идти же обратно, — осадил его Президент.

Они с трудом протиснулись в приоткрытую осевшую дверь, вошли внутрь.

В церкви было темно, как ночью. Луч фонарика заскользил по когда-то выбеленным, а теперь покрытым плесенью стенам, по выбитым окнам, в которых сохранились только ржавые решётки, по провалившемуся куполу. Сверху не просто капало — лило. Пола фактически не было — сырые полугнилые балки под ногами.

— Послушайте, тут же опасно! Это всё рухнет в любой момент! Я не могу вам позволить! Пожалуйста, пойдёмте отсюда! — умолял Президента Никитич.

Но Глафира настойчиво увлекала их куда-то влево, вела по стеночке, где сохранился пол. Она открыла дверь в стене, и все они оказались в тесном низеньком помещении, где было сухо и не дул ветер. Луч фонарика осветил лик Николая Угодника на стене, скользнул по ковчежцу с лекарствами, который держал в руке Пантелеймон-целитель, метнулся в другой угол, осветил одноярусный иконостас, и на пришедших из темноты глянули огромные, ясные, глубокие глаза Спасителя.

Глафира уверенно прошла к окну, нашарила что-то рукой на подоконнике, слышно было, как чиркнула спичка, и через пару секунд в её руке зажглась тоненькая свечечка. Она протянула её Президенту. Зажгла вторую и подала Никитичу. Третью оставила себе.

Придел осветился тусклым ровным светом, и стало видно, что здесь иногда проходит служба. Посреди комнаты стоял ничем не покрытый деревянный аналой, в углу — высокий потускневший подсвечник.

— «Отче наш» все знаем? — строго спросила Глафира и, перекрестившись, начала читать молитву.

Президент и Никитич подхватили. Свечки в их руках потрескивали.

Следом Глафира, уже одна, прочитала «Богородице Дево, радуйся», трижды поклонилась, дотронувшись до пола пальцами, и погасила свою свечу.

— Давайте свечки, — прошептала она стоящим рядом мужчинам. — Надо другим оставить.

И она погасила ещё два огонька, вернула недогоревшие свечи обратно на подоконник.

Никитич попробовал зажечь фонарик, но почему-то не смог.

— Странно… Зарядил ведь… — проворчал он.

Глаза стоящих привыкли к темноте, и все трое вдруг увидели вверху, под низеньким потолком, узкий квадратик ослепительного света. Он скользил вниз, спускался к ним и по мере приближения увеличивался, постепенно достигнув размера тетрадного листа.

Глафира вдруг заводила носом, как собака.

— Ладаном! Ладаном пахнет! Чую! — радостно зашептала она.

Никитич снова попытался нажать кнопку фонарика, но тот опять не сработал. Все трое замерли. Квадрат света остановился на расстоянии вытянутой руки от них, и в нём стало проявляться изображение. Оно становилось всё чётче, и можно было уже угадать очертание склонённого женского чела, затем рук, на которых, также со склонённой головкой, полусидел-полулежал Святой Младенец. — Матушка-Сиротская… Та самая… — прошептала Глафира, упала на колени и, скрестив на груди руки, ткнулась лбом в пол.

Неведомая сила придавила, склонила к полу и мужчин. Президент поддался не сразу, но сопротивляться этой силе было невозможно. Она давила на плечи с каким-то физически ощутимым знанием своей непререкаемой правоты. И правота эта вселяла в каждого человека священный, благоговейный ужас. Не тот ужас, от которого нужно бежать, не оглядываясь, а тот, которому можно и нужно взглянуть в глаза. Если позволят…

Президент опустился сначала на одно колено, затем на другое, склонил голову и, сам не понимая зачем, вытянул вперёд руки раскрытыми ладонями вверх.

Ни Глафира, ни Никитич, поверженные в поклоне, не видели, как квадрат света с изображением Богородицы и Младенца лёг в его руки. Да и сам он посмел взглянуть туда, только ощутив в руках непреодолимый жар. Казалось, этот светящийся слепящим огнём образ прожжёт ему ладони, но он не мог и не пытался скинуть его. Ему хотелось закричать от боли, но невозможно стало издать ни звука.

Внезапно жар прошёл. Свет потускнел. И хотя неведомая сила уже перестала давить на плечи, страх, сковавший все мысли и члены людей, отступил, они продолжали стоять на коленях.

Первым очнулся Никитич. Он вскочил, зажёг фонарик и направил его на руки Президента. В них лежала маленькая деревянная, опалённая по краям иконка. Ожога на ладонях не было.

Никто не посмел произнести ни слова. Никто не посмел разрушить очарование Божественного чуда.

Когда они вышли из церкви, стихия миновала, дождь почти закончился. Но тьма и холод не отступили. Гроза переломила погоду, и ненастье пришло надолго.

Пока шли до машины, то и дело взглядывали друг другу в глаза, словно немо спрашивая: ты тоже это видел? А глаза у всех распахнутые, то ли испуганные, то ли удивлённые. В остановившемся взгляде каждого всё ещё отражался огненный квадратик.

Поехали очень медленно.

За ужином Илья и Алексей долго с тревогой вглядывались в их изменившиеся лица и не решались что-либо спросить.

Президент от ужина отказался, попросил только крепкого сладкого чая. А потом, когда охранники и водитель ушли в палатку, сказал Глафире Фёдоровне, что ему холодно, и снова попросился на печку.

Хозяйка подала ему наверх тёплое одеяло и поспешно затопила печь.

— Что случилось? — спросили ребята Никитича, когда остались с ним наедине.

— Я не знаю, — ответил тот.

— Умер кто-то?

— Нет. Наоборот.

— Родился, что ли?

— Нет. Не совсем… Ребята, ущипните меня. Может, я сплю?

Илья с Алексеем переглянулись. Щипать начальника не стали.

— Да, надо поспать, — сказал сам себе Никитич, — утро вечера мудренее. .