Глафира и Президент

День шестой. Огонь (7 мая, чт.)

Милостив Господь. Это Он, сотворивший небо, и землю, и всё сущее на ней, премудростью и прозорливостью своей предусмотрел сменяемость дня и ночи, зимы и лета, биологических ритмов, настроения, направления ветра, праздников и будней, рабочих смен и даже обеденных блюд… Потому что невозможно человеку всё время жить на одном накале, звучать на одной ноте, быть натянутой струной. Не может он постоянно пылать страстью, тонуть в горе или задыхаться от счастья. Лопнет струна — испепелится душа или захлебнётся бедой. Проходит время. Отпускает боль, утихает радость, выравнивается сбитое дыхание, и успокаивается сердцебиение. Новый день встаёт на привычные, знакомые рельсы, и тянет по ним работяга-паровоз свои будничные вагоны. И даже озарённый нечаянным чудом человек живёт дальше: отправляется на работу, пьёт чай, готовит обед, стирает бельё, проверяет уроки у детей, покупает родителям лекарство, выгуливает собаку, подметает пол, ремонтирует жильё, ходит в магазин. И дух его, воспаривший однажды до горних высей, всё равно до конца земной жизни привязан, как корабль к якорю, к своей телесной оболочке.

А потому поутру все трое свидетелей чуда, случившегося в старой разрушенной церкви, ни единым словом, ни взглядом не напомнили друг другу о вчерашнем. Каждый по-своему справлялся с потрясением. Никитич, проснувшись, сходил к колодцу и вылил на себя два ведра ледяной воды, сделал зарядку и раз и навсегда решил, что всё ему приснилось.

Глафира, встав, как обычно, раньше всех, обнаружила, что отключили свет. Видимо, где-то грозой повредило линии электропередачи. И все мысли её теперь были заняты тем, как приготовить мужчинам завтрак. Она растапливала печь, а та, как специально, топиться не хотела, дрова гасли, дымили. Бабка ворчала, двигала ухватом поленья, снова и снова подпихивая под них зажжённую берестинку. А когда огонь очень нехотя, неустойчиво принялся облизывать берёзовый колодчик, она затворила тесто на оладьи и теперь пекла их на сковороде с длинной ручкой, пихая ту к самому огню.

Хронически бодрые Илюша с Алёшей вызвались ей помогать. Хозяйка сказала одному заниматься самоваром, а другому чистить картошку. И всё любовалась, как ровненькой пружиной снимает Алёша кожуру с картофелины. Такой рукастый, весёлый парень, а вот поди ж ты — и от таких гуляют. Дуры бабы!

Президент поднялся позже всех. Он спустился с печки, прислушиваясь к собственному состоянию: нет, в теле не осталось и следа от вечерней ломоты. Он пожелал всем доброго утра, искоса взглянул на озабоченную Глафиру Фёдоровну и стал умываться. Рядом с рукомойником, на вешалке, висела его куртка. Президент хорошо помнил, как положил вчера во внутренний карман, поближе к сердцу, обретённый образ. И ему нестерпимо хотелось проверить — там ли он. Но что-то останавливало его. Был ли это страх или нежелание спугнуть чудо, глава государства никак решить не мог. Он долго вытирался подаренным ему Глафирой рушником, а потом сделал вид, что решил повесить его не на гвоздь у рукомойника, а на свободный крючок вешалки. Сам же украдкой запустил руку в карман куртки. Сердце его беспокойно забилось. Но карман оказался пуст. Только на подушечки пальцев налипло несколько угольных крошек. Президент задумчиво растёр их, понюхал. Пахнуло гарью и, едва уловимо, ладаном. Он сполоснул руку, вытер её о полотенце и сел вместе со всеми за стол.

И всё-таки какое-то необъяснимое напряжение висело в воздухе, как будто все были в чём-то виноваты друг перед другом. Завтракали молча. Никто даже не похвалил пышные, зажаристые Глафирины оладьи. К тому же без света в этот пасмурный день в избе было сумрачно и тихо. Не гудел привычно старый холодильник. Мурка по-прежнему где-то шаталась. Котята, свившись в тесный клубок, согревая друг друга, крепко спали в коробке. Одна радость случилась с утра — терпеливый Илья всё-таки научил их есть из блюдца. Они, ещё не умеющие толком лакать, все измазались в молоке и больше пролили, чем съели. Но стало ясно, что теперь не пропадут.

После завтрака все, так же молча, разошлись по своим делам: Президент сел поработать, насколько хватит заряда батареи в ноутбуке и телефоне, а там, глядишь, и свет дадут. Никитич с Ильёй продолжили колоть дрова, которые вчера не дал до конца прибрать дождь. Алексей возил их на тележке в дровяник и аккуратно складывал в поленницы, но больше всего ему хотелось поскорее пройтись по деревне с металлоискателем. Он канючил, надоедал, и его, в конце концов, отпустили, сказав, что осталось немного и они закончат сами.

Глафира сложила оставшиеся оладьи в эмалированную миску и пошла проведать деда Семёна. Как-то он ночевал? Жив ли?

На улице было нестерпимо холодно, ветрено, промозгло. Того и гляди, и вправду снег пойдёт.

Старик бродил по избе и смолил цигарку. Будто и не собирался позавчера помирать. Будто и не говорил старухе сокровенных жалобных слов...

— Ожил? — хмуро спросила Глафира и со стуком поставила перед ним, усевшимся за стол, миску с оладьями.

— Не знаю, куда положил… — отозвался дед, разыскивая что-то в многочисленных карманах своей замызганной жилетки.

— Чего потерял-то? Маша-растеряша…

— Ась?

— Чего потерял, говорю?! — закричала бабка ему в ухо.

— Три раза по рублю!

Глафира внимательно посмотрела на старика, заметила, что тот стыдливо прячет от неё глаза: жалеет о своей вчерашней откровенности. А она-то поверила, расчувствовалась… Губы её обиженно задрожали, в глазах сверкнули слёзы.

— Ой ты-ы… Арти-ист!

Она зло вывалила сверху на оладьи три ложки сметаны, сунула в руку деду вилку.

— Жри давай! Не топил опять?! Холодина такая… Всё ждёшь, что кто-то придёт сделает!

Она покидала в печное устье поленья, подожгла газетку. Дедова печь тоже фордыбачила, дым не сразу потянулся в трубу, пополз по избе. Глафира открыла дверь, стояла, выгоняла сизое облако из избы полотенцем. Убедилась, что снова ничего не чует. Чуда не случилось.

— И барабанку твою назад принесу! — в сердцах кричала она. — Наврал, поди, что для меня покупал?! И платок газовый этот — Тамарин! Я вспомнила! Даже фотография где-то есть, она в нём! Эх ты-ы… Поиздевался над старухой…

Но старик снова спрятался за своей глухотой, Глафира теперь не понимала — мнимой или настоящей, делал вид, что не слышит её оскорблённых речей. Сидел, уставившись в стену, жевал оладьи. Небритый подбородок его был измазан в сметане, жирные руки он вытирал прямо о штанины.

Глафира промокнула уголком платка слезящиеся и от дыма, и от обиды глаза, схватила пустую миску и, громко хлопнув дверью, ушла от деда.

Странные, жалкие людишки: вроде откроют душу, разоткровенничаются, поплачутся, а потом сами же и злятся на того, кто принял их признания, пожалел, ненавидят за минуту своей слабости, за чувства, проснувшиеся в омертвевшей, заскорузлой душе!

Так и вчера! Ведь они все трое видели это! Каждый чувствовал то же, что и другой! Непреодолимую силу и благоговейный страх перед ней!

Господь явил им великое Чудо! Такое, которое даётся единицам! Через век из небытия вернулась утраченная иконка! И даже то, что она тогда, давным-давно, сгорела вместе с часовней, утвердил Господь: опалены оказались края у образа! Из огня восстала Богородица! И вот Он доверил им это Чудо! И лично в руки Президенту вложил иконку, будто указуя, о ком надлежит в первую очередь печься земному властителю — о сирых и убогих, о вдовах и детях! И ведь он принял этот образ, а вместе с ним и обет.

А что же случилось сегодня? Полоумная старуха, закостенелый солдафон и глава огромной страны, именовавшейся когда-то Святой Русью, струсили? Отмахнулись от Чуда? От веры отступились? Проспали ночь и наутро живут как ни в чём не бывало? И совесть не жжёт?..

Потому и лишил Господь их вновь обретённого образа. Видела, видела Глафира краем глаза, как мялся Президент около своей куртки, как воровски запустил пальцы в карман и ничего не нашёл там. Как смотрел на них, испачканные углём…

И стыдливо прятали потом все трое глаза друг от друга. Потому что если встать и сказать: да, было! я — свидетель! — то и жить дальше надо как-то совсем иначе. В пустыню удаляться. В скит. До последнего вздоха в молитве пребывать. Но слаб, жалок человек. .

Конечно, и эту свою нестерпимую боль и удушающий стыд Глафира не смогла бы облечь в столь высокопарные слова и фразы. Она только шептала пересохшими губами:

— Господи! Спаситель наш! Пресвятая Богородица! Простите нам, ибо не ведаем, что творим!.

С сокрушённым, надорванным сердцем вернулась Глафира домой, а там была нервная суета. Оказывается, вместе со светом исчез и интернет. И Президент не мог переслать свои замечания и пометки по законопроекту, а ещё на этот день у него были назначены переговоры по видеосвязи с Ангелой Меркель.

Глава страны метался по избе и раздражённо повторял:

— Как не вовремя! Ну как же не вовремя!

Илья с Никитичем притащили из машины какую-то аппаратуру, пытались настроить её напрямую на спутник, запустить виртуальную связь. Психовали, злились.

— А как раньше-то жили? При лучине, при керосинке? Без этих тырнетов ваших? — буркнула Глафира.

— Да что вы всё «раньше», «раньше»! — вдруг резко оборвал её Президент. — Оглянитесь вокруг! Мир другой! Жизнь другая. Темпы, скорости, запросы. Всё на планете изменилось… Ну трудно вам про планету понять — на правнуков своих посмотрите, поговорите с ними: они же живут совсем другими интересами. И если они будут по-прежнему сидеть с вами при лучине, они просто не выживут в современном мире!

— Конечно, не нужны мы стали никому, только небо коптим, — проворчала старуха, обиженно поджала губы и ушла в спаленку. — И вся наша жизнь тоже не нужна. Потому и жрёт нас, стариков, этот ковид. Ведь сплошь старики мрут… Я теперь поняла почему. Расчищает, значит, местечко для новой жизни.

Она легла на кровать, закрыла глаза, вытянулась вся и сложила руки на груди, будто покойница.

Как же, пробовала она поговорить с правнучкой-студенткой. Одно расстройство. Год назад, когда на юбилей к Вальке ездила. Шестьдесят лет сыночку стукнуло. Толстый, лысый. На пенсию провожали. И завели тогда за столом разговоры про пенсионную реформу, ругали Президента, да что ругали… проклинали даже! Вот, мол, Вальке-то хорошо, проскочил! А кто опоздал родиться, тем пенсии не видать! Один кукиш! Спасибо, родное государство! И главе российскому лично низкий поклон!

Не хотела Глафира слушать, как перемывают косточки дорогому Президенту, сердце заходилось от обиды за него. Ушла в комнату. А там Наташа. Тоже слышать ничего не хочет — забралась с ногами на диван, в руке телефон, в ушах наушники. Подсела к ней бабка, спрашивает, как жизнь молодая. Наташа один наушник из уха вытащила. «Чего?» — говорит. Старуха переспросила. «Нормально, баб…» — ответила правнучка и снова ухо заткнула. «Замуж не собираешься?» — «А? А-а-а… фр-р-р! Чего я там забыла?» — «Учишься на кого?» — «На юриста…» — «На юмориста?» Засмеялась Наташа: «Можно и так сказать!» — «Это те, что в „Кривом зеркале" народ смешат?» Наташа того пуще залилась: «У нас вся страна — кривое зеркало, и всем смешно! Прям ухохотались!» Глафира осерчала: «Ты зачем так нехорошо говоришь? Это где вас такому учат? В институтах?» Наташа нахмурилась: «Ба, отстань, а?..» И опять отгородилась наушниками. Как дед Семён своей глухотой! Не докричишься. .

— Подключили! — воскликнул вдруг Илья, Глафира даже вздрогнула от неожиданности.

Все снова засуетились, забегали, задвигали табуретки. И через минуту бабка услышала, как Президент по-немецки поприветствовал кого-то. А когда ему ответил так же по-немецки женский голос, старуха поняла, что переговоры с Меркель начались.

Глафира в школе учила немецкий язык, но, конечно же, ничего не помнила, кроме коротенького рифмованного стихотворения. Бабка напрягла мозг, даже глаза закатила, словно пытаясь заглянуть в свою девичью память, и зашептала одними губами:

Либе зонне, шайне видер,

Шайн ди дюстерн волькен нидер!

Комм мит дайнем гольднен штрааль

Видер юбер берг унд таль![21]

А вот что означали эти заморские слова, она запамятовала совсем. «Зонне» вот точно по-немецки— «солнце». Хорошее, значит, стихотворение, про природу.

Президент шпрехал по-немецки лихо. Иногда смеялся. Ангела тоже смеялась в ответ. Потом они говорили строго, отрывисто. Явно поспорили о чём-то. Звучание чужого наречия убаюкивало Глафиру, и она не заметила, как задремала.

Она открыла глаза, потому что почувствовала, что кто-то находится вместе с ней в спаленке, совсем рядом. Это Президент сидел на табуретке у окна, смотрел на ставшую неприветливой, как охладевшая женщина, деревню. В комнатке стоял такой сумрак, что было непонятно — вечер уже или всё ещё серый день.

— Вы простите меня, Глафира Фёдоровна, — тихо заговорил гость, заметив, что она проснулась. — Я не должен был повышать на вас голос.

— Да что уж там, — ответила отдохнувшая Глафира миролюбиво, — у вас работа нервная. Я же понимаю. Не дай бог каждому… Вас бы к нам на всё лето и без этих ваших телефонов и тырнетов. Чтоб не дёргали! Оставили в покое. Рыбки половить, покупаться, за грибами, за ягодами походить...

— А вы знаете, Глафира Фёдоровна, жил когда-то на свете один римский император… — задумчиво произнёс Президент. — И правил он долго. Лет двадцать. Но вдруг всё бросил и уехал к себе… ну-у, как бы мы сейчас сказали, на дачу. И стал выращивать капусту. И очень хорошо это у него получалось. Так, что он даже не захотел возвратиться в политику, когда ему предложили. .

— У нас в соседнем селе Таня-Косая жила, так такая, как у неё, капуста ни у кого не росла! — подхватила Глафира понятную ей тему. — Двумя руками не обхватишь! Белая! Сочная! Бывало, по три бочки насолит. И кто ни спрашивал, никому секрет не говорила. Улыбается, моргает косыми глазами, вроде как дурочка...

— Но я не умею растить капусту… — продолжал погружённый в свои мысли глава страны. — И поэтому, хочешь — не хочешь, завтра надо уезжать.

— Уже завтра?! — задохнулась Глафира от осознания того, что неделя пролетела так быстро.

Ей стало совсем неловко лежать перед высоким гостем. Она села на кровати, прикрыв ноги одеялом.

— Да… С утра соберёмся и поедем. К вечеру надо быть в Москве… — проговорил тот. — Ведь послезавтра — День Победы. Семьдесят пятая годовщина. Мне нужно парад принимать.

— А ведь правда… Я что-то совсем того… Даже и забыла. — Глафира пожевала губами и с надеждой спросила — А двойник не может?

— Что?

— Ну-у...Парад принять.

— Нет, — отрицательно покачал Президент голо-вой. — Это — моя святая обязанность!

— А вы ещё приедете?

Гость посмотрел ей в глаза, улыбнулся и ничего не ответил.

— Если саммит какой или экономический форум у нас захотите провести — мы только рады будем. Жить есть где, домов пустых в округе много! А я пирогов для всех напеку. И Ангелка пусть приезжает. Она баба простая. И этот щёголь, как его, Макрон. Мы ему мозги быстро вправим.

Президент снова посмотрел на Глафиру, снова улыбнулся и пообещал:

— Ну, это уж только когда ковид победим…

— А мы его победим?

— Должны… Сейчас вот вакцину доработаем. Думаю, к августу закончим. Люди начнут прививаться, постепенно выработается коллективный иммунитет…

— Это хорошо… А то страшно новости включать. Столько народу каждый день умирает…

— Да когда же свет дадут? — Президент встал и пощёлкал выключателем. — Долго это у вас бывает?

— Когда как… Осенью после урагана пять дней сидели.

— Скоро совсем стемнеет. Хоть спать ложись…

— Поэтому раньше с солнышком и вставали, и на боковую отправлялись… Ой, — хлопнула себя Глафира по губам, — опять я про раньше… Извините меня.

— Да нет, нет. Ничего. Говорите… Но вот вы только представьте, Глафира Фёдоровна, какой рывок за сто лет: от лучины и деревянного колеса — до компьютеров и интернета! — голос Президента в темноте зазвучал особенно торжественно. — Тысячелетиями человечество жило в темноте — в пещере, в землянках, в избах курных. Ничего, кроме тяжёлого изматывающего труда, не видели. Голодно, холодно, дико… А электричество за один век всё переменило. Прогресс пошёл по земле семимильными шагами! Знаменитую «лампочку Ильича» помните? Как раз в этом году ей сто лет исполняется!

— Как не помнить! — усмехнулась Глафира. — Знаете, когда она у нас в деревне появилась?

— Когда?

— В шестьдесят седьмом!

Президент онемел.

— Почему хорошо помню — как раз Валька мой в школу пошёл. И он уже учился при электрическом свете. А мы с братовьями все при керосинке выучились. Засядешь вечером за уроки, отец ругается: мол, дня не хватило! И отберёт. Берегли керосин-то.

— То есть человек уже в космос полетел, а вы всё при керосинке жили?! — не веря своим ушам, спросил Президент.

— Именно так. Вот и сидели на печи да сказки слушали.

Глафира сползла с кровати, выдвинула ящик комода, достала белую парафиновую свечу. Зажгла её. В спаленке стало достаточно светло, чтобы различить предметы, черты лица.

Глафира подошла поближе к Президенту, подняла огонёк, заглянула гостю в глаза и впервые за все дни заметила, что она выше его ростом.

— Вот при таком свете и пряли, и вязали, и валенки отец подшивал. А от керосина, бывало, ещё и угоришь! Да чего мы тут-то?.. Пойдёмте в залу.

Бабка пошла из спаленки, продолжая рассказывать:

— Но это только зимой. Летом-то ведь дома не сидели. Работы непочатый край! Все в поле. Отец— в конюшне. Мы с мамой — на ферме…

Она достала с кухонной полочки стеклянную банку, покапала на дно воском, прилепила свечу и поставила на стол. Присела рядом.

Президент сел напротив. Снова взглянул в окно — серый день быстро перетекал в тёмную неуютную ночь.

— Понимаете, Глафира Фёдоровна, вы держитесь за прошлое, потому что там было ваше детство, юность, молодость. Там были живы ваши родители, — заговорил после долгого молчания Президент. — Любовь, наверное, была.

Он внимательно взглянул на Глафиру, и та опустила взгляд.

— И это нормально, что многое хочется вернуть. Всегда помнится хорошее и самое дорогое… Но скажите честно: даже если обратно и молодость, и былую силу, и здоровье, пошли бы сейчас руками коров доить? Вёдра таскать? Жать серпом? Палочки получать на трудодни?.. Помните, вы рассказывали, как надорвались? Как сестра ваша от надсады умерла? Разве туда вы хотите?

— Нет, конечно, не туда, — отрицательно покачала головой Глафира. — Но вот при Брежневе, например, мы хорошо жили.

— А при мне, значит, живёте плохо? — горько усмехнулся Президент.

— Не-ет, что вы! — поспешила оправдаться бабка. — Куда с добром! Особенно после как восьмой десяток разменяла. Сразу пенсию прибавили! На всё хватает. Ещё и Вальке когда даю. Но вы же спросили про прошлое… Я и вспоминала. При Брежневе-то мы с мужиком моим и дом новый поставили. Вот этот самый. И мотоцикл купили. Если уж куда возвращаться, так только туда-а!

— Нет! И туда нельзя.

— А куда же можно? Каждый день по телевизору про какое-то возрождение России поют. А какую собираются возрождать-то?… — бабка подумала с минуту и продолжила: — Я так думаю: надо выбрать такой кусочек, где всем людям хорошо жилось, и его вернуть.

— Нет таких кусочков в истории человечества! — отрубил Президент. — Всегда кому-то плохо, кому-то хорошо. На всех не угодишь!

— Ну не зна-аю… — протянула Глафира. — Вот при Брежневе дак я бы, пожалуй, снова пожила...

— Да что вы прицепились к этому Брежневу!

Президент вскочил со своего места и в волнении заходил по комнате.

— Нет! Будущая Россия — совсем другая. Мир ещё не знал такой! Это не царская, не коммунистическая Россия… Я и сам ещё до конца не знаю, какой она должна быть. Вы всё-таки это хорошо сказали, про кусочки. Только не нужно искать какой-то конкретный отрезок и ориентироваться на него! Надо взять из каждого периода нашей истории лучшее и соединить. Вот тогда будет и мощь, и вера, и правда! Но это очень трудно… Почти невозможно… Слишком неспокойно в мире, слишком много у России врагов.

— И Ангелка — враг? — спросила бабка, сдвинув брови.

— Что? — не понял Президент, воодушевлённый собственной речью.

— Меркель тоже вредительша? — чуть иначе задала свой вопрос Глафира.

— Да не в этом дело. Не отдельные личности нам мешают, а целая глобальная система управления. .

— НАТО? — нашлась Глафира.

— НАТО? — обернувшись, переспросил Президент, подумал и ответил — Отчасти…

— А друзья-то у нас есть?

— Есть… — вздохнул глава России и сел обратно к столу. — Есть. Но врагов всё равно больше…

Глафира глубоко задумалась о чём-то, тревожно взглянула в глаза Президента и осторожно, шёпотом, спросила:

— А если кругом враги, то что… и война снова будет?

Президент отвернулся к окну и смотрел в ночь, а может, и в себя.

В доме, во всём мире установилась какая-то неслыханная, неземная тишина.

Даже воздух как будто остановился, загустел, сделался липким.

И в этой почти космической тишине вдруг тоненько, тоскливо заплакал ребёнок.

Глафира похолодела, почувствовала, как побежали по спине мурашки, как онемение потекло по конечностям. Дыхание остановилось.

Президент молчал. Плечи его ссутулились, опустились.

Ребёнок плакал отрывисто. Всё настойчивее и призывнее. Всё ближе.

У Глафиры сдавило сердце. Ком встал в горле.

И тут о её ноги боднулась кошка и резко, по-младенчески, взмякнула.

— Фу, лешая зараза! Явилась! — выдохнула вместе с досадой и весь свой ужас Глафира.

Отпихнула глупую животину. И мир сразу зазвучал: затикали ходики, капнула вода из рукомойника в раковину, услышав мать, замяукали в коробке котята, но главное — загудел холодильник! Значит, дали свет!

Глафира резво вскочила с места, щёлкнула выключателем и зажмурилась от рези в глазах.

— Думаю, не допустим… — тихо и медленно ответил, наконец, Президент.

— Ну, дай-то бог, — поспешила согласиться с ним Глафира, открыла холодильник, плеснула молока кошке. — Чайку пора испить! — весело воскликнула она и, наливая воду в чайник, загремела ковшом по ведру, словно нарочно разгоняя ещё несколько минут назад накрывшую этот мир смертную беззвучность.

Президент никак не отреагировал на её призыв, встал от окна и вышел из избы.

Глафира приникла к оконному стеклу, но так и не смогла разглядеть, куда он отправился один по такой тьме и холодине.