Глафира и Президент

День четвёртый. Дары (5 мая, вт.)

Часов с семи утра Глафира сидела у окошка спаленки, вязала полосатый носок и внимательно следила, чтобы соседи-дачники действительно ушли на остановку и уехали. Те, поглядывая на её окна, протопали мимо в семь сорок, а в восемь пятнадцать за березняком с характерным скрипом тормозов остановился автобус. Старуха облегчённо выдохнула — опасность миновала.

Вчера вечером, когда солнце уже закатилось за лес, Никитич высадил их, четверых, на этой самой остановке. Глафира провела гостей тропкой через березняк прямо к дому. Никто их не заметил.

Машину Никитич оставил в лесном закутке — с дороги не видно, а в лес сейчас никто особенно не шастает, — и вернулся к бабкиной избе той же тропочкой.

Все рано легли спать. Ещё бы! Целый день на воздухе! Даже загорели немного — майское солнце цепкое.

Чай к завтраку заварили на родниковой воде, и все отметили, что и темнее он, и аромат раскрылся лучше. Быстро поев, ребята собрали инструменты — топорики, ножовки, бензопилу — и уехали наводить порядок около источника. Никитич, правда, хотел остаться, но Президент, коротко переговорив с ним, отправил водителя вместе с Ильёй и Алёшей. Сам сел работать: открыл свой ноутбук, что-то читал, иногда быстро набирал на клавиатуре короткий текст.

«На письма отвечает…» — догадалась Глафира.

Потом ему кто-то позвонил, и разговаривать Президент вышел на улицу.

Бабка продолжала увлечённо вязать носок, подбирала цветные нитки так, чтобы полоски на нём сочетались одна с другой, чтобы не вышло аляповато. Вчера утром, пока никого не было дома, она осторожно взяла тапочки Президента, прикинула размер — боялась ошибиться, пусть носочек удобно сядет на ножке. Вязать она любила, и если бы было больше времени, связала бы для Президента и душегрейку. Но нет, не успеть… Да и пальцы как-то плоховато слушаются. Носок вот один сегодня довяжет, завтра возьмётся за второй.

Глафира оторвалась от рукоделия, взглянула в окно и крякнула, поймав на кончике языка и не выпустив в мир бранное словцо. По деревне, в сторону её дома, шарашился дед Семён. И был он уже довольно близко. А Президент ходил возле крыльца и всё ещё разговаривал по телефону. По тону голоса и резким фразам было понятно, что отчитывал кого-то.

— Старая калоша… — заворчала на себя Глафира, откладывая вязание. — Сама же наобещала, что придут ребята огород копать. Он вчера день прождал да сегодня полдня. А терпежу-то ведь у нас нет!

Бабка прытко выбежала на крыльцо и стала манить рукой Президента. Но тот, раздосадованный чем-то, отмахнулся и продолжил неприятный разговор.

— Домой! Домой скорей зайдите! — громким шёпотом кричала ему Глафира и тыкала пальцем в бредущего за забором старика. — Конспирация!

И только когда кепка деда Семёна замаячила около калитки, Президент отключил телефон и резко спросил:

— Что случилось, Глафира Фёдоровна?

Но отвечать уже было некогда. Бабка бесцеремонно схватила главу страны за руку и, затащив на крыльцо, велела быстренько спрятаться в спаленке.

— Я его в избу-то не пущу, но так, на всякий случай! — быстро проговорила она вслед гостю, а сама вышла навстречу старику — Чего ползёшь?! Я вот как раз сама к тебе собираюсь!

— Да погоди, Глашка, дай отдышаться… — дед тяжело опустился на ступеньку крыльца. — Неможахом что-то я с вечера. .

— Я ж тебя вчера видала! Как огурец был!

— С утра-то встал нормально, а к вечеру слабость какая-то нашла, — то ли услышал, то ли просто поймал её мысль сосед.

— Тем более — чего прёшься?! Лежал бы! Я бы пришла.

Глафира положила ладонь на дедов лоб.

— Температуры вроде нет! Но кашляешь вот! Сколько говорю: кончай смолить!

Бабка продолжала по привычке отчитывать деда, хотя на самом деле растерялась и испугалась.

— Таблеточку какую-нибудь дай, — попросил дед Семён. — Голова так болит, спасу нет.

— В больницу надо, а не таблеточку! Посиди тут!

Глафира зашла в избу и от порога спросила Президента:

— Что хоть делать-то? Заболел дед…

— Что с ним? — прозвучало из спаленки.

— Температура, не поняла, есть или нет… А кашель — дак он всю жизнь кашляет. Потому что курит с пяти лет. Всю пенсию прокурил!

— Я думаю, всё же лучше вызвать врача, — вышел из-за перегородки Президент.

— Сейчас Лариске позвоним… Можно ведь с вашего?

Глафира выдвинула ящик комода, достала оттуда потрёпанную телефонную книжицу и, раскрыв на нужной странице, ткнула в подчёркнутый синей ручкой номер.

— Наберите, пожалуйста.

— Лариска — это кто?

— Фершалка наша. Она быстро прибежит, тут до усадьбы километр.

Президент нехотя стал набирать на своём мобильном номер.

— Как же вы без телефона-то живёте, Глафира Фёдоровна?

— Да есть у меня где-то эта игрушка, сынок подарил. Но я её заряжать забываю. Да всё время с пультом телевизионным путаю. Схвачу, жму, жму. А телевизор не включается. Ну всё, думаю, сломался...

В трубке пошли гудки. Президент вскинул вверх палец, давая знак замолчать, и протянул телефон Глафире.

— Лариса! Ларисонька! — закричала бабка в трубку что есть мочи. Глава страны даже вздрогнул и отшатнулся. — Семён Данилыч заболел! Прибеги, девонька! Худо ему совсем!.. У себя он, у себя! Лежит, не встаёт... Нет, вчера нормальный был, а сегодня не встаёт! Да… Да… Хорошо, девонька! Ждём!

Она протянула телефон обратно Президенту и торопливо пояснила:

— Я сейчас его до дому провожу, уложу. Лариска придёт к нему, разберётся. Если надо — вызовет скорую. А мы с вами в лес уйдём.

— Зачем? — удивился Президент.

— За сморчками! — весело сообщила Глафира. — Для конспирации!

— Что за глупости? Я тут посижу.

— Не-ет! Лариска молодая, глазастая, придёт меня заодно проведать, всё высмотрит. Нюхом учует, что кто-то у меня есть. Лучше уйти.

— А далеко эти… сморчки ваши? — спросил совсем ошалевший глава страны.

— Да тут, под угорицей. Близко!

И бабка выбежала из избы, подхватила деда Семёна с крыльца и повела его обратно к его дому. Было видно, как она нервничает и торопится, но больной старик шёл медленно, останавливался, откашливался.

Вернувшись, Глафира выдала Президенту резиновые сапоги и лесной костюм сына, кепку на голову. Сама тоже нарядилась по-лесному: натянула спортивки, сверху брюки, штанины которых засунула в сапоги, домашний халат сменила на мужскую фланелевую рубашку, наглухо застегнула её, сверху на всё это надела старый плащ и повязала на голову платок.

— И вы застегнитесь! — велела она гостю. — Ворот как следует затяните и рукава не закатывайте, распустите… пуговка вот тут…

— Тепло же на улице! — пытался возражать новоиспечённый грибник.

— А это не для тепла, а от клещей! Не принести бы на себе… У нас клещей— страсть развелось!

— Что-о?! — воскликнул Президент. — Тем более никуда я не пойду!

— Надо идти, миленький, надо, — приговаривая, увлекала его за собой Глафира. — Сейчас попрыскаемся ещё. Прыскалка у меня специальная от клеща есть.

Отупевший от её болтовни гость покорно вышел на крыльцо. Бабка сунула ему в руку небольшую корзинку, а сама схватила зелёный баллончик и облила какой-то пахучей жидкостью всю одежду с ног до головы сначала на себе, потом на Президенте. Попыталась прыснуть ему на шею и руки, но тут уж глава страны взбунтовался:

— Хватит! У меня аллергия! И прививки все сделаны! В том числе и от клеща!

— Вот и хорошо! А то вчера на родник непрысканные уехали. Да все в футболочках. Переживала я. Ну да там бор, на бору клеща немного. Он больше по лежалой траве, по кустам. А теперь же не косит никто, вот его и развелось. Ведь полчища! Несчётные тысячи!

Говоря всё это, Глафира повесила замок на дверь, тоже взяла корзинку, и они с Президентом пошли по тропиночке к остановке.

— Я-то каждый год в больничке страховку делаю, недорого совсем! Зато если укусит, сыворотка будет бесплатная. А так полпенсии отдашь… Надо вам тоже страховку сделать!

— Может, просто не ходить туда, где клещи? — язвительно поддел хозяйку гость.

— Что ж теперь, и не жить? — в тон ему ответила бабка. — Судьба, так и в огороде клеща поймаешь. Кому как повезёт… А ребята вечером с родника вернутся, надо всё-таки их осмотреть.

Они прошли метров двести по грунтовой дороге. Та постепенно спускалась вниз, а потом снова тянулась в горку и терялась за поворотом. По обеим сторонам дороги стоял вековой лес. Сосны и ели в свежей хвое, берёзы в зелёной дымке молодого листа, всё ещё голые осины подпирали ярко-голубое, чистое небо. Юный и оттого дерзкий майский ветер качал и теребил кроны деревьев. Придорожная ива распустила жёлтые серёжки. Солнечные пятна одуванчиков тут и там светились по обочинам. Пёрла сныть, лез лопух, проклёвывался пырей, кучерявилась пижма. И над всем этим уже толклись, жужжали какие-то мошки. Пролетела первая бабочка. Шмель прогудел.

Навстречу грибникам попалась машина. Президент надвинул кепку пониже и на всякий случай отвернул лицо. Глафира сошла с дороги и спустилась под обочину. Гость шагнул за ней. Они продрались сквозь кусты и низкий колючий ельник, вышли на маленькую лесную полянку. Остановились. Глафира подошла к поваленному сосновому стволу, с которого давно осыпалась кора. Походила вдоль него, наклонилась, что-то срезала ножичком и показала сморщенный, коричневый, очень похожий на огромное ядро грецкого ореха гриб.

— Вот! Первый! Значит, не зря пришли. Тепло, дождь полил, они и полезли.

Президент взял сморчок в руки, разглядел, понюхал.

— Сыростью пахнет ваш гриб. Плесенью.

— Сам ты! — обиделась было Глафира, но опомнилась и хлопнула себя по губам. — Вот наварим да нажарим с луком — за уши не оттянешь!

— А вы уверены, что это можно есть?

— Ещё как! Я их каждую весну собираю. В них много полезных веществ и минералов. Так в газете писали.

Она прошлась по полянке, пошевелила обломанные ветки, нашла под ними другой гриб. У трухлявого пня — ещё два. Потом спустилась к канавке и крикнула оттуда:

— Идите сюда! Здесь много!

Президент без охоты пошёл к ней, проворчав на ходу:

— Я бы белых пособирал. У вас здесь боры, мох голубой. На нём такие крепкие боровики должны расти! Мы в Карелии с Сергеем Кужугетовичем собирали.

— Ну, за белыми — это осенью. Милости просим! А пока и сморчкам рады.

Постепенно глава страны втянулся и уже быстрее Глафиры находил эти забавные грибы. Настроение его улучшилось.

Они снова продрались сквозь ельник, пришли на другую полянку, на третью. Набрали уже по полкорзинки. Прогулялись по лесной дороге, где в колеях, среди старой осыпавшейся коры и обломанных веточек, торчали светло- и тёмно-коричневые, все в мозговых извилинах, грибные головы.

Лес был ещё прозрачен, свеж. Он переживал свою очередную молодость и стоял весь напитанный соками. Казалось, было слышно, как они, эти соки, смешанные с впитанной талой водой, устремляются по жилам деревьев от корней к вершине, и каждое дерево в лесу дышит глубоко, полногрудно, разворачивает, разминает свои деревянные плечи-сучья и затёкшие без движения пальцы-веточки. Обновляется кора, нарастают свежие годовые кольца, шелестят от лёгкого движения воздуха ниточки молодой берёсты на берёзах. И даже старый пень вдруг выпустит тоненький боковой побег, а упавшая в прошлогоднем буреломе лесина распустит вместе со всеми листья. Потому что весна! Потому что время жить!

Домой грибники вернулись часа через три. Глафира усадила Президента чистить грибы, сама же поставила на плитку большую кастрюлю с водой.

— Надо их дважды отварить, воду слить, а потом уже жарить.

— Значит, они всё-таки ядовитые? — снова усомнился Президент в пользе предстоящего обеда.

— Если бы они были ядовитые, я бы давно померла! — она села за стол напротив гостя и тоже стала чистить сморчки. — Ножку-то полностью отрезайте.

— Да тут и ножки-то как таковой нет.

— Ну вот это, где грязь, не жалейте… Этот чёрный совсем, старый, этот выкиньте. А вот это вырезать просто можно. .

Под столом резвились котята, крутились клубком, выбегали, напрыгивали друг на друга и жалобно мяукали, если игра становилась слишком агрессивной.

— А вот это что? — спросил Президент и показал испорченный гриб.

— Это слизнячок поел, не страшно.

— Ну, я лучше выкину.

— Выкидывайте, хватит нам...

— А вот этот один, наверное, полкило весит! Я его на полянке у пня нашёл!

— Да-а, тяжёленький…

Так, за приятным разговором, они быстро перебрали грибы. Хозяйка закинула их в закипающую воду, а сама пока почистила и нарезала лук, поставила на вторую конфорку плитки жариться.

Грибы поварились минут десять.

— Помогите мне, пожалуйста, — попросила Глафира Президента.

Она взяла дуршлаг и держала, пока он выливал в него варево.

— Это столько всего вышло из двух корзинок? — удивился гость.

— А вы чего хотели? Они ведь уварились. Сейчас ещё разок прокипятим — и на сковородку.

Хозяйка водрузила кастрюлю с водой обратно на плитку. Только воды теперь было вполовину от прежнего, и грибы она кинула в неё сразу.

А тут и ребята вернулись. Сперва на двор задом въехал грузовик, в кузове которого горой были навалены чурбаки. Из левой дверцы кабин выпрыгнул Алексей и, показывая жестами, помог машине попятиться.

— Давай! Давай! — махал он ладонью к себе.

Потом показал «стоп», грузовик остановился. Алексей отстегнул и откинул боковой борт кузова. Тот стал подниматься всё выше, выше, пока с него не покатились первые кряжи. Они попадали на землю, но кузов всё не останавливался, и тогда чурбаки тяжёлым громыхающим потоком ринулись вниз. Грузовик затрясся, отъехал вперёд, оставляя за собой богатый дровяной шлейф. Опустевшая машина радостно рванула с места и уехала прочь.

Алексей вошёл в дом.

— Ну что, всё сделали? — спросил его Президент.

— Да где там всё! — устало опустился охранник на табуретку около стола, поймал у ножки заигравшегося дымчатого котёнка, взял на руки и, поглаживая его, договорил — Только вокруг лестницы да на въезде прибрали. А если дальше пробираться, то там и за неделю не управишься.

— Сейчас кормить вас будем, богатыри! — сообщила Глафира. — А где Илюша с Никитичем?

— Сейчас приедут. Илья грузовик назад погнал. А Никитич его там дожидается.

Алексей увидел, как Глафира вывалила что-то из дуршлага на сковородку, и спросил:

— А это что у вас? Грибы, что ли?

— Сморчки! Дары леса! — гордо возвестил Президент. — Сами набрали!

— Обалде-еть! — парень выпустил котёнка, подошёл к плитке и склонился над шипящей сковородой. — Пахнет-то как вкусно! С лучком?

— И с лучком, и с чесночком! — нежно оттолкнула его стриженую голову стряпуха. — Иди умывайся да переоденься и осмотрись, и ребятам скажи — клещей бы не натащили.

— А мы тут у вас нашли какой-то спрей. Побрызгались с утра.

— То-то я гляжу, там и полбутылки не осталось! Ну да всё равно, посмотрите друг друга — и за стол.

Алексей ушёл. Минут через пятнадцать приехали на чёрной машине Илья с Никитичем. Они долго умывались на улице, потом переодевались. Хозяйка успела отварить рис, бухнула его к грибам, перемешала и накрыла крышкой.

— Товарищ главнокомандующий! — Илья вошёл в избу и шуточно обратился к Глафире. — Осмотр личного состава произведёт! Посторонних насекомых не обнаружено!

Ребята расселись за столом в ожидании угощения. Глафира раскладывала рис с грибами по тарелкам и подавала им.

Алёша принял свою тарелку, в предвкушении потёр руки и произнёс:

— Ну-с! Попробуем, что за сморчки!

Президент тоже принял свою порцию, поблагодарил, взял в руки вилку.

Голодный Илья, не в силах ждать, уже отломил и жевал кусочек хлеба.

И тут Никитич сказал:

— Стоп! Положили вилки!

Все недоумённо посмотрели на него.

— Вы вот эти грибы собирали? — насторожённо спросил Никитич, показывая на стоящую у стены корзинку с грибными отходами.

Он выловил из мусора и обрезков поеденный слизняком грибок, который забраковал Президент. Тот был совершенно целый, молоденький, светлокоричневый. Лишь в одном месте в извилистой голове гриба обозначилась дыра, обнажающая его нежные, кремовые внутренние стенки. Глафира бы никогда такой не выкинула, обрезала бы просто.

— Эти, — ответила она. — А что?

— Это не сморчки, — нахмурился водитель. — Это строчки. И употреблять в пищу их нельзя!

— Да ну тебя, Никитич! Есть охота! Нормально тут всё! — воскликнул Алёша и снова занёс вилку над тарелкой.

— Команда «стоп» была для всех! — шарахнул водитель тяжёлой ладонью по столу.

Он поднялся, отобрал у ребят и Президента тарелки, свалил с них еду обратно в сковородку и унёс её куда-то под возмущёнными, растерянными, голодными взглядами собравшихся за столом.

Вернулся он с пустой сковородой и велел Глафире хорошенько её промыть.

— Объясни хоть, мил человек, чем я не угодила? — обиженно спросила хозяйка и поджала губы. — Всё приготовлено как положено. Два раза отварила, воду слила. Поджарила хорошенько.

— Да, Никитич, объясни, — подключился Президент. — Я лично участвовал в процессе приготовления и могу подтвердить слова Глафиры Фёдоровны.

— Не нужно это есть, ни варёное, ни жареное.

— Да почему же? — возмутилась хозяйка. — Мы с малолетства эти грибы собираем и едим. Дары природы! — она взглянула на Президента, ища у него поддержки. — И никто до сих пор не помер!

— Есть такие грибы, от которых сразу не помрёшь. Яд в организме постепенно накапливается, отравляет его, поражает отдельные органы, — занудно вещал Никитич голодным людям. — Может являться причиной возникновения опухолей, других заболеваний. Даже слабоумия.

— А я вот, слабоумная, восемьдесят лет эти грибы ем и всё никак не помру! — окончательно обиделась Глафира. — Пирожки мои вчера тоже с грибами были. Что же на экспертизу не отправили? Вдруг я и там поганок насолила?

— Это я упустил… — на полном серьёзе покаялся Никитич.

— Ну хватит вам ссориться, — Президент попытался примирить две конфликтующие стороны. — Обедать всё равно надо. Доставайте, ребята, что там у нас от завтрака осталось.

Илья с Алексеем охотно отправились к холодильнику, понесли к столу закуски.

Но Никитич не успокаивался.

— Глафира Фёдоровна, а чего вы обижаетесь? Мне не верите — давайте в интернете посмотрим, — он достал телефон, набрал в поисковике запрос «сморчки и строчки». — Вот! Смотрите! Сморчки — они конические, пирамидальные. На чёткой ножке. А то, что вы насобирали, — это строчки. Просто народ названия перепутал. И то, что строчки, — называют сморчками. А сморчки — строчками. И про них написано… Я вам зачитаю… Из Википедии…

Хозяйка в телефон смотреть не стала и слушать ничего не хотела. Она ушла за перегородку, в спаленку. Снова села у окна и принялась за вязание. Но руки дрожали. Ей было очень обидно. Столько трудов и продуктов пропало зря.

А Никитич упорно зачитывал, не упуская даже формул, непонятных слов и специализированных терминов:

— В строчках, особенно в сырых, содержатся гиромитрины — сильные токсины, производные гидразина общей формулы R = N-N (CHO) CH3, обладающие гемолитическим действием, а также разрушающие центральную нервную систему, печень и желудочно-кишечный тракт. Поэтому употребление в пищу жареных неотваренных строчков, а также бульонов из них может приводить к серьёзным отравлениям, часто со смертельным исходом.

Он поднялся, встал у перегородки и продолжал добивать старушку:

— При употреблении строчков в пищу необходимо соблюдать осторожность. Во-первых, даже те количества гиромитринов, которые остаются в грибах после отваривания или сушки и не вызывают клинической картины отравления, могут быть канцерогенны. Во-вторых, некоторые люди (особенно дети) могут обладать повышенной чувствительностью к гиромитринам, так что даже небольшие количества этого яда будут опасны для них. Высказывалось предположение о существовании особых штаммов строчков с повышенным содержанием гиромитринов, против которого вываривание неэффективно…

Глафира заплакала.

— Никитич! — вдруг очень строго сказал Президент и пристально, холодно посмотрел водителю прямо в глаза. — Ты уже, по-моему, сам запутался. Сядь на место.

Водитель подчинился. Сел. Замолчал.

Вконец оголодавшие Илюша с Алёшей осторожно таскали с тарелок кусочки мясной и сырной нарезки. Запихивали их в рот и стеснительно жевали.

— Иди извинись перед Глафирой Фёдоровной, — очень тихо, но тоном, не терпящим возражения, сказал Президент Никитичу.

— Но ведь все могли отравиться, — прошептал тот. — В первую очередь вы…

Тогда Президент сам зашёл за перегородку.

— Глафира Фёдоровна, я от лица всего нашего коллектива приношу свои извинения за испорченный обед.

— Да что уж там… — подняла на него грустный, влажный взгляд хозяйка. — Это вы меня, дуру старую, извините.

— А давайте картошечки нажарим! — весело предложил глава страны. — Есть же у нас картошечка? Осталась от посадки?

— Осталась! — оживилась Глафира, отложила носок. — Надо только в подпол слазать, набрать.

— Ребята! — окликнул Президент охранников. — Кто в подпол?

— Да мы уже тут! — отозвались голоса откуда-то из-под половиц. — А огурчиков солёненьких достать?

— Достать! — засуетилась у открытой крышки подпола хозяйка. — Вон ту баночку берите, у стены. Побольше!

Меньше чем через час все сидели за обеденным столом и уплетали ароматную жареную картошку вприкуску с хрустящими солёными огурцами.

— Эх, хороша закуска! — воскликнул Никитич. — Может, по сто грамм с устатку?

— А прочитать тебе про вред водки? — подколол его Президент. — Как она действует на центральную нервную систему, печень и другие органы?

Илюша с Алёшей прыснули со смеху.

Глафира довольно заулыбалась.

— Ну, уели, уели, — сдался Никитич и уткнулся в свою тарелку.

А Президент наклонился к хозяйке, подмигнул ей и шепнул, но так, чтобы все слышали:

— А мы завтра сходим и ещё насобираем!

Глафира всё же очень беспокоилась о здоровье деда Семёна и после обеда побежала к нему.

Старик лежал, как и всегда, укрывшись вместо одеяла полушубками.

— Мёрзну чего-то… — произнёс он слабым голосом, когда Глафира подошла к кровати.

— Чего Лариска-то сказала? Температура есть? — наклонившись, громко спросила его бабка.

— Не намеряла. А вот давление, говорит, высокое. Укол воткнула. Таблеток оставила…

Дед замолчал.

— Ну а дальше чего? — нетерпеливо спросила его соседка.

— Чего… Подождать денёк. Если станет хуже, скорую вызывать.

Дед снова замолчал, а потом протянул руку и сжал Глафирину ладонь.

— Глаша, ты посиди со мной… Мне как-то… Не по себе как-то...

Глафира взяла табуретку, приставила её к кровати и послушно села.

Снова повисла тишина. Только слышно было, как тяжело, с посвистом, дышит лежащий старик.

— Она хоть послушала тебя? — заботливо спросила бабка.

— Чего?

— Послушала?! — крикнула она деду в ухо.

— Ой, не кричи ты так, — заворчал старый. — По-слушала.

— И чего?!

— Ничего.

— Да как ничего-то?! — возмутилась Глафира. — Вон как свистишь весь!

— Это я по жизни свистю. Знаешь ведь, курю с малолетства.

Старик снова замолчал. Снова нашёл бабкину руку и сжал её своей заскорузлой ладонью.

Всегда суетливой Глафире трудно было сидеть без дела, но она терпела, почувствовав какую-то небывалую близость между собой и этим одиноким убогим стариком. Пожимала ответно его руку, поправляла съехавший полушубок, подавала пить.

Сколько прошло времени, она не знала. Дед Семён задремал. У Глафиры затекла спина. Она осторожно освободила свою ладонь из его пальцев, неслышно поднялась с табуретки. Надо было хоть каши сварить старику, покормить его.

Она прошла на кухоньку, включила плитку, поставила воду. Стояла, ждала, пока закипит. Смотрела в окно. Солнце скатывалось к лесу, пропитывая розовым сиропом высокое небо с редкими облачками. Вечерняя тень медленно ложилась на поле, на молодой березняк. Только дикая яблонька, самосевом выросшая под кухонным окном дедова дома, сияла белым цветом, словно сопротивлялась наползающей ночи. Но вот и её цветы сначала окрасились в розовое, а потом медленно, вместе с солнцем, погасли. Густые синие сумерки легли на деревню.

Дед закашлялся и проснулся.

— Глаша-а, — позвал он.

— Сейчас! — отозвалась Глафира, быстро посолила закипевшую воду и высыпала в неё из пакета остатки гречневой крупы.

Зашла в комнату.

— Чего?

— Куда ты ушла?

— Да тут я, тут.

Она снова села на табуретку рядом с кроватью.

— Помру я, Глаша, так ты возьми там, на память…

— Чего у тебя брать-то? — вздохнула бабка.

Но дед сделал знак рукой, чтобы она его не перебивала.

— Поди, возьми там, в буфете, в ящике… В платок завёрнуто...

Глафира послушно пошла к буфету, выдвинула левый ящик.

— Не тут… В правом.

Глафира выключила плитку, чтобы каша не подгорела, выдвинула правый ящик, покопалась в каких-то проводках, старых лампочках, сломанных фонариках, отвёртках и нашла на дне что-то, завёрнутое в голубую газовую косынку.

— Это? — принесла и показала она старику.

— Это. Развяжи.

Глафира послушалась. В косынке оказалась красивая восьмигранная коробочка с маленькой изогнутой ручкой. Коробочка в каждой из граней была инкрустирована эмалью с цветочным орнаментом, а на торцевых крышках по кругу, парами, взявшись за руки, двигались в танце дамы и кавалеры.

— Покрути, — сказал дед и улыбнулся беззубым ртом совсем по-детски.

Глафира крутанула ручку, и из коробочки послышалась примитивная механическая музыка. Что-то пощёлкивало и позвякивало. При каждом новом прокручивании она повторялась, а дамы и кавалеры кружились под неё в одинаковом танце.

— Это музыкальная шкатулка, — сиял совершенно счастливый дед Семён. — Для тебя! Я ведь, Глаша, в молодости сох по тебе. А ты Гришку-конюха выбрала.

— Ты же знаешь, что не сама я, отец сосватал, — тихо ответила Глафира, продолжая крутить ручку, и музыка всё тренькала и тренькала. — Я Колю любила. А он в Ленинград уехал да и сгинул там. Мне всё равно стало, за кого идти. А ты… Я про тебя не знала… Да ты же младше меня на три года. Ты тогда мне мальчишкой казался...

Удивительно, но старик вдруг стал всё отлично слышать, ей не приходилось кричать ему. Может быть, просто потому, что о таком не кричат. Люди слышат друг друга сердцем и всё понимают без слов...

— Да-а… Как раз, когда Колька-то уехал, я смелости набрался и решил тебе обо всём сказать. Вот, поехал в город, шкатулку эту купил и платок.

— И не подарил?

— И не подарил… Святок ждал. А на Святки ты уже с Гришкой в сельсовет пошла.

Глаза Глафиры наполнились слезами. Она перестала крутить ручку. Музыка смолкла.

— Поиграй ещё, — попросил дед.

Шкатулка снова затренькала.

— Хоть мы с Тамаркой и неплохо прожили, — продолжал исповедоваться старик, — но с тобой, я думаю, слаще было бы...

— Чего уж теперь говорить… Прошла жизнь.

Старик помолчал и вдруг заговорил, волнуясь, приподнявшись с подушки и заглядывая ей в глаза:

— Глаша, ты возьми меня к себе… Я курить брошу.

Бабка перестала тренькать, отвела взгляд, помолчала с минуту и тихо, виновато ответила:

— Через два дня. Ладно? Сейчас не могу...

Глафира брела домой впотьмах и несла в руке музыкальную шкатулку, завязанную в голубую газовую косынку. По щекам старухи текли неостановимые слёзы. И так теснило, ныло у неё в груди, что она боялась оступиться и упасть. Она останавливалась, держалась за забор или за деревце, всхлипывала, сжимала в трясущейся руке подарок.

О чём плакала Глафира? Хотелось ли ей переменить, прожить заново жизнь? Или ей было жалко старика и заодно себя? Или оттого лились слёзы из её глаз, что вся эта непутёвая человеческая жизнь, в которой стократ больше мучений, чем счастья, оказалась столь хрупка, что её может сломить и уничтожить какой-то невидимый вирус? А люди так и не научились беречь друг друга. Не научились искренности и благодарности. Не умели и не умеют ценить простых земных радостей. Ведь можно утром встать и поклониться солнцу, испить крепкого чаю, погладить кошку, обнять родного человека и стать от этого счастливым. Чего же всё время хочет человек? Почему важное, истинное, сокровенное таит до последнего часа? А брань и проклятия слетают с его языка легко, бездумно? Почему мало ему быть сытым, одетым, жить в тепле, а рвётся он к богатству, к власти? Почему истребляет природу, гадит в доме, в котором живёт сам и оставит жить детей своих? Куда всё быстрее несётся этот земной шарик, раскрученный до немыслимых, гибельных скоростей нашей суетой, алчностью, неправедностью, нелюбовью? И всё плотнее делается время, и всё острее встают вечные вопросы, а ответов на них как не было, так и нет.

Конечно, Глафира не смогла бы так красиво, литературно сформулировать и описать своё состояние. Но всё это неосознанно бродило в ней, не оформленное в мысли и слова. Она жила чувствами, сердцем и верила, что все так живут. А потому горько плакала сейчас обо всех людях на этой грешной земле, и путь через деревню был бы для Глафиры совсем тёмным, если бы не теплился огонёк в окне её дома.