Глафира и Президент

День второй. Земля (3 мая, вс.)

Май. Когда ещё так дышит земля, если не в мае? Когда ещё она налита такой силой, такой влагой, такой страстью? Когда ещё она так торопится принять в себя семя, и обнять, и лелеять, и растить его в своём чреве? Опоздай — перегорит, пересохнет, растратит жажду любви и плодородия. Отцветёт пустоцветом. А если и завяжется плод, будет он хилым, безжизненным, завянет и опадёт. Всё должно случаться в назначенный час. Может, и научился человек обманывать природу-матушку, по наивности её, по доброте, по доверию детям своим, только всё, что через обман рождено, оно искусственное, нарочное, витамина, а значит, жизни в нём нет. Поэтому торопись, землепашец, поклониться земле своей. Твои майские поклоны, до боли в спине, до потрескавшейся кожи на руках, до мозолей, натёртых лопатой, до цветных мушек в глазах, все твои труды и старания не останутся без награды. И забудется ломота в пояснице, когда примешь ты первенцев, выношенных и рождённых землёй, когда сорвёшь пучок пахучего укропа, когда с наслаждением захрустишь терпкой, сочной редиской, погладишь пупырчатую кожицу огурца, вопьёшься зубами в сочный, упругий помидорный бок, покатаешь и взвесишь на ладони белотелый кабачок, звонко отломишь от кочерыжки кочан капусты, бросишь в ведро десяток крупных жёлтых картофелин. И усталость сменится радостью и удовлетворением. Потому что ты сыт от своих трудов, потому что своя морковка и свой лучок завсегда будут слаще магазинных. Стало быть, какие ветра ни дуют над планетой, какая пандемия ни приди, хоть помирать собирайся, а жито сей.

Удобренная, рассыпчатая земля у Глафиры в огороде. И погода все дни стояла — Божья благодать. Да и сегодня хоть и пасмурно, но пока сухо.

Потому и не липнет земля к лопате, а, сброшенная со штыка, влажно разваливается по перекопанной гряде, обнажая голых бесстыдно-розовых червей, которых тут же норовят склюнуть прожорливые курицы.

Илья с Алёшей работали споро, весело. Что им, молодым да сильным, стоит вскопать эти три сотки бабкиного огорода?! Она одна тут две недели бы просидела, копала бы по метру в день… Никитич возил на тачке компост, раскидывал вилами по ещё не вскопанному.

День выдался тёплый, тихий, безветренный. Не жужжали над цветущими деревьями пчёлы, обидевшиеся на спрятавшееся за тучами солнце, и птицы пели глуше, скромнее. Всё же к вечеру, наверное, пойдёт дождь. Вон как давит всех. Хорошо бы успеть отсадиться. А там и польёт на славу!

Глафире было совестно сидеть без дела, и она, открыв с огорода дверцу погреба — проветрится заодно, — полезла туда набирать картошки на посадку. Села на лавочку у открытой двери, поближе к свету, подтянула к себе корзину с семенной картошкой — немного сажала бабка, хватало ей одной-то. Приятно было брать в заскорузлые руки сохранившиеся твёрдыми, с крепкими, пучкастыми ростками, картофелины. Стараясь не обломать драгоценные ростки, Глафира аккуратно раскладывала семенную картошку из общей корзины в низенькие ящики, в один слой. Пусть постоят на свету, подышат, позеленятся. Надо было за недельку-две до посадки вытащить, да вот захворала так не вовремя.

Бабка перекладывала картошку, то и дело поглядывая на работников, которые уже перекидали пол-огорода и теперь присели отдохнуть на лавочке возле бани. Илья сходил в дом, принёс воды. Парни напились, говорили о чём-то, похохатывая. Было видно, что работа им в радость — молодые мускулы размять, потешиться с лопаткой.

У Глафиры на душе было сладко, словно это внуки приехали помочь бабке и привезли с собой и подарили ей чувство опоры, защищённости, уверенности, бабьей расслабленности оттого, что рядом есть кто-то сильный и надёжный. О том, что это очень временное ощущение, Глафира старалась не думать, жила моментом. Но предательская слеза всё же скатилась по сухой щеке, и обожгла, и горечью коснулась уголка губ.

Руки привычно откинули в сторону подгнившую, сморщенную картофелину. Немного их, плохих-то, штук пять на всю корзину. Глафира закончила работу и выбралась из погреба на свет. Разогнула спину, охнула, голова закружилась. Старуха зажмурилась и постояла несколько минут, опершись о бревенчатую стену, а когда открыла глаза и проморгалась, увидела Президента. Тот присел на корточки около перекопанной гряды, набрал в ладони свежей земли, потёр меж пальцев, поднёс к лицу и с наслаждением втянул её аромат.

— Чем пахнет? — улыбаясь, спросила Глафира.

— Весной, — не сразу ответил глава страны, — талым снегом… корнями… травой…

— Жизнью пахнет, — подвела итог Глафира. — Вдохнёшь — и весь до краёв этой силой наполнишься. На год хватит! А я вот… проклятый ковид… не чую. И жизнь из меня утекает по капле. Нечем её пополнить.

Президент не ответил, да и что тут скажешь?.

С самого утра он снова работал с документами, за компьютером. Вот так отпуск! И на неделю покоя нет человеку! Глафира обычно вставала рано, с зарёй, а сегодня утром постеснялась тревожить дорогого гостя. Тот спал в зале, на диванчике, так тихо, спокойно, крепко, что она не посмела греметь посудой, дровами, хотя собиралась затворить пироги. Провалялась, промаялась лишний час на своей кровати, только бока отлежала. Потом выскользнула потихоньку из спаленки и даже не умывалась, чтобы не лить воду в раковину, не брякать пипеткой рукомойника. Ушла сразу на улицу. Но гости не были засонями. Поднялись, умылись, чаю попили да и взялись за дела.

— Помочь вам, Глафира Фёдоровна? — спросил Президент и направился к открытой двери погреба.

— Да чего уж… — смутилась хозяйка. — Разве что вот эти три ящичка взять да вон туда, к заборчику, на свет поставить.

Президент охотно перенёс ящики и спросил, что сделать ещё.

Глафира мялась, стесняясь о чём-то попросить, но потом заговорила робко:

— Ребята такие молодцы. Пожалуй, до обеда справятся… К вечеру и картошку посадим.

— Справятся! — охотно подтвердил глава. — И посадят!

— Я что хочу попросить… Дедок тут живёт. Дед Семён. На том краю, — Глафира махнула рукой, показывая, где дом того, о ком она говорит. — Он хоть меня и помоложе годика на три, но ему тоже тяжело. Дак это… Нельзя ли, чтоб ребята и ему вскопали?.. У него совсем немного. Ведро картошки посадить… Вы меня извините, что я это… прошу… Неудобно, конечно… Но и деда жалко…

Президент вдруг задумался, нахмурился, потом прямо взглянул в глаза хозяйке, взял её под локоток и тихо заговорил:

— Понимаете, Глафира Фёдоровна, это не трудно. Вскопать-то ребята вскопают. Но, знаете… лучше, чтобы нас никто не видел.

— Я это понимаю, как не понимать, — так же тихо заговорила бабка, — но дед, он безобидный. Глухой, что пробка!

— Глухой, но не слепой…

— Да он никуда не ходит! Никому не расскажет! А фершалка прибежит, дак она и слушать не станет. Не до того ей, чтобы во все наши стариковские бредни верить…

— Ну хорошо, — согласился Президент, — отправим к нему Илью с Алексеем. Только, чур, не говорить, кто и откуда. Скажете, что ребята — волонтёры. Помогают от общественной организации.

— Вот и добро! — обрадовалась Глафира. — Всё так и скажу! — и, расчувствовавшись, поведала — Мы тут вдвоём уже три зимы зимуем. Дак договорились, чтоб каждый день глядеть — идёт ли дым из трубы. А если до обеда дыма нет, доковылять из последних сил — проверить, жив ли. Я в ту зиму не один раз так к нему бегала. А он, паразит, дрова бережёт…

— Что же, совсем у него никого нет? — поинтересовался гость.

— Сынок был, да пропащий. Всё по тюрьмам. Доченька, так та померла, вишь, раньше родителя… И сам он вдовый, уж четвёртый год пошёл. Тамара-то, жена его, хорошая женщина была. Она за ним следила и хозяйство держала. А как не стало Тамары-то, он как старый гриб. Ворчит только, курит да засрался, прости Господи, весь… — Глафира шлёпнула себя ладошкой по губам за вылетевшее бранное слово.

А Президент тихонечко засмеялся.

— Надо вот пойти его проверить, а то не показывался вчера. Да щей отнести. И в баню я обычно его зову. Он своей-то после Тамары не тапливал.

— Ну, вот уедем мы, и помоется сосед ваш. А пока лучше, чтобы он сюда не ходил. Вы уж не обижайтесь. Так надо. Конспирация.

— Конспирация, — согласно повторила Глафира.

— А я пойду, пожалуй, в поле за деревней прогуляюсь. Засиделся. Надо размяться, подышать да подумать...

И Президент, прихватив с собой Никитича, отправился на прогулку. Бабка же вернулась с улицы в избу, чтобы собрать старику гостинец: налила в пол-литровую банку супу, в ведёрко из-под майонеза, чтобы не раздавились, положила пяток свеженьких яиц. Заглянула в холодильник и, рассудив, что не убудет, а дед такого в жизни не едал, отрезала по чуть-чуть от сыра, ветчины, рыбки и рассовала деликатесы по пакетикам.

Мурка, учуяв возню возле холодильника, стряхнула с себя котят и прибежала к хозяйке. Так и ей достался кусочек невиданной рыбки, которую она сперва недоверчиво обнюхала, посматривая на Глафиру: дескать, не отравишь ли? А потом долго жевала, похоже, так и не оценив. Запила молоком.

Деда Глафира застала тоже на улице. Он бродил с сучковатым батогом[15] по своему запущенному, заросшему огороду и, критически насупившись, оглядывал из-под густых бровей фронт работ. Которое лето не косил он травы вокруг дома, и потому сейчас вся дернина[16], среди которой чернел маленький кусочек картофельника, торчала сухими бодыльями[17], мелкой берёзкой. Забора не было вовсе — его, давным-давно повалившийся, прогнивший, старик разобрал и спалил в печи. Границы огорода можно было определить только по ровному ряду молодых крепких черёмух и рябинок, когда-то насеявшихся вдоль ограды и оттого уцелевших.

— Бродишь?! — крикнула Глафира соседу, но тот, разумеется, не расслышал. Так и стоял спиной, смотрел в землю.

Чтобы не напугать старика внезапным появлением, бабка оставила пакет с провизией на крыльце его дома, а сама обошла огород так, чтобы выйти спереди, показаться ему.

Завидев Глафиру, дед приветственно вскинул батог, заулыбался беззубо, пожёвывая прилипшую в углу рта потухшую папироску.

— Никак копать собрался?! — спросила его бабка, имитируя движеньями работу с лопатой.

— Завтра начну, — скрипуче отозвался дед Семён.

— Ну дак и не торопись! — подошла и прокричала ему в самое ухо Глафира. — Помощников тебе пришлю!

— Хвошник[18] всё заполонил, — согласно закивал старик, — земля кислая. Золы посыпать надо по-боле…

— Тьфу ты, старый хрен… — выругалась бабка и заорала ещё громче — Не копай сам, говорю! Не копай!!! — и она снова показала, что копает, а потом перекрестила руки.

— Не копать?

— Да!

— Почему?

— Ребята! Ребята посадят!!!

— Робята?

— Робята!

Дед Семён недоверчиво посмотрел на Глафиру и спросил:

— Валька, что ли, приехал? С детями?

— Дождёшься их… — сказала бабка тихо и добавила криком — Нет! Волонтёры!!!

— Кто? — дед Семён даже ладонь к уху приставил наподобие ракушки.

— Волонтёры!!!

— Кто?!

— Да чтоб тебя… Во-лон-тё-ры!!! От общественной организации!!!

— Кто? Громче говори! — сердился старый глухарь.

— Дед Пихто!!! — в сердцах плюнула осипшая уже от ора Глафира. — Есть пошли!!!

— Пошли, — сразу согласился дед и повеселел. — Супчику принесла?

— Принесла, принесла… — проговорила бабка, вздохнув.

И оба побрели к дому старика.

Глафира поставила железную миску со щами разогреваться на электрическую плитку. Выложила на тарелку из пакетиков деликатесы, отрезала хлеба, сунула деду в руку вилку и велела есть. Вечно голодный, но разбористый старик принялся ковыряться в еде.

— Это чаво такое? — спросил он, подцепив вилкой кусок ветчины.

— Мясо. Не видишь? — рассердилась Глафира. — Ешь, не перебирай!

— А это? Рыба, что ли?

— Рыба, рыба, — отвечала бабка, заглядывая в стариковскую печь. — Когда топил-то? Сыро у тебя.

Дед молча жевал, смотрел в стену.

Она принесла дров, растопила печь. Намыла картошки, сложила в чугунок, залила водой и сунула к огню.

— Завтра, даст Бог, с утра пораньше приду к тебе. Пирогов затворю да напеку. А то, видишь, у меня-то никак. Президент ночует…

Глафира испуганно осеклась, шлёпнула себя снова по губам, покосилась на деда. Тот сидел за столом всё так же прямо, шевелил беззубым ртом. Выглядел он жалко, потерянно и вряд ли вообще понимал, что ест. У бабки защемило сердце. Давно бы забрала старика к себе, но грязнуля он, да ещё курево это распроклятое.

Суп начал закипать. Глафира выключила плитку, сняла миску, поставила перед стариком, подала ему ложку.

— Яйца там. Видел? — она махнула рукой на буфет. — В тарелку вон выложила. Понял?!

Дед Семён поднял голову, похлопал на неё слезящимися глазами.

— С кем говорю… — горестно вздохнула Глафира, прихватила пакет с опустевшей посудой и, показав жестом, что она пошла, поторопилась к дому.

Работников тоже пора кормить. Зря, что ли, она вчера целую кастрюлю свежих щей наварила? Не всё ей угощаться, пора и самой гостей попотчевать.

Но на полпути, посреди деревни, она встретила возвращающихся с прогулки Президента и Никитича.

— А что там за кирпичные развалины на краю поля? — поинтересовался Президент.

— Ферма стояла.

— А сгорело что? — спросил в свою очередь Никитич.

— Школа сгорела.

— Давно?

— Давно… Вы думаете, тут всю жизнь так было? Три дома?. Не-ет! Большая деревня стояла, бога-атая! И школа, и магазин, и ферма, и конюшня. Отец мой на той конюшне работал. Хомут-то с вожжами в кладовке висит… Как с фронта вернулся, назначили его конюхом, так до пенсии и работал. Вон там, видите, взгорок? Весь берёзкой да крапивой зарос… — Глафира указала рукой за дома. — Это пруд копали — коров да лошадей поить, земли-то и нагребли. А рядом как раз и ферма стояла, и конюшня. Двенадцать лошадок! Я всё детство вместе с мальчишками да вон с Сёмкой с этим же, — кивнула она на дом деда Семёна, — в ночное их гоняла. Да без седла! Голым задом на хребтине до того напрыгаешься, грех сказать, ссадишь всё, потом коростина нарастёт, сойдёт, и тогда уже всё нипочём.

Президент с Никитичем насмешливо переглянулись. Глафира уловила это и оговорила сама себя: — Чего и мелет бабка, да?! Так и жили. Теперь и не верится... Да пойдёмте, я покажу!

И она устремилась за деревню, к зазеленевшему перелеску, только пустая пол-литровая банка стукалась об пустое же ведёрко в пакете. И гости, делать нечего, побрели за ней.

Эта деревня — нет, не родная Глафире, она сюда замуж вышла. Поставили к отцу на конюшню помощником Гришку Касаткина. Парень рукастый, разворотливый. Понравился он отцу. Ну и свёл младшую дочь с Гришкой. У них и сладилось. Ей, правда, тогда другой нравился, в клубе всё плясал с ней, подмигивал, за ручку брал. А потом уехал в Ленинград, на завод, работать, и стало как-то всё равно, за кого замуж идти. Но прожили нормально, не хуже людей. Жаль только, что сынок один у них. Так уж вышло. Подняла однажды Глафира тяжёлый мешок и… потеряла второго ребёнка. А врачи в больнице сказали: больше детей у неё не будет. Что уж тут поделаешь?

Глафира на ходу вспоминала о прошлой жизни, и та, давно покинувшая эти места жизнь, люди, уехавшие отсюда в поисках лучшей доли или перебравшиеся на вечный покой на кладбище, вновь появлялись, словно проступали, прорисовывались сквозь туман, будто видение. На пустыре выросли хозяйственные постройки, добротные дома, двухэтажная деревянная школа. Посреди деревни встал магазин с большими высокими окнами и наличниками, выкрашенными синей краской, и контора сельсовета. Вокруг деревни, докуда взгляда хватало, исчез березняк, уступив место распаханным, засеянным полям, лес отступил, сделался ниже, открыв взору синие лесные дали. Замычали коровы, пастух щёлкнул кнутом и гикнул на них, не стесняясь крепкого словца. Лошадь под ним заржала задиристо, словно вторя седоку. Запели петухи, залаяли собаки. Грузовик проехал, оставив вонькое облако отработанного бензина. Трактор затарахтел. Протопала мимо ватага мальчишек с удочками, и долго ещё слышался удаляющийся ребячий смех и громкий разговор. К колодцу за водой пришли две хозяйки, сцепились языками. Застучал молоточек — в одном из дворов хозяин отбивал косу. Заширкали пилы, запел по брёвнам топорик — артельщики перекрывали крышу на ферме по-современному — шифером, сдирая и сбрасывая на землю пласты отслужившей своё дранки[19]. У конторы остановился председательский «газик», протопали по высокому деревянному крыльцу сапоги. Из открытых окон послышались голоса, бабья перебранка, утихомиривающий бас бригадира. Потом общий смех. На крыльцо высыпали женщины-колхозницы, получившие наряд. Вместе с ними была и молодая, стройная, высокая, кареглазая Глафира. Она поправила платок на голове, прихватила деревянные грабли и вместе с другими бабами отправилась в поле — шевелить подсыхающую скошенную траву. Весёлой говорливой гурьбой топали бабы вдоль деревенской улицы, а трое молодцев, поглядывая на них, подначивая словцом, лихо закапывали в землю уже пятый новенький беленький столб— электричество тянут! Скоро засветится во всех домах «лампочка Ильича», спрячут хозяева керосиновые лампы в кладовки. А пока — белый день, и света не надо! Солнце сияло в высоком голубом, с редкими облачками, небе. Пел и кувыркался в вышине жаворонок. Жизнь была понятная, трудовая, честная. Люди — работящие, отзывчивые, добрые. Будущее казалось ясным, приветливым, благодатным.

Колхоз богател. Новые дома строились для колхозников. Дети рождались. В каждой избе — телевизор, холодильник. Мотоциклы, даже личные автомобили покупать стали. Они с мужем два раза на курорт по путёвке ездили. В море купались. Солё-о-оное!

И когда это всё сломалось? Как-то незаметно, как-то исподволь… И работали вроде так же. И зерна-молока растили-сдавали не меньше. Вдруг стало всё хиреть, сыпаться, техника старая, на новую нет средств, запчастей тоже нет. Вот где батькины кони-то пригодились бы! Да где те кони? Давно колбасой съели… Одно поле запустили, другое… А долго ли? Год-два не паши, не сей — вот и заросло. Работы нет. Молодёжь побежала. Детей не стало. Школу закрыли. Колхоз распустили. Ферму только оставили, а коров чем кормить — не знали. Тянули, сколько могли. Потом и это прикрыли. Свезли бурёнок на мясо.

Муж Глафирин от тоски запил. Да и помер вскорости. В девяносто пятом это случилось. До пенсии два года не дотерпел. И остались в деревне Глафира, Семён со своей Тамарой, ещё одна престарелая пара, да одинокий старичок. Доживали свой век да уходили по одному.

— А что теперь есть — вы и сами видите… — подвела неутешительный итог старуха.

Развалились, сгнили от одиночества брошенные хозяевами дома, магазин раскатали и распилили на дрова, сгорела по мальчишеской дурости двухэтажная школа, с фермы сначала растащили шифер, потом, сколько могли, долбили из стен силикатный кирпич, электрические столбы иструхли, накренились — того и гляди рухнут. В ветреную, мокрую или снежную погоду частенько отключается здесь свет.

Глафира с трудом вынырнула из воспоминаний. Оглянулась вокруг — светлый тонкий березняк тянулся к пасмурному небу. Под ногами — сырая колеистая просёлочная дорога. Рядом стояли усталые, продрогшие Президент и Никитич.

— Замучила я вас? — опомнившись, спросила Глафира.

Она увлеклась, не замечала времени, а мужчины, оказывается, терпеливо шли за ней, не перебивая, слушали её.

— Нет. Наоборот. Спасибо вам за рассказ, за историю нашей страны, — ответил Президент. — Да вы и сама, Глафира Фёдоровна, живая история!

— Да чего уж, — смущённо заулыбалась бабка, — ни памяти, ни сил не осталось. Только вот тут болит, — она показала куда-то на солнечное сплетение, — душа мается за внуков, за правнуков. Жизнь-то какая пошла! Живы ли будем?!

— Домой пора, — перебил её восклицания Никитич. — Дождь начинается.

Оказывается, они бродили так долго, что Илья с Алексеем не только докопали огород и посадили картошку, но и успели подновить забор — из оставшихся досок поставили, вместо сгнивших и упавших, два новых прясла. И отдельные доски тоже заменили.

Глафира, хоть и притомилась от прогулки и воспоминаний, всё же нагрела щей и уговорила всех, даже Президента, их отведать. Ели с аппетитом, нахваливали бабкину стряпню. Может, из уважения, может, по правде. В конце обеда Алёша радостно похвастался, обращаясь к хозяйке:

— А мы на вашем огороде клад нашли!

Он достал из кармана спортивных брюк монетку, подкинул её и положил на скатерть, чтобы всем было видно. Это были две копейки 1906 года, исключительно хорошо сохранившиеся в земле. Все с любопытством рассматривали их, передавали друг другу.

— Там, где сейчас огород, старый дом стоял, — пояснила Глафира, — а в старину принято было под углы монетку закладывать. Чтобы богатство в доме водилось.

— Значит, там ещё три монетки должны быть! — воскликнул Алёша. — Углов-то у дома — четыре!

— Перекапывать пойдёте? — поддел его Президент. — То-то Глафира Фёдоровна вам спасибо скажет за обратно выкопанную картошку!

Все засмеялись. А хозяйка слегка напряглась: вдруг и вправду пойдут снова перекапывать?

— Не-е, я думаю, надо металлоискатель раздобыть и побродить по округе, — азартно рассудил Алёша. — Много интересного найдётся.

Глафира облегчённо выдохнула (огород всё-таки не тронут) и мягко осадила ребят:

— Да тут уж всё вылазали местные умельцы. Железо ищут, потом сдают. Наверное, всё уже откопали да пропили.

— А мы ещё поищем! — не сдавался неунывающий Алёша.

— Клад-то ваш невелик, — вставил своё слово Никитич. Он уже успел заглянуть в телефоне в Интернет. — В начале прошлого века на две копейки ты бы, Алексей, купил одно яйцо. Ну, или одну свёклу!

— Всего-то! — разочарованно воскликнул тот.

— А сейчас, если выгодно загонишь какому-нибудь антиквару… — водитель полистал что-то в телефоне, — сможешь купить десяток-полтора яиц.

Все засмеялись, даже Глафира не смогла сдержаться.

Илья дружески потрепал Алёшу по загривку:

— Не расстраивайся. Завтра походишь с металлоискателем, найдёшь подкову на счастье! Может, даже золотую!

— Надо сначала металлоискатель найти, — проворчал осмеянный парень.

— Интернет тебе в помощь! — встав из-за стола, похлопал его по плечу Никитич. — А мы с Ильёй пока поспим часок. Клонит что-то после обеда…

Ребята попытались помочь убрать посуду, но хозяйка настойчиво выпроводила их, поставила греть воду, чтобы всё, не торопясь, перемыть самой.

Президент задумчиво сидел у окна, смотрел, как расходится дождь, как всё сильнее, чаще капает с крыши, как появляются лужи на дороге. Потом тихо спросил:

— А можно мне на печке полежать?

Глафира пощупала бок русской печи — едва тёплый. Забралась по приступочке, сунула ладони под старый матрас, раскинутый на печной спине, — здесь кирпичи хранили жар дольше.

— Полезайте, я вам подушку подам. На печке в такую погоду сла-адко спится. Как в детстве!

Глава страны взобрался по лесенке наверх, устроился поудобнее. К нему сразу же пристроилась Мурка.

— Гоните её! — велела хозяйка.

— Пусть лежит. Не мешает…

— Можно я телевизор потихоньку включу? Пока посуду мою, новости гляну.

Президент разрешил.

Бабка нажала кнопочку на пульте. Экран засветился. Послышалась заставка новостей. Ведущий поздоровался, коротко осветил события. Следом на экране появился Президент — он проводил дистанционное совещание с руководителями регионов по пандемической обстановке.

Глафира выпустила из рук тарелку, которую мыла. Та грохнулась в раковину, но, по счастью, не разбилась. Бабка растерянно глянула на печку, потом снова на экран телевизора. Покашляла и, словно бы ни для кого, сказала:

— И в телевизоре Президент, и на печи Президент. Так разве бывает?

— Бывает, — спокойно отозвался Президент, который на печи. — Это мой двойник совещание проводит. А цифры мне сегодня утром передали, я их изучил, с Анной Юрьевной связался, обсудили положение. Предложения я внёс. Так что всё по-настоящему, двойник зачитывает мои же вопросы и указания.

— Значит, двойник всё-таки есть? Не врёт народ? — уточнила Глафира, вытирая полотенцем тарелки и ложки.

— Есть, как не быть! Я вам больше скажу: и тройник есть, и четверник! — засмеялся Президент и свесился с печки. — Разве возможно одному человеку везде успеть? Утром у меня совещание, днём — приём, вечером — я уже где-нибудь в другом конце страны, а ночью, глядишь, в другой стране.

— А я-то вас жалею, дура старая! — воскликнула бабка. — С ног говорю, сбился, наш дорогой! Нет ему покоя ни днём, ни ночью!

— Так и с двойниками, Глафира Фёдоровна, покою нет! Не успеваю ничего! На неделю вот к вам отпустили, так я сколько упрашивал! Устал, говорю! На волю хочу!

Глафира внимательно вгляделась в лицо человека, лежащего у неё на печи, и вдруг жёстко спросила:

— А кто докажет, что у меня на печи лежит настоящий Президент? А не двойник и не тройник?

— Просто поверьте, — ответил человек, лёг обратно и, вздохнув, добавил — Я и сам-то иногда не понимаю, где я, а где не я… У этого, который сейчас совещание ведёт, нижняя челюсть острее, а лоб — ниже. И глаза у него темнее.

Глафира вгляделась в лицо Президента в телевизоре. Может, и правда. И лоб, и челюсть… Но сюжет тут же сменился, и рассмотреть точнее она не смогла.

— А как его зовут? Двойника-то?

— Ну зачем вам знать то, что знать не нужно?..

— И то верно. Меньше знаю — крепче сплю… — согласилась старуха. — Давайте я лучше печку затоплю, чтобы вам теплее было.

«Надо беречь Президента, — рассуждала она, складывая в тёмное жерло печи берёзовые поленья. — Настоящий он или нет. Другого не будет. Во всяком случае — в моей жизни…»

По вечерам Глафира привыкла смотреть какой-нибудь сериал по телевизору. Не любила, если дрались и стреляли. Выбирала фильмы простые, житейские, ей понятные. Сочувствовала героям в их любовных метаниях и рабочих или семейных неурядицах. И не важно, что героями этими были в основном городские фифы или топ-менеджеры. Жили они в загородных домах или элитных квартирах. Ездили на дорогущих иномарках. Ели в ресторанах. Отдыхали в саунах и спа-салонах. Заключали договора, строили бизнес-проекты, открывали счета, переводили деньги, обсуждали всевозможные аферы или становились их жертвами. Пожилая телезрительница искренне сопереживала страданиям какого-нибудь красавца в дорогом костюме, когда его подставлял его же друг или предавала длинноногая невеста.

— Экий ты простодырый… — сокрушалась Глафира. — А я сразу поняла, что эта краля-секретарша тебя не любит нисколечко! Денежки ей твои были нужны. То ли дело парикмахерша-то, девка простая, нашенская. Вот и женись на ней!

При высоком госте Глафира лишний раз включать телевизор постеснялась. Но и сидеть весь вечер в спаленке ей было скучно. Она хотела начать вязать носки для Президента, уже и нитки, и спицы приготовила, но не знала его размера, и спросить тоже не знала как. Поэтому в этот воскресный вечер, помаявшись, робко выползла в залу.

Президент полулежал на диванчике и читал книгу.

— Вы не будете возражать, если я снова телевизор включу? — отчего-то шёпотом спросила хозяйка. — Кино там… Я посмотрю маленько. Если неинтересное, так и спать пойду.

— Глафира Фёдоровна, вы у себя дома и можете делать всё, что хотите, — вежливо ответил гость. — Мне вы нисколько не помешаете.

Бабка включила телевизор и присела у стола на табуретку. Сразу убавила звук до слышного ей минимума и теперь, половину не разбирая, старалась вникнуть в сюжет фильма.

Какой-то богатенький папенькин сынок ехал на дорогой машине и сбил простую девицу. Повадился ходить к ней в больницу, цветочки-апельсины носить. Девица, перееханная машиной, лежала на больничной койке вся розовая, довольная, с одной ссадиной на лбу. Ну, может, ещё на ручке пальчик сломала. Конечно же, накрыла их неземная любовь. Конечно же, папенька оказался против. Попробовал сунуть девице денег. Она их гордо бросила ему в лицо, из больницы сбежала и уехала в свою родную деревню.

Пока события развивались в городской среде, Глафира как-то умудрялась молчать и не комментировать вслух, только один раз, когда папенька принялся измываться над болезной, не сдержалась, погрозила ему кулаком и прошептала:

— Куды лезешь в дела молодых? Сами разберутся!

Но когда началась часть деревенская, бабку понесло. Оказалось, создатели фильма вообще ничего не смыслили в сельском быте. Девица везде и в любую погоду скакала в коротком платьишке и босоножках. Умудрялась даже так ходить в лес и на ферму.

— Там навозу по колено, а она голыми ляжками сверкает! — возмутилась Глафира. — Это где они такие фермы видали?! Пол хоть языком лижи!. О-ой, да она и доить-то не умеет! Ишь, пальчики наманикюрила!.

Спохватившись, бабка извинилась перед Президентом и продолжила какое-то время смотреть молча. Но тут героиня пришла домой и стала затапливать печку. Вместо дров приволокла какого-то хворосту и давай поджигать. Тут уж бабка сдержаться не могла и даже хлопнула себя от возмущения по коленкам:

— Да что ж она делает-то?! Заслонку-то не открыла! Слышь? Ведь вся дымина сейчас в избу повалит! О-ой, это ж надо такой беспутой быть!

Но волшебная кинематографическая печка топилась бездымно.

Девица принялась чистить картошку, и Глафира не могла смотреть, как она снимает вместе с кожурой по полкартофелины.

— Порося-то у тебя есть? Столько добра на выброс, рученьки бы тебе оторвать…

Президент книгу уже давно отложил, потому что читать, конечно, было невозможно. Он прилёг, закрыл глаза и тихонько посмеивался над каждой бабкиной репликой. Потому что Глафира и телевизор — это было своё, отдельное кино.

— Да что ж они двери-то никто не закрывают?! Ведь зима же! Всё выстудят! — негодовала Глафира. — А стены-то, стены-то у избы почему все в дырьях? Воробей пролетит! Они их что, не конопатили? Вот улицу-то и топят!

Тут хозяйка заметила, что гость хочет спать, снова извинилась перед ним и терпела довольно долго.

Последней каплей стал эпизод, в котором приехавший к девице папенькин сынок спасал из пожара свою возлюбленную. Дом полыхал. Герой на руках выносил героиню из огня, а у него за спиной рушились горящие потолочные балки.

— Это что же за дом?! — закричала бабка. — Из чего его строили?! Из бумаги? Не успел загореться, уж матицы[20] попадали. А эти, молодые-то, до того доцеловались, что и дыма не учуяли! Лежат на кровати, милуются, а у них уж занавески горят! Тьфу!

Глафира вся исплевалась, телевизор выключила, в сердцах отбросила пульт.

— Запретите вы им такое кино снимать. Ведь всё брешут! Вводят людей в заблуждение относительно нашей деревенской жизни.

Рассерженная, она побрела в спаленку и, укладываясь спать, продолжала ворчать:

— Вот раньше фильмы снимали. Ведь умели! Не чета этому… Как там одну молодую, красивую в председательши-то выбрали. А она не знает, за что и взяться. Поехала к начальству за советом. Да полюбила начальника-то… «Хороший, — говорит, — ты мужик, но не орёл!» А он и глазом не повёл. О-ой! Слезами умоешься… Как же артистку-то звали?.. Знаменитая ведь… Или ещё кино смотрела. Давно-о! Даже к нам в клуб привозили. Мы с Гришей ходили смотреть... Вот ведь голова дырявая. Опять не помню название! Паренька-то он взял, сироту. И жили они душа в душу. Потом кралю завёл. А пареньку-то она не по нраву пришлась, он ей космы и обрезал ночью. Шукшин! Вот! Василий Шукшин мужика-то играл! Этого помню, как звать! Настоящий, нашенский потому что. Помер вот только рано. Какой хороший артист был!

Глафира выключила свет, легла на кровать, укрылась одеялом. Полежала молча с закрытыми глазами, но, видимо, ещё не совсем успокоилась и договорила:

— Вы им там скажите, чтобы в следующий раз приезжали ко мне, я им всё растолкую! Как люди в деревне живут. И дома дырявые строить не надо. Так и быть, свою избу под съёмку уступлю… Ой, киношники, только расстроили бабку. Как и уснуть теперь?.