Славянин 2. Глава рода

Глава 13

Острог.

30 Января 530 года.

Ах, эта свадьба пела и гуляла! Гостей много, тысячи полторы. Так… небольшая армянская свадьба. Но мы не армяне. И все равно родственников и друзей собралось столько, что я всерьез беспокоился: после таких праздников хватит ли нам продовольствия до нового урожая, ну или хотя бы до того момента, как можно будет питаться лесом и рекой. А ведь анты представлены были только ста семью гостями. И то среди них сотня воинов.

Признаться, я предпочел бы более скромно отпраздновать торжество. Но если уж стал политиком, то должен соответствовать. Скромность могут счесть, как обиду. Свадьба — это то мероприятие, когда выкладывается лучшая еда. Даже, если потом есть нечего, но вынь да положь, если женишься.

И это же очень важно, когда на свадьбу к правителю, пусть пока и условному, со многими оговорками, съезжаются все вассалы. По тому, как они, главы родов, себя ведут можно определить, кто из них составляет оппозицию, а кто искренне радуется моему счастью.

И по подаркам можно тоже вычленить отношение людей ко всему происходящему и ко мне лично. А ещё славяне, многие из них, плохо умеют скрывать свои эмоции. Так что человеку, который немного разбирается в психологии и встречался в своей жизни нередко с притворством, лукавством, с откровенной ложью, который умеет всё это распознавать в большинстве случаев, ему проще ориентироваться в общественном мнении. Смею надеяться, что я таков.

Я даже составил списки гостей и отметил по десятибальной системе, как кто отнесся к моей свадьбе. Результаты буду анализировать позже. Но уже некоторые выводы сделать можно. Есть у меня и доброжелатели и те, кто тайно ненавидит. Большинство же глав родов — серая масса. Куда подует ветер, туда они и поплывут.

Жрец вновь что-то прокричал. Молодой бычок, которого держали двое гадов, чтобы тот не сбежал, посмотрел на служителя культа с ножом, будто бы понимал, что сейчас произойдет. И произошло. Лихо, выверенным движением, волхв перерезал животному горло. Кровь хлынула и жрец тут же подставил миску, чтобы собрать алую жидкость умирающего теленка.

Жертва была неимоверно богатая по нынешним понятиям, когда существовал негласный запрет на употребление телятины. Мол, корова — это жизнь. Она жрет только траву, при этом дает молоко. Говядину же можно есть, но убивают крупнорогатых, когда тем уже исполнилось немало лет.

Жрец стал вымазывать кровью истукана, главного на капище. Что-то приговаривал, его помощники раздували дымовухи, похожие на кадила.

Ах, да! Почему эти помощники, да и сам служитель культа гады… Они видели и редко отрывали взгляды от обнаженной моей жены, стоящей рядом.

Я так же был в неглиже. И явно не ощущал комфорта, стоя полностью раздетым в центре недавно сооружённого возле города капища. Нет, за себя не стыдно. То тело, которое мне досталось в наследство, не обладало никакими существенными изъянами. А некоторыми местами я мог бы и хвалиться.

Улыбнулся. Представил, как хожу по своему городу или езжу по другим поселениям склавинов и заставляю всех смотреть на мои мужские достоинства. И, что характерно, не факт, что такой поступок сочтут за извращение. Скорее, как хвастовство, да и только.

Но улыбка тут же вновь сменилась на хмурое выражение лица из-за накатившей ревностью. Напротив меня, у самого большого истукана на капище, стояла полностью обнажённая Лебедь. Гады… Да они продолжают на нее пялиться. Ели удерживал себя от того, чтобы не закончить этот спектакль. Старался переменить настрой на то, что… Да пусть завидуют. Они потом в своих влажных мечтах вспоминать будут. А вот я засыпать с такой красотой стану. Если получиться. Ибо такое женское тело требует тщательного моего внимания, изучения.

Она была столь притягательной, изящной, обворожительной и желанной, что сложно с собой что-то поделать, желая единолично не только обладать этой женщиной, но и видеть её в таком виде лишь наедине с собой.

Может, еще немного спасал тот дым, которым было застелено вокруг и внутри капища. И поэтому приглашённые люди, которые стояли неподалёку, могли рассмотреть только лишь силуэт зрелого, гибкого, подтянутого женского тела.

Хотя мне высказывали некоторые товарищи, что будто бы девку мне худощавую подсунули, что я достоин иметь в жёнах куда как более «красивую». А красота, видимо, начинается со ста килограммов живого веса. Нет. И да простят меня пышки. Но такой я — нравится подтянутое женское тело.

Она была светловолосая. И это для меня было удивительным, так как я всегда предпочитал брюнеток. Но всё же, видимо, в этом мире, может быть, и в покинутом мной будущем, есть определённая химия, которая позволяет влюбляться вопреки.

Да, я чувствовал влюблённость. Возможно, что раскрыл свои чувства лишь потому, что в это время с подобными явлениями несколько попроще. Моя жена не станет искать кого-то более успешного, богатого.

По меркам славянского общества я уже самый успешный и самый богатый. Да и не нужно ходить вокруг да около. Вот она — девушка, становящаяся моей женой. Еще немного и станет моей.

— Перун требует, как бы ты отдала себя ему, — прорычал волхв.

Это был другой жрец, тот, который был в поселении моего отца, я прогнал. Точнее, отправил его на дальнее поселение. И не то, чтобы он начал вести какую-то деятельность против меня. Просто не нравился. Не чувствовал я в нём лояльного человека.

В то же время служитель культа — это личность, которая заменяет нечто вроде министра культуры и главного пропагандиста. Так что нашёл я себе сподвижника. Он даже что-то там говорил и об обработки сознания людей о божественном участии в моей судьбе. Мол, помазанник богов, их друг и после смерти первый собутыльник. Нужно лучше продумать концепцию, конечно.

Моя Лебёдушка подошла к истукану, измазанному кровью, прижалась всем своим телом к деревяшке. Ревности не возникло. К божку я относился все же, как человек с незамутненным разумом. Значит, не всё ещё потеряно с моим сознанием. Понимаю, что культ нужен потому, что я намереваюсь управлять людьми, верящими во все это. Так что религию нужно поворачивать в свою пользу.

— И ты подойди, и через жену свою возблагодари Перуна, — сказал волхв, обращаясь ко мне.

Я подошёл, ступая голыми ногами по ещё тёплому углю. Жрец направил меня встать со спины будущей жены. А потом я её обнял. Так, чтобы через девушку казаться руками истукана. Хотя хотелось, ну очень, руки свои пустить в пляс по женскому телу.

Своим посохом жрец, забранный мной из рода Пирогоста, подталкивал меня всё ближе и ближе к женскому телу. В какой-то момент я даже испугался, что могу прижать её к деревяшке так, что она что-нибудь себе повредит.

И вот мы обнялись… Теплота желанного тела будоражила сознание. Мой организм тут же стал реагировать на происходящее.

— Ой! — тихо пискнула Лебедь.

«Не ой, а ого-го!» — подумал я.

Да, некоторые части моего тела резко увеличились в размерах и доставляли некоторый дискомфорт, словно бы их нужно было куда-то вложить. Где те ножны для моего меча? Знамо где… Но и хочется и колется и жрец пока не велит. Нет в обряде этапа совокупления на капище. Вот в поле после посевной — да. Там нужно, чтобы, дескать, оросить семенной жидкостью землю, а она лучше родиться станет.

— Перун наделил тебя силой! — сказал жрец, беря меня за руку и отводя от жены.

А ведь я был готов уже прямо здесь. Но нет. Однако, обряд не предполагал публичного соития. И прямо сейчас я об этом даже пожалел. Уж слишком острым, во всех отношениях, было моё желание.

Потом жрец ещё несколько раз накидывал рыболовные сети на мою жену, притягивая её к себе и отталкивая. Что-то говорил. В жертву были принесены несколько куриц, баран. Последнего лишали жизни у нового истукана — Велеса, божка, которую более остальных поклонялись в роду моей жены.

Но скоро всё это закончилось. Я помог надеть нижнюю рубаху своей жене, сам облачился в рубаху. И вот так вот мы пошли обратно в поселение.

На выходе из капища нас встречали выкриками. На Лебедь повесили венок, выполненный из каких-то хвойных пород. Наверное, колется ей. Мне так точно колется в нетерпении, когда это мы уже останемся наедине.

Под шумные песни и выкрики, в том числе и похабные, рассказывающие, как именно я должен пользовать свою жену и каким местам моего тела она должна оказывать более пристальное внимание, мы все отправились к столам.

Весь город превратился в многолюдный банкетный зал. Под немудрёными навесами змейками тянулись столы и лавки. Но мы направлялись в терем. Тут место для наиболее важных гостей. Хорошо, что в тесноте поместились все главы родов. В том числе и мой отец.

У меня не было смысла цепляться за статус главы рода, когда я позиционирую себя уже князем. Я над всеми ими возвышаюсь. И оставлять себе некую подушку безопасности, чтобы можно было в какой-то момент откатиться назад, — я не буду. Так что своей властью я вновь наделил отца правом быть главой рода.

И это был эксперимент. Могу ли я так поступать: своей властью решать, кому быть, по сути родовым чиновником, а кому — нет.

Гости ели, пили, хвалили скорее даже не меня или мою красавицу жену, а моих родителей, других предков, которые сделали возможным появление человека, чьё тело я сейчас занимаю. Постоянно шли сравнивания с животными.

— Кабы на ложе муж жеребцом был, а жена податливой кобылой, — вот пример одной из здравниц.

Чаще других держал слово мой отец и дядька Лыбеди — Куяв. Скоро он так не «куево» набрался, приставать стал к женщинам, которые так же были за столами. Чуть было не произошло драки. Во время Куяв пошел на морозный воздух проветриться.

Да! Мы стояли обнаженными на капище в где-то нулевую погоду. И не сморщились, что для меня, как для мужчины, было важным. Все же князь!

Наверное, это правильно, когда больше говорят родственники. Но точно неправильным является то, что мы все сидим с Лебедью и жадным взглядом смотрим, как люди чавкают, отрыгиваются, не переставая жуют и заливают всё это хмельным мёдом, а кто и вином. Орут, веселятся. Но нам нужно молчать. Словно бы и нет нас тут.

В какой-то момент я уже хотел начхать на все те условности и традиции, которые я вынужден сейчас исполнять, и приказать, чтобы принесли еду и нам. Вернее, еда-то была, но вся находилась дальше, чем на расстоянии вытянутой руки.

Но, наконец, нас стали провожать в опочивальню. Как-то неожиданно молодые девушки подбежали к моей жене… И откуда только взялись? За столом же их не было. И вот они быстро стали её раздевать, оставляя только в одной исподней рубахе.

Я ожидал, что она пойдёт со мной, но нет. Прошёл мой отец и молча указал в направлении той комнаты, которая готовилась для нашего первого супружеского акта любви. И еще так загадочно улыбался. Словно бы я познаю великое таинство. У меня уже сын есть!

А я что? Я ничего. Разве нужно меня упрашивать, чтобы я пошёл в комнату, где, как я знал, есть уже еда, которую можно есть. Но самое главное — где я могу, наконец-таки, остаться наедине со своей женщиной. Да и от этого шума немного отдохнуть.

Я первым зашёл в небольшую комнату, где была, по сути, одна кровать, которая застлана медвежьей шкурой. Тут же был хлеб, курица, другая еда, вода и что-то хмельное… Пиво, наверное.

В предвкушении я посмотрел на дверь. Но когда уже придёт жена? Поймал себя на мысли, что сам-то и не знаю, а чего именно я хочу больше: скорее начать соитие и всё же предаться любовным ласкам или, в конце концов, поесть?

И вот она вплыла. Да, словно лебедь — в белой рубахе, с вышивкой красными нитками. Где-то же только что переоделась! Была в сероватой льняной, а эта словно была отбелена специально по случаю.

— Я буду звать тебя Люда… Людмила, — сказал я, присаживаясь на край кровати.

— Как тебе будет угодно, муж мой, — сказала, словно пропела, Людмила.

Да, есть такое у славян, правда, по желанию. Можно изменить имя жены в день бракосочетания, если можно назвать так обряд. Это словно в будущем поменять фамилию. Ведь для всех только что Лебедь умерла окончательно.

Получается, что я сейчас буду с тупом? Как-то даже жутко стало. Нет, я буду ее воскрешать, может и пару раз. А выйдет она из этих дверей уже совершенно другим человеком. И, возможно, и с другим именем. Нет, точно с другим именем. Пускай будет Людмилой. Тем более, что это имя очень даже подходит под нынешние реалии.

Люда сняла с меня сапоги, за что я ей дал краюху хлеба и кусок мяса. Так себе обычай. Наверное, было бы неплохо это немного видоизменить. Хотя бы монету давать вместо еды. А то, право слово, словно бы домашних животных кормлю. Неприятное ощущение. Еще и сравнивание за столом то с собаками, то с конями.

— Съешь петуха, муж мой, как бы я, курица твоя, разродилась уже скоро. Заешь всё это хлебом, дабы силы у тебя были, и ты семя посеял во мне…

— И прибухни пива, чтобы быть посмелее, — не выдержал я и перебил жену. — Будет тебе уже все эти слова заученные повторять. Иди ко мне!

Я, сидя, чуть согнулся и коснулся щиколоток своей жены. Поднял голову, чтобы видеть её опущенный взгляд. А потом мои руки заскользили по бархатной коже всё выше и выше.

Жена моя смотрела на меня, то и дело щурясь. Было видно, что она боится того, что неминуемо сейчас произойдёт. Ведь как хорошо, что у антов девушки, в отличие от склавинов, берегут себя до замужества.

Увидеть такое смущение, почувствовать дрожь уже созревшего женского тела — это многого стоит.

Заострив некоторое внимание на особо привлекательном месте моей жены, мягкое, будоражащее сознание, напитывавшее меня силой, я встал и уже резко, задрав руки кверху, поднял рубаху.

Застыл. Словно бы и не видел чуть ранее жену обнаженной на капище. Как будто впервые вовсе увидел удивительные очертания желанного женского тела.

Неловкое положение, когда голова и лицо моей жены были прикрыты материей, и всё остальное тело явилось взору и тщательно, жадно словно бы познаю сущность вселенского разума я изучал жену. Но в этот миг я не думал о какой-то нелепости. Я рассматривал свою женщину и отмечал, что, наверное, я не видел более красивого тела. Или гормоны празднуют победу в моем организме?

Резким движением Люда скинула с себя одежду и принялась раздевать меня. Я был готов накинуться на неё и растерзать — такие эмоции бурлили внутри меня. Особенно, когда она дошла до завязок на моих портках.

Судорожно, быстро, помогая девушке лишить меня одежды, я принялся раздеваться. И как только понял, что стою рядом с ней во всеоружии и она рассматривает то, на что боялась посмотреть ещё когда мы пребывали обнажёнными на капище, повалил её на кровать.

Она сперва молчала, мне даже показалось, что всхлипывает от плача. Но уже скоро ещё больше меня начал распалять звук её стонов. Сумбур. Страсть. Забытие.

А потом мы вышли во двор, довольные, держась за руки. Нужно было совершить последний обряд, после которого всё это закончится, и можно будет спокойно сесть за стол и поступать ровно так же, как и приглашённые гости: есть, пить и веселиться.

Сейчас недоеденный хлеб был отдан специально подведённым к крыльцу терема корове и коню. И всё…

А потом мы пили, старались прижиматься друг к другу, касались коленок. И моя, и её рука постоянно находились под столом. Того быстрого акта любви мне было недостаточно, чтобы в полной мере насытиться этой женщиной.

Но через два часа мы спокойно ушли в свою опочивальню, оставляя гостей, чтобы совершить ещё один акт любви… А потом ещё один — в бане.

— Пошли, княгиня, к людям выйдем, пройдёмся местами да покажем себя, что мы разделяем радость вместе с теми людьми, которые сейчас пируют в городе, — сказал я.

— Мудро, — заметила Люда.

Взяв большую чашу, византийской выделки, из стекла, налив туда вина, мы пошли в город. Нас встречали овациями и аплодисментами. Словно бы просмотрели видеосъемку того, как мы… в спальне, в бане. Хмель немного ударял в голову.

И не было еще такого дня в новой жизни, чтобы так счастливо я себя чувствовал. Может только здесь я и научился чувствовать? Если и так, не вижу стесняться своих эмоций, тем более когда именно такой реакции от меня ждут.