Славянин 2. Глава рода

Глава 2

Главное поселение древлятичей.

29 августа 530 год

Люди с недоумением, но и с неподкупным интересом наблюдали за происходящим. Еще бы! Такой спектакль наверняка возможно увидеть только раз жизни, но вряд ли дважды. Не уверен, что многие сейчас размышляют, какую сторону им занять. Не до этого. Уж больно пьеса и постановка хороши.

— Добрята, сын мой, почему ты молчишь? — уже растерянно спросил наследника Годята.

— Я должен сказать? Отец, разве ты не видишь: это задумка! Это заговор против тебя и меня! Разве ты молчать будешь? Твое слово! — видно было, что и Добрята растерялся.

Интересно: только мне одному ясно, что он пытается переложить ответственность на отца и закрыться им? Но по всему видно, что люди это почувствовали.

Как в сказке про Маугли: «Акела промахнулся». И теперь — «ату Акелу». В данном случае — Годяту.

— А ты, братец, за свои поступки отвечать будешь — передо мной и перед богами? — сказал я и резко сделал два шага к Добряте.

Есть. Он дёрнулся и откровенно спрятался за спину отца. Годята с недоумением, а затем и с презрением посмотрел через плечо, где стоял наследник. Добрята понял, что показал слабость, и тут же вышел вперёд.

Ничего не остаётся. Нужно вызывать Добряту на бой и перед богами доказывать правоту.

— … Она обманутая тобой, что ты обещал взять ее в жены, но с позором отказал, выживет. Сейчас она под охраной. И даже если ты пошлёшь людей добить её, как свидетеля, — не выйдет. Ты сам подстроил то, что случилось у тебя же в ту брачную ночь. Ты не хотел жениться на Мире и знал, что она мне нравилась. Ты нашептал мне об этом, а потом сделал вид, что уснул. У нас было… У нас сын, которого я признаю своим. Но ты выгнал Миру, ослабил её род, опозорил и себя, и мой род, — говорил я и с каждой фразой делал шаг к брату.

За моей спиной стоял Хлавудий. В данном случае он был моим «ядерным щитом». Любая атака противника могла закончиться для него же полным истреблением.

Как и в будущем: кроме стратегического вооружения, у государства есть и другие системы. Они не остановят самых пылких — в основном молодых, которые тянулись к Добряте. Но, как и их лидер, молодые воины растерялись, не знали, что делать, и ждали приказа.

— Да ты ответишь, наконец, на обвинение⁈ — прокричал, будто гром грянул, глава рода.

Крик был адресован старшему сыну. Годята явно ощущал: наследник позорит не только себя, но и отца.

И это мне было выгодно. На контрасте со старшим братом я выглядел напористо, действовал в рамках права. Был достойным военным вождем. Еще и богатым, в доспехах, которых нет ни у кого. Я был на войне и побеждал.

И сейчас мне нужно было, чтобы от Добряты прозвучал вызов. Ведь обвиняю его я, а значит, он и должен потребовать поединка: пусть боги рассудят.

— Я вызываю тебя на суд богов! Пусть они рассудят, кто прав, а кто виноват! — сперва нерешительно, а потом всё громче, словно окунувшись в ледяную прорубь, говорил Добрята. — И обвиняю тебя во лжи. Я обвиняю тебя в том, что ты захотел забрать то, что принадлежит мне. Я обвиняю тебя… во всём.

— Как драться будем? — спокойным, обыденным и уверенным голосом спросил я. — Рад, брат, что ты, наконец, поборол трусость и произнёс то, что должно было прозвучать сразу же, как только я вошёл в поселение.

— Это ты трус! — выкрикнул Добрята.

Я даже не ответил. Умные люди, а таких всегда большинство, и так увидят, кто здесь трус, а кто действует хладнокровно.

Отец опустил голову. Я его понимал: два его сына сейчас будут драться, скорее всего, насмерть. Но это и его вина, что подобное возможно. Значит, неправильно воспитывал, не так расставлял приоритеты.

Впрочем, воспитательных методик здесь ещё не придумали.

— Бороться будете, — сказал глава рода Годята.

— До смерти биться! — прокричал отец Миры и Бледы.

— Я сказала: они не будут бороться! — прорычала матушка и схватилась за меч.

Мой вероятный тесть грозно посмотрел на моего отца, но промолчал. Видимо, глава рода был достаточно силён и авторитетен, чтобы оппозиция не могла поднять голову.

— Они будут драться. Такова воля богов! — вперед вышел волхв, до того наблюдавший за происходящим, но не вмешивающийся. — Это случится завтра. Нужно предупредить богов, чтобы они наблюдали за поединком. Потому к ночи мне нужно для жертвы две овцы.

А не плохо так батюшка… э… волхв, зарабатывает. За одну ночь аж две овцы. Но и мероприятие вроде как не рядовое. Так что…

— Я принимаю условия. И пусть поклянуться все, что за ночь ни мне ни моим людям, не будет зла. И… — я посмотрел на отца и матушку. — Мне горько, что в отчем доме я, словно бы чужой, а родной брат более всего хочет убить меня, но ранит жену мою.

Мать уже уронила меч и рыдала на плече отца. Годята тоже явно не был равнодушен. Младшая сестрица стояла бледная, младший брат не понимал, что происходит.

Я подошел к матери. Поклонился. В моих руках было золотое украшение. Это одно из немногих драгоценностей, что получилось найти некогда на захваченном корабле торговца, ставшего пиратом.

— Прими, матушка. Знайте с отцом, что я уважаю и люблю вас. Но так сложилось, что должен я честь свою отстоять. Не будет этого, меня застрелят, как утку. Но я твоей крови, отец, я не могу терпеть унижения, — сказал я.

— Займешь мой второй дом. Там разместятся большая часть твоих людей. И да рассудят вас боги завтра по утру, — сказал отец, когда мать с новой силой стала плакать.

Константинополь

29 августа 530 года.

Две женщины стояли на террасе галереи Дафны Большого Императорского дворца в Константинополе. Их лёгкие, просвечивающиеся, туники развевались под порывами ветра, врывающегося в покои императора Юстиниана с моря.

Две женщины с идеальными телами, которых вожделеют почти все мужчины, стоит лишь увидеть столь совершенную красоту. Они были демоницами в ангельском обличье. И даже сейчас дразнили императорских букеллариев одним своим видом.

Но, как бы ни старалась Антонина, жена дуки Месопотамии Флавия Велизария, выглядеть эффектнее подруги — императрицы Феодоры, — это никак не получалось.

Императрица Феодора — это слом всех понятий о том, что римские патриции — какие-то «другие люди», Богом которым уготовано быть красивее, статнее, образованнее. Они, дескать, всегда благородные поведением. Выросшая в конюшнях ипподрома, имея крайне предосудительное прошлое, Феодора стала поистине величественной женщиной, с которой не мог сравниться никто.

Красота Феодоры поражала. Тёмные пышные волосы, лоснящимся каскадом спадающие ниже плеч. Упругая, высокая грудь императрицы была не менее острой, чем её природный дар — острота ума. И дело было уже не в красоте — а в самой женщине, ее железном характере. Решительная, властолюбивая, она всегда знала, как поступить. Или, точнее, чувствовала, что нужно сделать, чтобы её муж — император — становился поистине великим.

На террасе, кроме двух красивейших женщин империи и трёх охранников-букеллариев, был ещё один человек. Перед ним эти женщины и вовсе ходили обнажёнными, а порой так и дразнили. Главный евнух империи Нарсес уже привык к таким шалостям подруг. Бывало, Феодора могла пройти в термы, примыкавшие ко дворцу, и предстать перед мужчинами в своём первозданном виде. И этот образ потом еще долго будоражил сознание мужчин.

Так что влюблённых в Феодору было, может быть, не меньше, чем тех, кто ненавидел её за красоту, за то, что выскочка, что дочь младшего конюха на Ипподроме.

— Что там за история, дорогая моя, с гунном Сенакасом? — поправив, будто случайно, выпавшую грудь и заставив сразу трёх охранников сглотнуть слюну, спросила Феодора.

— Недостойна твоих ушей такая мелочь, дорогая подруга, — Антонина будто отмахнулась и взяла виноградину на высоком столике, что стоял радом с женщинами.

Феодора резко мотнула головой, задела волосами, пропитанными благовониями, лицо Антонины.

— Дозволь мне самой решать, что для моих ушей благо, — жёстко сказала императрица.

Потом она лукаво улыбнулась, провела кончиком указательного пальца по щеке подруги и уже елейным голоском объяснила, почему гневается:

— Твои интриги, Антонина, вышли за рамки одной фемы. Мало того, что некий склавин Андрей, явно участвующий в подстроенных тобой хитросплетениях, по дороге к склавинам через Понтийское море напал на одного достопочтенного торговца. Так ещё и гунны запрашивают у императора дозволения направиться набегом на склавинские племена. Все по той же причине, что задето их самолюбие. А склавины пока были мирными: уже давно не пробовали пересекать Дунай и нападать на наши земли. Вот к чему приводят до конца не продуманные интриги. Или ты сомневалась, что я оставлю твоего мужа дукой Месопотамии? Зачем все было усложнять?

Голос Феодоры был елейным — таким, каким она могла уложить под себя или на себя любого мужчину. Но Антонина не обманывалась: если подруга завела подобный разговор, значит, она недовольна. А недовольство императрицы может дорого стоить — если не самой Антонине, то через неё мужу, Велизарию.

— Да не беспокойся ты так. Управителем Месопотамии твоему мужу не быть. Оно и не нужно. Но он герой, и пока такой герой полезен парфинородному супругу моему. Так что уже на днях вас будут ждать в Восьмиугольном зале для чествования, — сказала императрица.

Молчала Феодора. Ни звука не произносила Антонина. Первая ждала реакции, вторая размышляла: что хорошо, а что плохо.

Понятно: гуннам, скорее всего, разрешат набег на склавинские земли. И то, как дальше сложится судьба Антонины и Велизария, во многом зависит от успехов гуннов.

Пока события происходят за пределами империи, то никто не станет обвинять Антонину и ее мужа будь в чем. Но если склавины, что вряд ли, но отобьются, да в ответ нападут на приграничные земли империи… Вот тогда нужно искать виноватых. Они уже сейчас назначены, на что намекнула Феодора.

Империи же нужно много рабов. Тем более, что верстать в рабство христиан считается неправильным. Начинаются грандиозные стройки. Уже заложен фундамент под собор Святой Софии, и для его строительства нужно не менее двух тысяч рабов. Уже начали перестраивать некоторые здания Большого Константиновского дворца.

Империи нужна рабочая сила, должное количество сильных гребцов на галеры. И одной лишь войной с персами — пусть даже удачной — эти проблемы не решить.

— А он хорош? — неожиданно для Антонины спросила Феодора.

— О ком ты говоришь, моя дорогая подруга? — жена полководца, действительно, не сразу поняла, кого имеет в виду императрица.

— Я хорошо тебя знаю. И мы неплохо проводили время с другими мужчинами, пока я не нашла тебе достойного и перспективного мужа. Я знаю, как ты реагируешь на хорошего жеребца. Тот склавин — он хорош? Почему при упоминании его у тебя дёргается левый глаз? — не поворачиваясь и продолжая любоваться морем, спросила Феодора.

— Я не знаю, что тебе ответить… — выигрывая время, сказала Антонина.

— Мне ещё раз повторить вопрос? Ты сегодня медленно думаешь. Пребывание в крепости в Месопотамии не пошло тебе на пользу, — уже не елейно, без игры, с металлом в голосе сказала Феодора.

Антонина молчала: она искренне испугалась. Если императрица злится — недолго дождаться и отделения головы с плеч. Может даже и заживо быть зажаренными в чреве металлического быка. Что скажет Феодора, то исполнит Юстиниан.

— Я не знаю, что тебе ответить, госпожа, — Антонина перешла на официальный тон. — Но в нём есть какая-то загадка, которая не даёт мне забыть этого склавина.

— Подробней! — потребовала императрица.

Феодора посмотрела на букеллариев, продолжавших пожирать её похотливыми глазами. Ещё минуту назад это забавляло. Теперь же нет. Раздражало.

— Нарсес, сам выйди вон и забери этих… — Феодора указала рукой на телохранителей.

Она хотела их оскорбить — и из уст бывшей проститутки, а ныне императрицы Восточной Римской империи, бранные слова звучали бы легко. Но Феодора прекрасно понимала, как происходят дворцовые перевороты и как быстро одни парфенородные сменяют других. Противников у приёмного сына — неродного, но занявшего престол — хватало. С телохранителями нужно дружить. И даже иногда показывать грудь, а после посылать одну из своих служанок, чтобы она избавила воинов от сексуального напряжения. Чтобы они и думать забыли строить заговоры, а ценили, что получают.

— Разве ты не поняла, Антонина, подруга моя, — с явным ёрничаньем продолжила Феодора. — Гунны запросили у моего мужа разрешение совершить несколько набегов на склавинов. Твоя интрига с этим Андреем может привести к тому, что склавины объединятся и совершат очередной набег на империю. Славяне сейчас не в ссоре: нам пока не удалось натравить антов на склавинов. И болгары не особо свирепствуют, не требуют большой дани со славян. Сможет ли твой муж, способен ли Велизарий, выигравший лишь одно своё сражение, остановить масштабный набег славянских племён? Вот о чём я думаю. А не чувствую. Я смотрю сильно вперед.

Феодора, только что наседавшая на Антонину, заставившая её согнуться, — хотя жена Велизария была чуть ли не на полголовы выше подруги, — выпрямилась и вновь явила лучезарную улыбку.

— Ну же, моя дорогая. Расскажи мне о нём. Ведь я даже его не знаю, но у меня складывается ощущение, что у склавинов может появиться сильный лидер. А ещё, как мне сообщили, он увёз с собой тысячу, может и больше, хороших доспехов, в том числе взятых у бессмертных. Это преувеличение. Но все же… Склавины и без того умеют воевать, но делают это почти обнажёнными. А что будет, если они облачатся в броню? Какой он, Андрес?

Антонина быстро пришла в себя. Она дружила с Феодорой странной дружбой ещё с тех времён, когда бывшая проститутка и актриса цирка была лишь подругой приёмного сына императора Юстина.

— Он мудр. Он знает греческий. Когда я собиралась говорить на латинском, он отвечал нам, давая понять, что всё понимает. Он держался так, словно был патрицием. Он силён, красив, высок. Видно, что в нём сочетаются природный ум, приобретённое образование и одновременно необузданность и дикость варваров…

— Всё, хватит. Я начинаю возбуждаться. А мой муж сегодня пребывает в тоске, никак мне не поможет в этом: выбрал себе новую подругу — римское неразбавленное вино, — усмехнулась Феодора. — Два дня с этой подругой в обнимку спать будет. Давно он уже так не расслаблялся.

Усмешка императрицы была лишь проявлением её светскости — того качества, которое бывшая проститутка пестовала в себе долгие годы.

Но на самом деле Феодора задумалась. Всё может быть. Как и вокруг почти каждого императора или высшего сановника империи ходили слухи, что предыдущий василевс, Юстин, имел внебрачных детей — не признанных, но будто бы воспитанных где-то на стороне.

Бывало и так: в какой-то знатной семье вдруг появляется ребёнок. Матрона сановника, казалось, и беременной не была — и вдруг… семья объявляет, что обзавелась наследником.

Но тогда непонятно, почему, если Андрей и правда «из тех», он оказался среди дикарей.

— Дорогая, — подумав, соблазнительно прикусив нижнюю губу, сказала величественная императрица. — Разузнай для меня, у кого из вельмож империи рождались сыновья в год, что и Адрес родился, а потом эти сыновья исчезали. Особенно обрати внимание на тех, кто пропал во время последнего набега склавинов. В те времена они как раз тревожили наши границы.

— Не думаешь ли ты, дорогая подруга, что он может быть отпрыском патриция? Или даже сыном твоего тестя? — удивилась Антонина.

— Назови мне причину, по которой я не должна это проверить! Или назови мне тех варваров, которые знают и греческий, и латынь, да ещё умеют держать себя на людях! — сказала Феодора.

Внутренне Антонина даже возрадовалась. Как же тяготило её то, что ей поистине приглянулся этот склавин, и она то и дело вспоминает о нём. Неприлично думать о грязном варваре. А если Андрей — сын кого-нибудь из знатного римского семейства, это многое объясняет.

— Но как же его светлые волосы? — вспомнила Антонина примечательную деталь.

— А как тебе рыжие Комнины? Тоже удивительно. В нашей империи нынче столько пороков, что скоро римляне сами на себя не будут похожи, — сказала Феодора так, будто только она одна радеет за моральный облик ромейских мужчин и женщин.

— А нынче предлагаю тебе в термы сходить. Оттуда выгонят сегодня всех мужей. Но я хочу быть чистой и выпить вина, — сказала Феодора.

От автора:

У Кирова большие скидки на все завершённые циклы — https://author.today/u/nkirov92/works

Всего один день