Грехи записала, а раскаяния нет... Книга об исповеди и покаянии

Исповедь в Китаевской пустыни, скиту Киево-Печерской лавры

В бумагах преподобного Амвросия Оптинского была найдена рукопись с исповедью. Впервые ее напечатали в 1911 году в дополненном издании знаменитых «Откровенных рассказов странника духовному своему отцу». Предисловие к этому изданию написал Преосвященнейший Никон, епископ Вологодский, издатель «Троицких листков». Автор рукописи неизвестен, как, впрочем, неизвестен и сам автор «Откровенных рассказов» (см.: Архимандрит Михаил (Козлов). Записки и письма. Издание подготовил И. В. Басин. М.: Богородице-Рождественский Бобренев монастырь, 1996.)

Китаевская пустынь, о которой упоминается в рукописи и в которую пришел на исповедь странник, была тогда скитом Киево-Печерской лавры, здесь подвизались многие подвижники. Преподобный Досифей († 25 сентября 1777 г.; память 8 октября н. ст.), к нему во время своего паломничества в Киев приходил Прохор Мошнин, будущий великий старец Серафим Саровский, услышавший пророческое указание подвизаться в Сарове. Преподобный Феофил Киевский (1788 † 28 октября 1853 г.; память 10 ноября н. ст.), принявший на себя подвиг юродства, стяжавший дар прозорливости. В числе братии Китаева временно состоял Христа ради юродивый преподобный Паисий Киевский (Яроцкий, † 1893 г.).

Вот что пишет странник о посещении им Китаевской пустыни:

«На другой день, с помощью Божией, пришел я в Киев. Первое и главное желание мое было — поговеть, исповедаться и причаститься Святых Таин Христовых в этом благодатном месте, а потому я и остановился поближе к угодникам Божиим, чтобы удобнее было ходить в храм Божий. Меня принял в свою хижину добрый старый казак, и, так как он жил одиноко, мне у него было спокойно и безмолвно.

Всю неделю я готовился к исповеди, мне хотелось как можно подробней исповедаться. Я и начал от юности вспоминать и перебирать все грехи: что вспомню, записывал. Так написал я длинный листок.

Услышал я, что за семь верст от Киева, в Китаевской пустыни, есть духовник подвижнической жизни, весьма мудрый и благоразумный, кто ни побывает у него на духу, приходит в чувство умиления и возвращается со спасительным наставлением и легкостью в душе.

Это очень меня порадовало, и я немедленно пошел к нему.

Посоветовавшись и побеседовав с ним, я подал свой листок на рассмотрение. Прочитав его, духовник сказал:

— Ты, любезный друг, написал много пустого. Выслушай: 1) не должно на исповеди произносить тех грехов, в которых ты прежде каялся, был разрешен и не повторял их, а иначе это будет недоверчивость к силе таинства Исповедания; 2) не должно вспоминать других лиц, соприкосновенных к грехам твоим, а только себя осуждай; 3) святые отцы запрещают произносить грехи со всеми подробностями, а признаваться в них следует вообще, чтобы частным разбором не возбуждать соблазна в себе и в духовнике; 4) ты пришел каяться, а не каешься в том, что не умеешь каяться, то есть хладно и небрежно приносишь покаяние; 5) мелочи ты все перечел, а самое главное опустил из вида, не объявил самых тяжких грехов, не сознал и не записал, что ты не любишь Бога, ненавидишь ближнего, не веруешь слову Божию и преисполнен гордостью и честолюбием. В этих четырех грехах вмещается вся бездна зла и всё наше душевное развращение. Они — главные корни, от которых происходят все отростки наших грехопадений.

Услышав это, я удивился и возразил:

— Помилуйте, преподобный батюшка, как же можно не любить Бога, Создателя и Покровителя нашего! Чему же и верить, как не слову Божию, в нем все истинно и свято. А каждому ближнему я желаю добра, да и за что же мне его ненавидеть? Гордиться же мне нечем: кроме бесчисленных грехов моих, я ничего похвального не имею. И куда мне по моей бедности и болезням сластолюбствовать и похотствовать? Конечно, если бы я был образованный или богатый, то, конечно, был бы виноват против сказанного вами.

— Жалко, любезный, что ты мало понял, что я тебе объяснил. Чтобы скорее вразумить тебя, вот дам тебе списочек, по которому я и сам всегда исповедаюсь. Прочти и ты ясно увидишь точные доказательства всего того, что я тебе сейчас говорил.

Духовник подал мне списочек, и я стал читать его.

Исповедь внутреннего человека, ведущая к смирению

Внимательно взирая на себя и наблюдая за внутренним состоянием, я уверился, что не люблю Бога, не имею любви к ближнему, не верю ничему религиозному и преисполнен гордостью и сластолюбием. Все это я действительно нашел в себе после подробного рассмотрения своих чувств и поступков, как-то:

Я не люблю Бога. Ибо если бы я любил Его, то непрестанно размышлял бы о Нем с сердечным удовольствием, каждая мысль о Боге доставляла бы мне отрадное наслаждение. Напротив, я гораздо чаще и охотнее размышляю о житейском, а помышление о Боге составляет для меня труд и сухость. Если бы я любил Его, то собеседование с Ним через молитву питало бы меня, наслаждало и влекло к непрерывному общению с Ним. Напротив, я не только не наслаждаюсь молитвой, но молясь, чувствую труд, борюсь с неохотой, ленюсь и готов поскорее заняться чем-нибудь другим, маловажным, чтобы только сократить молитву. В пустых делах время летит неприметно, а при занятии Богом, при поставлении себя в Его присутствие, каждый час мне кажется годом. Если кто-то кого-то любит, то в течение дня беспрестанно о нем мыслит, воображает его, заботится о нем и при всех занятиях любимый человек не выходит из мыслей; а я едва ли выделяю и один час в день, чтобы глубоко погрузиться в размышление о Боге и воспламенить себя в Его любви, а двадцать три часа охотно приношу ревностные жертвы страстным моим идолам!… В разговорах о предметах суетных, низких для духа, я бодр и чувствую удовольствие, а при рассуждении о Боге я сух, скучлив и ленив. Если же невольно бываю увлечен другими к беседе божественной, то стараюсь скорее переходить к темам, льстящим моим страстям. Неутомимо любопытствую о новостях, гражданских постановлениях, политических происшествиях. Жадно ищу удовлетворения моей любознательности в науках светских, художествах, приобретениях, а поучение в Законе Господнем, в познании о Боге, религии не впечатляет меня, не питает души моей, и я это считаю не только несущественным занятием христианина, но как бы сторонним и побочным предметом, каким я должен заниматься лишь в свободное время, на досуге. Кратко сказать, любовь к Богу познается по исполнению Его заповедей: Если любите Меня, соблюдите Мои заповеди, — говорит Господь Иисус Христос (Ин. 14, 15), а я заповедей Его не только не соблюдаю, но даже и не стараюсь этого делать. Отсюда следует заключить, что я не люблю Бога. Это утверждает и Василий Великий, говоря: «Доказательством, что человек не любит Бога и Христа Его есть то, что он не соблюдает заповедей Его» (Нравственные правила, 3).

Я не имею любви к ближнему. Ибо не только не могу решиться для ближнего положить душу мою (по Евангелию), но даже и не пожертвую моей честью, благом и спокойствием. Если бы я любил его по евангельской заповеди, как самого себя, то несчастье ближнего поражало бы и меня, благополучие его приводило бы и меня в восхищение. А я, напротив, с любопытством выслушиваю несчастные повести о ближнем, не сокрушаюсь, а бываю равнодушным или, что еще преступнее, нахожу как бы удовольствие в этом и худые поступки брата моего не покрываю любовью, но с осуждением их разглашаю. Благосостояние, честь и счастье его не восхищают меня, как собственные, совершенно, как все чуждое, не производят во мне радостного чувства, а возбуждают как бы зависть или презрение.

Я не верю ничему религиозному. Ни бессмертию, ни Евангелию. Если бы я был твердо убежден и несомненно верил, что за гробом есть жизнь вечная с возмездием за дела земные, то я беспрестанно размышлял бы об этом. Сама мысль о бессмертии ужасала бы меня, и я проводил бы жизнь как пришелец, готовящийся вступить в свое отечество. Напротив, я и не думаю о вечности, и конец настоящей жизни почитаю как бы пределом моего существования. Тайная мысль гнездится во мне: кто знает, что будет после смерти? Если и говорю, что верю бессмертию, то говорю только по разуму, а сердце мое далеко отстоит от твердого убеждения в этом, о чем свидетельствуют поступки мои и постоянная забота о благоустройстве чувственной жизни. Когда бы Святое Евангелие, как Слово Божие, было с верой принято в мое сердце, я бы беспрестанно занимался им, изучал бы его, наслаждался бы им и с глубоким благоговением даже взирал бы на него. Премудрость, благость и любовь, в нем сокрытые, приводили бы меня в восхищение. Я бы наслаждался поучением в Законе Божием день и ночь, питался им, как повседневной пищей, и сердечно стремился к исполнению его правил. Ничто земное не могло бы отклонить меня от этого. Напротив, если я изредка и читаю или слушаю Слово Божие, то и то или по необходимости, или по любознательности и при этом, не входя в глубочайшее внимание, чувствую сухость, незанимательность и, как бы обыкновенное чтение, оставляю без всякого плода и охотно готов заменить его чтением светским, в котором нахожу больше удовольствия, больше новых занимательных предметов.

Я преисполнен гордости и чувственного себялюбия. Все поступки мои это подтверждают: видя в себе доброе, желаю поставить его на вид или превозношусь им перед другими, или внутренне любуюсь собой; хотя и показываю наружное смирение, но приписываю все своим силам и почитаю себя превосходнейшим других или, по крайней мере, не худшим. Если замечу в себе порок, стараюсь извинить его, покрыть личиной необходимости или невинности. Сержусь на не уважающих меня, называя их не умеющими ценить людей. Дарованиями тщеславлюсь, неудачи в предприятиях считаю для себя оскорбительными, ропщу и радуюсь несчастью врагов моих. Если и стремлюсь к чему-либо доброму, то имею целью или похвалу, или своекорыстие духовное, или светское утешение. Словом, я непрестанно творю из себя кумира, которому непрерывно служу, ища во всем услаждений чувственных и пищи для сластолюбивых моих страстей и похотей.

Из всего перечисленного я вижу себя гордым, любодейным, неверующим, нелюбящим Бога и ненавидящим ближнего. Какое состояние может быть греховнее? Состояние духов тьмы лучше моего положения: они хотя не любят Бога, ненавидят человека, живут и питаются гордостью, но, по крайней мере, веруют, трепещут от веры. А я? Может ли быть участь бедственнее той, которая предстоит мне? И за что строже и наказательнее будет определение суда, как не за такую невнимательность и безрассудную жизнь, которую я сознаю в себе!…»

Прочитав данное мне духовником исповедание, я ужаснулся и подумал: «Боже мой, какие страшные кроются во мне грехи, и до сих пор я их не замечал!» Итак, желание очистить их заставило меня просить наставления у этого великого отца духовного, как, познав причины всех зол, найти способ к исправлению. Вот он и начал мне толковать.

— Видишь ли, любезный брат, причина нелюбви к Богу есть неверие, причина неверия — неубеждение, а причина неубеждения есть неискание светлых истинных познаний, нерадение о просвещении духовном. Словом сказать: не веря, нельзя любить, не убедясь, нельзя верить. А чтобы убедиться, необходимо снискать полные и обстоятельные познания предположенного предмета, посредством размышлений, изучения Слова Божия и опытных наблюдений, возбудить в душе жажду и вожделение или, как иные выражаются, «удивление», которое производит неутолимое желание ближе и совершеннее познавать вещи, глубже проникать в свойства предмета.

Один духовный писатель рассуждает об этом так: «Любовь, — говорит он, — обыкновенно развивается познанием, и чем больше будет глубины и пространства в познании, тем больше будет любви и тем удобнее размягчается душа и располагается к любви Божественной, прилежно рассматривая самое пресовершеннейшее и преизящнейшее существо Божие и беспредельную Его любовь к человекам».

— Вот теперь видишь, что причина прочитанных тобой грехов есть леность к мышлению о духовных предметах, погашающая чувство потребности этого. Если ты желаешь узнать, как победить такое зло, то всемерно старайся о просвещении духовном, достигай его прилежным занятием Словом Божиим, учениями святых отцов — размышлениями и духовными советами или беседами с мудрыми о Христе. Ах, любезный брат, сколько бедствий встречаем мы от того, что ленимся просвещать душу нашу словом истины, не поучаемся в Законе Господнем день и ночь и не молимся о том прилежно и неотступно! А от этого и внутренний человек наш и голоден и холоден, и истощен, не имея силы к бодрому шествию путем правды к спасению. Итак, чтобы воспользоваться этими средствами, решимся, возлюбленный, как можно чаще наполнять ум свой размышлениями о предметах небесных, и любовь, излиянная свыше на сердца наша, разовьется и воспламенится в нас. Будем вместе с этим как можно чаще молиться, ибо молитва — главнейший способ и сильнейшее средство к нашему обновлению и преуспеянию. Будем молиться, взывая так, как учит Святая Церковь: «Господи, сподоби мя ныне возлюбите Тя, якоже иногда возлюбих той самый грех!»