Грехи записала, а раскаяния нет... Книга об исповеди и покаянии

Исповедь у духовника Киево-Печерской лавры иеросхимонаха Николая (Цариковского)

Иеросхимонах Николай (в миру — Василий Цариковский, 1829–1899) был духовником Киево-Печерского монастыря. Поступив в обитель в четырнадцать лет (после смерти родителей он был взят под надзор своим родным дядей, монахом Киево-Печерской лавры отцом Израилем), он в пятьдесят четыре года был облечен в великую схиму и определен на должность штатного духовника лаврского. В жизнеописании отца Николая объясняется, на какую должность он был определен: «Быть братским духовником в столь великой обители — значит быть духовным руководителем множества людей, ищущих спасения и наставления на пути к высшему духовному совершенству. Братский духовник должен воспринимать от мантии, то есть быть духовным отцом постригаемых в иночество, и вследствие этого всегдашним ответственным перед Богом и Церковью, бдительным наставником — пастырем их, на обязанности которого лежит духовное воспитание и охрана своих духовных чад, да не погибнет кто-либо из них. К братскому духовнику обители притекают на исповедь и весьма многочисленные иноки — старцы и мужи, воспринятые от мантии другими старцами, прожившие в обители многие годы, и еще более многочисленные — юноши и отроки, послушники, недавно или вновь поступившие в обитель и только начинающие идти тесным путем иноческого жития. Одной из обязанностей братского духовника является принятие на исповедь и неисчислимого множества посторонних посетителей Лавры — паломников-богомольцев, местных, городских, незнатных и сановных, и пришельцев со всех концов необъятной России, а также и ставленников — кандидатов священства, перед посвящением их в сан. Богомольцы-паломники стремятся за многие тысячи верст в обители для того, чтобы, поклонившись святыням, поисповедоваться, или побеседовать, или даже получить только благословение у святого старца-схимника. И вот духовник братский, верный своему долгу, должен всех и всякого, желающего быть у него, принять временне и безвременне, снисходя к немощи братии или обстоятельствам паломников, не могущих, например, пробыть в обители более известного срока. При этом необходимо принять всех подобающим образом, сообразно с достоинством каждого, чтоб не оскорбить их возвышенных чувств и понятий о схимнике-духовнике, ибо справедливость требует сказать, что чувствительность паломников, особенно интеллигентных, бывает в этом отношении крайне тонкой. Многие из них соблазняются даже самыми незначительными к этому поводами. Всех и всякого приходящего братский духовник должен утешить мудро предложенным утешением веры, если нужно, вразумить, обличить, пробудить у одного спящую совесть, у другого умирить, успокоить мятущуюся. Вообще всем оказать сообразную нужде и духовному настроению действенную помощь, особенно же дать доброе направление духовной жизни и предохранить от вредных уклонений направо или налево — разрешить недоумения и «искушения» своих чад духовных, иноков обители, начинающих идти или уже идущих этой стезей к спасению вечному».

Отец Николай всегда, за весьма редкими исключениями, например по случаю болезни, ежедневно и утром и вечером присутствовал на богослужении в Братском больничном храме, что над Никольским монастырем. Приходил он заблаговременно, до начала служб церковных, опасаясь, как он однажды высказал, соблазнить братию своим поздним приходом в святой храм. А к Божественной литургии (ранней) он приходил в четыре или пять часов утра, почти за час или полтора до ее начала, особенно когда сам совершал Божественную литургию. Поступал он так для того, чтобы без всякой торопливости все совершать благообразно и по чину, а главное, чтобы успеть помянуть всех своих многочисленных духовных чад, и тех, кто заповедал ему молиться о них. Ежедневно, придя так рано к литургии, он прочитывал у жертвенников все помянники, а очередной иеромонах или сам же батюшка, когда служил, вынимал частицы о живых и умерших…

После подвига молитвенного в храме за ранней литургией начинались для отца Николая ежедневные труды в исполнении своего послушания.

С самого раннего утра люди толпились у двери, ведущей в келью батюшки, в ожидании, когда она откроется, и отец Николай начнет прием на исповедь и для преподания благословения и наставления. Батюшка, придя домой из церкви, не отдыхая и не вкушая пищи, начинал принимать богомольцев.

Двери открывал келейник отец Иосия, и передняя комната кельи, которую, в своей добровольной простоте отец Николай называл «залой», быстро наполнялась пришедшими издалека паломниками и своими иноками, — чередными иеромонахами или иеродиаконами, монахами и послушниками. Все ожидали, когда батюшка их позовет в келью или сам выйдет к ним.

Наконец отец Николай выходил через комнату келейника — в скуфье, одетый сверх легкого подрясника в другой, короткий — до колен подрясник теплый, или зимой в теплую, на меху, еще более короткую — чуть ниже пояса — одежду, душегрейку…

Поздоровавшись с иноками и благословив их, батюшка переходил на другую половину «залы», где собирались богомольцы-миряне. Отец Николай иногда отделял в одну сторону тех, кто приходил только за благословением или наставлением, и говорил отдельно им наставление общее и сообразно нужде вопрошавших. Иногда же он, преподав всем благословение, возвращался в свою келью и, облачившись в мантию и епитрахиль, открывал дверь и приглашал всех войти. Когда все вошедшие размещались по кельи, батюшка предлагает свое поучение.

Обычно он начинал так:

«Перед исповедью я желаю сказать вам несколько слов на пользу души.

Во-первых, как только каждый из вас утром пробудится от сна, сейчас благодарите Бога за то, что еще оставлены на покаяние, и просите у Него помощи на труды послушания в течение всего дня. А затем, начиная всякое дело свое, призывайте Бога на помощь. Желаешь ли молиться, поститься, творить поклоны, работать, идти или ехать куда-либо, призывай Господа Бога, Божию Матерь и святых угодников Божиих и повторяй: «Господи, благослови и помоги мне грешному!» Ибо Сам Господь сказал: без Меня не можете делать ничего (Ин. 15, 5), то есть без Меня и Моей помощи не можете свято исполнять свои дела и даже подумать ни о чем истинно добром. А если кто скажет: я (сам) то и то сделаю, и не призовет Бога на помощь, то с ним силы и помощи Божией не будет. Тогда и диавол скажет свое «и я» и будет старания употреблять, чтобы противиться начатому тобой делу, с успехом вредить ему и достигнет того, что и молитва твоя будет в грех, и вообще все дела так осквернит, что они будут противны Богу, ибо ты на себя надеялся, а не на Бога, и творил их без Его помощи и защиты.

Во-вторых, никого не нужно бранить (ругать), а тем более проклинать, особенно же родители не должны делать этого по отношению к своим детям. От недоброго, злого материнского слова нередко иные дети умирают, другие всю жизнь болеют, третьи, вырастая, не повинуются ни отцу, ни матери, сами мучаются и других мучают. Какая-то сила действует на них через материнские слова. Если отец проклинает детей, то разоряет счастье их до половины, а если мать, то до основания. Также родители, а особенно матери, должны помнить, что они дадут на Страшном Суде ответ о детях. Господь спросит их тогда: «Я создал дитя, отдал тебе его для воспитания, дал тебе здоровье и все, что нужно было… где Мое создание?» Кто воспитывал детей и молился о них, тот скажет: «Господи, се аз и дети, ихже дал ми еси!». А кто бранил, проклинал, истреблял отравой детей, которые бы получили Царство Небесное, те будут ответ давать на Страшном Суде.

В-третьих, некоторые ходят к ворожеям, кланяются им, просят у них помощи. Диавол очень радуется, что христиане кланяются ему в лице ворожей и просят у него помощи через его слуг. Он записывает таких и, если кто, не покаявшись в этом на исповеди, умрет, то диавол скажет тогда Ангелу Хранителю: «Эта душа принадлежит мне: она оставила Бога, Божию Матерь и Церковь и просила помощи у меня», и увлечет такую душу в ад. Вот только и пользы людям от посещения ворожей, что диавол низринет их души в ад, если они не покаются на исповеди. Тяжесть греха от посещения ворожей особенно увеличивается от того, что посещающие их отвергаются от Бога. А между тем, Сам Господь никогда не отвергает нас, а напротив, всячески привлекает к Себе, поучает всегда и за всем потребным обращаться к Нему. Он ведь говорит: Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете, стучите, и откроют вам… и все, чего ни попросите в молитве с верою, получите (Мф.7, 7; 21, 22). И несмотря на это, посещающие ворожей не верят Богу, Который создал их, дал им душу и тело и все потребное, еще и Царствие Небесное обещал даровать им. Они Ему не доверяют и не просят Его, а идут к ворожеям, им кланяются, их просят и славу Божию через это отдают диаволу. Это есть мерзость перед Господом и прикрытое идолопоклонство.

В-четвертых, некоторые на исповеди утаивают грехи свои. Кто так делает, тому нет ни прощения, ни спасения. Подходит к Святой Чаше и вкушает Святые Таины в суд и во осуждение себе. От Чаши отходит более черным, чем был прежде. Сам Господь, зная нашу немощь, что человек после крещения не может остаться чистым и святым, дал покаяние и исповедь. Явившись апостолам после Своего Воскресения, дунул, и говорит им: примите Духа Святаго. Кому простите грехи, тому простятся; на ком оставите, на том останутся (Ин. 20, 22–23). Если кающийся на исповеди чистосердечно открывает все свои грехи, то иерей прощает и разрешает его, и Сам Господь прощает и разрешает. А кто утаивает грехи, тому нет ни прощения, ни разрешения, ни очищения, ни спасения, так как, приступая к причащению Святых Таин, вкушает их в осуждение себе. В случае же смерти диавол возьмет душу такого, как свой жребий, ибо никакая нечистота не явится перед Богом в блаженном Царствии Небесном.

Нам Бог сказал: в чем застану, в том и судить буду. Кого застанет в покаянии, тот получит Царствие Небесное и блаженство вечное, такое блаженство, какого, по словам апостола Павла, не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку (1 Кор. 2, 9). А кто загордится и не покается в этой жизни, умрет без покаяния и исповеди, тот получит не Царство Небесное, а наказание вечное, будет отлучен от Бога, рая, всего блаженства и вместе с диаволом будет ввержен в ад. А там огонь, который будет жечь без света, там червь, который будет есть тело, как колоду, — червь вечный и тело вечное. От этого всего будет происходить смрад. Тем смрадом нужно будет дышать и глотать его. Жажда будет такая, что хотя бы кто каплю воды дал, но никто не даст, ибо грешники отлучены от Бога. В аде один кричит, другой скрежещет зубами, иной проклинает всех, но друг друга они не видят, потому что находятся в бездне и тьме.

В-пятых, помните, что жизнь наша краткая и приготовительная. Всякий должен накапливать добрые дела. После смерти человек все оставит: и дома, и серебро, и все свои вещи. С ним пойдут лишь добрые дела и злые. В зле содеянном — заблаговременно кайтесь, а добрые дела собирайте для вечности.

В-шестых, помните также, что нужно ходить в церковь и молиться Господу Богу, Божией Матери и угодникам. Каждый должен и сам за себя молиться, и просить о себе молитв у священника, а также и о священнике молиться. А без Церкви и священников, нельзя спастись человеку, как на море без корабля и кормчего. Священник есть посредник между Богом и людьми, а глава Церкви — Христос. Кто ходит в церковь, молится Богу, Божией Матери и угодникам Божиим, но случается, что часто грешит и по правосудию Божию должен быть строго наказан, но за молитвы к Богу и Его угодникам еще оставляется на покаяние.

В-седьмых, знайте, что наша брань с диаволом за Царствие Небесное продолжится до окончания нашей жизни. Диавол как дух, сверженный с неба за гордость и непослушание Богу, позавидовал прародителям нашим — Адаму и Еве и, обольстив их, ввел в гордость и непослушание Богу и тем лишил рая. Так же он и теперь преследует людей, особенно православных. Своей лестью диавол всячески старается войти в душу (голову) человека. При помощи притворства скрывшись так, чтобы человек и не подозревал его, представляет ему разные прелести, разнообразные лица, скаредности, в соответствии с тем, какой кто страстью заражен в большей степени. Кто услаждается той или иной из возбужденных таким образом страстей, то диавол этим услаждением входит к человеку, как к своему дружку, соединяется с его душой, оскверняет ее, потом водворяется на его сердце и разжигает его на всякие скверные, греховные дела. Если являются у тебя на уме недобрые мысли — это есть диавольский приход, приступ. Тогда ты скажи диаволу: «не соглашаюсь с тобой», и не допускай себя услаждаться теми мыслями. Тогда твой Ангел Хранитель будет отгонять от тебя диавола, а Бог, за такое сопротивление врагу (диаволу), пошлет тебе отпущение грехов и награду: для тебя будет сплетаться неувядаемый венец славы. Поэтому, всячески старайся не допускать диавола до души, ибо она есть невеста Христова. Бог ее создал для того, чтобы она вечно Его славила и вечно радовалась перед Ним. Диавол все силы употребляет, чтобы ее осквернить, чтобы через это она лишена была Царствия Небесного и радости Божественной. А во время искушений нужно помнить (и не унывать), что за помыслы, всеваемые врагом в душу, еще нет осуждения человеку, ибо это вражеская брань. Только уже за услаждение помыслами и соизволение с диаволом на грех постигают человека осуждение от Бога и праведный Его гнев.

Когда призываете имя Божие, полагайте на себя крестное знамение. Старайтесь совершать его правильно: на челе, на персях, на правом и левом раменах (на лбу, груди, на правом и левом плече), чтобы и все тело чувствовало прикосновение руки, сложенной для крестного знамения. Тогда и тело освящается, и враг трепещет».

Это прекрасное в своей святой простоте поучение служило большей частью у батюшки первым средством приготовить пришедших к таинству Исповеди. Он произносил его довольно часто, ибо неленостно служил меньшей братии — богомольцам — словом назидания.

Какова была сила и действенность этого поучения, можно было заметить уже во время самого произнесения его. Многие богомольцы чуть не навзрыд плакали, слушая отца Николая. Слова его проникали в глубину их открытых духовно жаждущих душ.

После поучения начиналось у батюшки в собственном смысле уставное приготовление к исповеди, то есть чтение молитв к исповеди, этих удивительно дерзновенных молений пастыря Церкви Христовой о прощении согрешений пришедших к нему на исповедь…

Слава об отце Николае, как о великом, опытном духовном руководителе распространилась среди братии Лавры и далеко за ее пределами. Многие хотели иметь батюшку или своим духовным руководителем — старцем, или по исповедоваться у него. Несмотря на преклонный возраст и немощи, на изнеможение от трудов — поста и молитвы, не стесняемый и тем обстоятельством, что количество времени, имевшееся у него для приема на исповедь, далеко не соответствовало количеству желавших у него исповедоваться, приснопамятный батюшка отец Николай, по свидетельству всех чад своих духовных и живших у него келейников, никогда и никому не отказывал в исповеди и ничто не могло заставить его совершать чин святого таинства Покаяния с небрежением. Принимая пришедших на исповедь, было их много, только два или один, батюшка всегда (даже для одного кающегося) читал молитвы к исповеди. И вот что удивительно, читая в день одни и те же молитвы, может быть в десятый раз, он всегда произносил их, казалось, как бы впервые: внятно, раздельно, с одинаковым, всегда ему присущим, простым непоказным благоговением, с живым вниманием и интересом и даже углублением в смысл молитв, с глубоким, передававшимся и слушавшим чтение, миром и спокойствием душевным, с любовью к Богу и к кающимся, с пастырским достоинством, но и с сокрушением сердечным, растворенным непоколебимым упованием. В его чтении звучало какое-то поразительное дерзновение молитвы доброго пастыря-отца о чадах, и потому давно наизусть выученные молитвы, отец Николай всегда произносил по книге.

Во время чтения молитв к исповеди, батюшка становился как-то особенно строгим и как бы недоступным, как бы отделялся от пришедших к нему и отходил духовно от них для молитвенной беседы с Богом. Чтение это было особенно сознательным, разумным, строго выразительным и в нем обнаруживалась украшавшая отца Николая «старческая» мудрость и знание сердца человеческого. На слушавших оно производило чрезвычайно сильное, неизгладимое впечатление: ибо в нем была сила благодатная, оно было совершаемо с властью, с Богопросвещенным, не колеблющимся помыслами сознанием Богодарованной власти пастырской — вязать и решать грехи. Произнесение отцом Николаем этих молитв вводило слушателей в чувство чистейшего сыновнего страха Божия.

Выразительность чтения батюшкой молитв к исповеди приобретала еще какой-то особенный вразумительный характер и силу влияния на души пришедших от того, что он умел и имел обыкновение произносить самые многозначащие слова и выражения молитв с логическим ударением на них: он несколько возвышал голос в известном месте и замедлял произнесение того или другого слова или выражения. Этим способом батюшка представлял совести каждого и благо великое, силу и важность таинства, и способ, каким оно совершается, то есть посредством слова, и возбуждал искреннее, без утайки грехов, покаяние. Он как бы передавал пришедшим на исповедь свое чувство и сознание вездеприсутствия Божия, надежды на Его милость безмерную и опасение иметь за утаенные грехи еще больший грех и выйти из духовной врачебницы неисцеленным.

В первой молитве «Боже, Спасителю наш» батюшка особенно подчеркивал слово «кающагося» («Сам и раба твоего кающагося (имярек) приими…»), произносил его всегда очень медленно, интонацией как бы вопрошая каждого пришедшего на исповедь, действительно ли он искренно кается и заслуживает того, чтобы Господь снова примирился с ним (кающимся), при условии его покаяния, намерения и обещания по мере сил исправить свою греховную жизнь на добродетельную.

Затем, батюшка делал ударение на слове «безмерна» («милость Твоя безмерна»), чтобы кающиеся возымели твердое упование на безмерную милость Божию, во имя которой они получают прощение грехов.

Во второй молитве: «Господи Иисусе Христе, Сыне Бога Живаго, Пастырю и Агнче», отец Николай делал особенно сильное ударение на словах: «яко человек плоть носяй и в мире живяй, от диавола прельстися», снова как бы ободряя кающихся в уповании Божия снисхождения к ним. Далее, делая ударение на выражении «словом разрешитися» («словом разрешитися благоволи»), давал понять внешний способ, образ разрешения пастырем кающихся от грехов: «словом» пастырским, и через это как бы требовал особенного внимания к этому слову. Наконец, произнося приводимые в молитве слова Господни о даровании апостолам и пастырям Церкви как их преемникам власти словом вязать и решать грехи, батюшка особенно подчеркивал слово «свяжете» («елика бо аще свяжете на земли») и давал кающимся почувствовать силу и благотворность власти пастырской.

После чтения молитв к исповеди батюшка, стоя в пол-оборота к кающимся, произносил следующее по чину приготовления к таинству Исповеди последнее, так сказать, предуведомление: «се, чада, Христос невидимо стоит». Какая удивительная, святая простота чувства живой веры и сознание важности совершающегося, глубочайшее смирение и мирное сознание своего достоинства пастырского слышались в произношении отцом Николаем этого предуведомления! Как естественно и трогательно говорил он и какое неотразимое впечатление производил на кающихся! Как глубоко, поразительно было иногда произнесение отцом Николаем, с ударением на слове «невидимо», предостережение: «се, чадо, Христос невидимо стоит»! Слово «стоит» батюшка всегда здесь выговаривал с малороссийским акцентом — «стоить», пользуясь и этим незначительным, по-видимому, средством для упрощения своей речи и сообщения ей большей выразительности и силы.

Страх, трепет и совершенное детское смирение охватывали души кающихся, уже вполне готовых перед лицом невидимо Стоящего принести искреннее покаяние. Продолжая далее читать предуведомление и приглашая кающихся к чистосердечному перед Богом исповеданию своих грехов, батюшка указывал всё новые и новые основания — побуждения для этого и нарочито подчеркивал выражения, в которых заключались эти побуждения. Замедляя чтение слова «свидетель» («аз же точию свидетель есмь»), отец Николай удивительно ясно определял перед кающимися свое значение как пастыря в деле их исповеди, облеченного властью быть свидетелем-посредником во вновь заключаемом ими, через покаяние и исповедь грехов, союзе-завете с Богом. «Ответственность за искренность покаяния и чистосердечие исповедания грехов всецело, — как бы говорил батюшка, — лежит на совести вашей, кающиеся, а я буду свидетельствовать на Страшном Суде только о тех грехах, которые вы мне исповедали, а за исповеданные и отпущенные иереем грехи душа уже не подлежит казни».

С такой старческой мудростью, приготовив пришедших на исповедь — одних возбудив от душевного усыпления обыденной жизни, других ободрив и утешив упованием милости Божией, — всех же утвердив в истинном страхе Божием и благоговении, батюшка отец Николай приступал к самой исповеди, сначала общей, а затем частной. Он вручал кому-нибудь из монашествующей братии книжицу и указывал читать вслух медленно и громко, так чтобы все слышали, повседневное исповедание грехов. Кающиеся должны были произносить за читающим, слово за словом, громко и отчетливо, это общее исповедание грехов. При этом отец Николай строго следил за каждым. Заметив, что кто-нибудь молчит, батюшка делал строгое замечание: «кажіть всі» и заставлял произносить все слова исповедания, говоря, что во время исповедания устного перед духовником человек освобождается от невидимых врагов и очищается от содеянных грехов.

После молитв и общего исповедания повседневных грехов (которое батюшка практиковал ради ускорения исповеди, чтобы каждый отдельно не повторял уже раз исповеданного и не задерживал других), все желающие исповедоваться, за исключением одного, выходили в «залу». Батюшка всегда исповедовал по одному человеку. [А об исповеди по нескольку человек сразу он выражался, что это вовсе не исповедь, а поругание ее, один только грех как для духовника, так и для пасомых, принуждаемых такой исповедью из ложного стыда скрывать свои грехи и не имеющих возможности через это искренно на духу покаяться.] Когда кающийся перечислял свои грехи, батюшка сидел на скамеечке у выдвигавшейся из стоявшего перед иконами шкафика- доски, заменявшей аналой. На ней обычно лежали крест и Евангелие. Кающийся же становился у креста и Евангелия на колени на толстый, для этого приготовленный, коврик, и склонялся под епитрахиль, которой батюшка покрывал его. Такое положение для себя и для кающегося отец Николай избирал, может быть, имея в виду немощь человеческую — и свою, и кающегося. Страдая отеками ног, он не в силах был исповедовать стоя. А может быть, батюшка считал такое положение духовника и кающегося не противоречащим духу исповеди, ибо кающемуся и просящему у Бога через иерея отпущения грехов своих прилично и естественно стоять во время исповеди на коленях. А пресвитеру Церкви Христовой, имеющему Богодарованную власть вязать и решать грехи, хотя и такому же, но освященному благодатью священства человеку, естественно в это время сидеть, а не стоять в знак своего достоинства и представительства церковного. Ведь подобное этому можно видеть во время совершения

Божественной литургии: при чтении Апостола священник, в знак своего пастырского достоинства, как учитель веры, сидит на пресвитерском сидении у горнего места. Можно думать, что батюшка отец Николай имел все это в виду, определяя для себя и для кающихся такое положение на исповеди. Ибо он, при всем глубочайшем смирении, держал свое пастырское достоинство высоко и учил этому и чад своих.

Начиная частную исповедь, батюшка спрашивал кающегося, не имеет ли он еще в чем-либо, кроме высказанного при исповедании общих грехов, покаяться? После этого следовало со стороны кающегося исповедание грехов, а со стороны батюшки терпеливейшее выслушивание исповеди.

Многие исповедующиеся у отца Николая вспоминают, с какой мудрой духовной любовью и снисходительностью он относился к своим духовным чадам! Какой строго правдивой и разумно милостивой, особенно на исповеди, была его любовь к своим чадам духовным! С какой деликатностью и нежностью, с какой непоколебимой о Господе верой в исправление кающегося относился батюшка к каждому без исключения своему духовному чаду! Отец Николай стоял на той ступени совершенства христианской любви, когда любовь, уподобляясь любви Божественной, всех и всё созданное Богом объемлет и духовно лобызает. Стоя на этой ступени любви, христианин, по примеру Господню, трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит (Мф. 12, 20), приходящего ко Мне не изгоню вон (Ин. 6, 37), не гнушается кающимся грешником, если будут грехи ваши, как багряное… как пурпур (Ис. 1, 18). На грешниках-то именно любовь эта и старается явить преизобилующую благодать Божию, которая и хочет являться там именно, где умножилось преступление (Рим. 5, 20). Но святая любовь эта и на лица не взирает: она бесстрастна и потому по-Божиему правдива, не знает лести и не заискивает перед имеющими какие-либо преимущества — духовного и мирского сана, высокого общественного положения и богатства или образования, хотя и воздает всем должное (см.: Рим. 8, 7). Вот поэтому-то для отца Николая все люди одинаково были равны перед Богом, всех приходивших он считал детьми Божиими по благодати и, по воле Божией, своими в Боге любезными духовными чадами, которых он ради Бога одинаково любил и ради Бога принимал к себе, чтобы приводить их к Богу.

Не стесняемый никакими обычными предвзятыми мнениями и понятиями — их не было у совершенно отрекшегося от мира и мирских похотей, — которые представляют в ложном свете все земное, батюшка относился ко всем без исключения одинаково просто, по духу веры и поэтому приобрел великий дар рассуждения, глубокого понимания человека во всех его обстоятельствах, состояниях и положениях житейских. Проникая в глубину души человека своей мудростью, батюшка всегда, а особенно на исповеди, говорил всем кающимся чистую правду о них. Но делал это так умно и осторожно, с такой свободной прямотой и независимостью и в то же время с такой добротой, искренностью и изящной деликатностью, нередко в форме шутки, невинной остроты или народной пословицы, что тот, к кому это относилось, как ни тяжело было слышать горькую правду, принимал слова отца Николая с полным миром душевным, которого батюшка никогда не мог поколебать в своих чадах. Сам исполненный мира душевного, он скорее мог и умел передавать его и чадам своим. Притом батюшка высказывал спасительные суждения по тому или иному вопросу только тогда, когда являлся к тому повод — вопрос или недоумение кающегося. Сам же он обычно человека не прерывал, только тогда, когда последний останавливался, умолкал, по необходимости спрашивал: «а еще что?», «больше ничего?»

После перечисления кающегося всех своих грехов батюшка произносил разрешительную молитву. Чтение этой молитвы было какое-то особенное, всегда проникнутое сознанием духовной богодарованной власти вязать и решать, любовью к Богу и ближнему. Своим любвеобильным сердцем, чувством всепрощения, так выразительно звучащим в тоне, батюшка как бы старался дать кающемуся почувствовать, что он, пастырь, духовник, лично прощает ему все исповеданные грехи и разрешает его от них и что, следовательно, согласно обетованию, и Сам Господь на Небе прощает и разрешает. Это сознательно-разумное чтение разрешительной молитвы с выражением личного святого чувства живой веры и любви (а не формально обрядовое, как часто бывает), производило в сердцах кающихся и живую, сознательную уверенность в том, что все исповеданные грехи действительно прощены Богом, по дару и власти Всесвятого Духа, совершающего через пастырей таинства Церкви Христовой. Искренно покаявшийся на исповеди человек, а перед батюшкой едва ли было возможно кому- либо оставаться неискренним, действительно уходил духовно новорожденным младенцем, как любил выражаться отец Николай, с примиренной, успокоенной совестью, с утешением духовным и умилением сердечным и с совершенной признательностью к самому батюшке как человеку Божию, с таким усердием и любовью совершающему силой Божией благодати дело спасения ближних. Нередко можно было видеть богомольцев, выходящих из кельи отца Николая в «залу» после исповеди, плачущими, и это были слезы истинного покаяния, тихой, мирной духовной отрады, воссиявшей в их сердцах на исповеди.