Грехи записала, а раскаяния нет... Книга об исповеди и покаянии

Служение в Парголовском храме протоиерея Бориса Николаевского (1884–1954) началось за месяц до октябрьской революции — Митрополит Петроградский Вениамин назначил отца Бориса настоятелем храма во имя святителя Иоасафа Белгородского в поселке Парголово (Михайловка) Петроградского уезда.

В этом храме отец Борис начал проводить духовные беседы, которые привлекали множество верующих. В храме он прослужил шестнадцать лет, а в 1933 году начались годы исповедничества: арест, ссылка в Алма-Ату, работа учителем в Новгороде, а все военное время — работа на уральском заводе. После войны, в 1946 году, к отцу Борису на Урал приехала дочь, и они вместе вернулись в Ленинград. В общей сложности отец Борис пробыл в ссылке тринадцать лет.

В Ленинграде до получения разрешения служить, отец Борис ходил в Преображенский собор как простой мирянин, а затем, получив разрешение, стал служить в Свято-Троицком храме в Лесном.

В этом храме отец Борис и прослужил до конца своей жизни, отдавая всего себя священническому служению и поддерживая в сердцах людей веру в трудное послевоенное время.

Вот как вспоминает о службах отца Бориса схимонахиня Евстафия, насельница Пюхтицкого монастыря:

«Проникновенное служение, причем слезное, проповеди, воскресные духовные беседы, исповедь, вызывающая глубокое покаяние, — все это меня захватило. Бывает, человек одарен каким-то одним талантом. Господь так щедро одарил батюшку столькими талантами! И дар молитвы, и дар слез, и дар слова, и дар вызывать покаяние. Все это он имел и нам давал, что ценно. С ним мы молились, с ним мы плакали, с ним мы каялись. Так, как было с ним, уже после него такого не было.

Он не читал, перечисляя по книжке заповеди. Каждый раз у него исповедь строилась по-разному, по-новому. Он раскрывал жизнь последовательно заповедям. На исповеди шла жизнь на кухне, в трамвае, на встречах, во взаимоотношениях людей. Здесь батюшка судья, судья грозный… Помню: лежишь ниц на полу, сознавая себя в аду… С таким страхом потом идешь на отпуст — и встретишь любовь и всепрощение… Расходятся грешники — и пол весь мокрый от слез…»

«Минуло пятьдесят три года с тех пор, как я пришла к отцу Борису, но все так ясно в памяти до мельчайших подробностей, — вспоминала Ариадна Александровна Ладыгина. — Была я прихожанкой Никольского собора. Батюшки хорошо меня знали, были приветливы, внимательны, один из них даже предложил быть его духовной дочерью. Но я по молодости лет подумала, что надо найти за городом старенького священника, покаяться ему во всех плохих поступках, тогда не стыдно будет и к знакомым батюшкам на исповедь ходить.

И вот подошла к нам с подругой в храме пожилая женщина (духовная дочь отца Бориса) и сказала: «Девочки, поезжайте в Лесной, там служит очень хороший батюшка, отец Борис». Я подумала, что съезжу разок, а потом вернусь к батюшкам в Никольский собор.

Приехали мы с подругой летним днем в Лесной, входим — храм почти пустой, две-три старушки по углам. Батюшка вышел кадить, роста небольшого, седой, в очках, головка набок (в войну 1914 года он служил священником на фронте и был ранен в шею). Посмотрел он на нас внимательно сквозь очки. Во время часов пошли мы на исповедь, кажется, больше никого и не было. Думая, что я больше батюшку никогда не увижу, рассказала ему все грехи искренне. Когда я закончила, он сказал: «Будьте моей духовной дочерью».

И я почувствовала, что никуда из этого храма не уйду.

В следующий раз батюшка дал совет записывать в тетрадку в конце дня все, в чем плохо поступила, и когда тетрадка будет заполнена, принести ему на прочтение. Я стала неукоснительно это выполнять. Батюшка после прочтения тетрадки возвращал ее с записями и указаниями. Он говорил, что это мне поможет следить за собой.

Каждое батюшкино слово было для меня законом.

В праздничные и воскресные дни собиралось много его духовных детей, и батюшке приходилось устраивать общие исповеди. Таких исповедей я больше никогда и нигде не слышала, хотя и бывала после его смерти в монастырях. Каялись не только мы, его дети, каялся и батюшка вместе с нами. Его голос, его слова пронизывали сердце, равнодушных не было. Сила его покаянной молитвы передавалась нам».

Своих духовных чад отец Борис всегда просил читать Иисусову молитву. Часто повторял: «Молитесь и спасайтесь — за вас молиться будет некому». Учил утром вставать и говорить: «Господи! Да будет сей день — днем милосердия Твоего».

Еще батюшка говорил:

«Когда человек поднимается по духовной лестнице, он замечает каждый мельчайший грех, как пятнышко на белоснежной скатерти».

«Какое самое короткое покаяние?.. Согрешил — не буду».

«Маленькие грехи даже страшнее, чем большие, так как о больших мы помним и каемся всю жизнь, а маленькие забываем, а они накапливаются и тяжелым грузом ложатся на душу человека. Нераскаянные мелкие грехи тяжелее одного большого и губят человека».

У нас на кладбище похоронена Зоя Михайловна Клементьева — педагог, ленинградка. Она рассказывала: «Зашла случайно в раскрытые двери храма (в пристройку), в это время батюшка вел исповедь. Встала, как вкопанная, не могла сдвинуться с места, и вышла из храма верующей».

Анастасия Михайловна Бодылева в своих воспоминаниях пишет, что незадолго до кончины, 15 августа 1954 года, отец Борис провел прощальную беседу. Он сказал: «Твердо надейтесь на прощение и горько, горько плачьте». А еще просил так молиться: «Когда священник произносит слова “Приимите, ядите, Сие есть Тело Мое…”, что хотите просите, тут Сам Господь, Он все слышит, и кайтесь в эти минуты, грехи свои говорите, не пропустите эти минуты». А когда будут петь «Тебе поем, Тебе благодарим…», помяните меня — живого или мертвого. И еще говорил: «Обо мне с чужими, не знающими меня, не говорите ни плохого, ни хорошего».

Исповедь, составленная протоиереем Борисом Николаевским

Я не верю ничему религиозному. Я не верю в бессмертие.

Как ни страшно сказать это, но это — так и есть. Если бы я был твердо убежден и несомненно верил, что за гробом есть жизнь вечная — с возмездием за дела земные, то я непрестанно размышлял бы об этом. Сама мысль о бессмертии ужасала бы меня, и я проводил бы земную жизнь, как странник — путешественник, которому нужно скоро вернуться в свое отечество.

А я и не думаю о вечности, и о конце жизни своей не думаю… Такая мысль гнездится во мне: «Кто знает, что будет за гробом?» Если говорю, что верю в жизнь загробную, то только по разуму, а сердце мое далеко от этого…

Ясно это из поступков моих: я постоянно забочусь об устройстве земной жизни: заботы о квартире, одежде, запасах пищи, денег, о хорошо оплачиваемой работе, о комфорте жизни — открыто свидетельствуют, что всё сказанное — правда, — пусть страшная, безрадостная правда, но все же правда!

Господи, пощади меня!

Я не верю в Евангелие.

Ты, Господи мой, заповедал: покайтесь и веруйте в Евангелие (Мк. 1, 15).

Я же… не умею уверовать… Когда бы Евангелие, как Слово Божие, было принято в мое сердце — я бы беспрестанно занимался Им, изучал бы Его, наслаждался бы Им, с глубочайшим благоговением и смотрел бы на Него.

Премудрость, благость и Любовь Божия, в Нем сокрытые, приводили бы меня в восхищение, я наслаждался бы поучением в Нем день и ночь. Питался бы Им, как ежедневной пищей и всем сердцем стремился бы к исполнению Его правил. И ничто земное не в силах бы было отклонить меня от Него.

А я?.. Книга Евангелие у меня есть, и не одна, но я не читаю ее…

Прочитаю газету, книгу, чаще всего совершенно мне не нужную, а иногда и вредную, возбуждающую страсти мои.

А Евангелие все лежит на столе, ожидая какого-то «удобного» времени… А будет ли это время?

… Голова седая, силы уходят, смерть за мной ходит, а я все чего-то жду…

Господи! Избави меня от этого неразумия, нерадения, забвения и окамененного нечувствия!…

Ты, Господи, заповедал веру живую, являемую и в мыслях и в делах моих (см.: Мк. 11, 22–26). Нет у меня такой веры, Господи! Читаю, говорю о вере, а сам я так далек от такой веры… И как мне хочется иметь эту веру!… Господи! Дай мне ее. Нигде, кроме, как у Тебя, я получить ее не могу!… Верую, Господи! помоги моему неверию! (Мк. 9, 24).

Я не люблю Бога.

Это страшно, но это так и есть.

Пощади меня, Господи!

Если бы я любил Бога, то непрестанно размышлял бы о Нём с радостью, сердечным удовольствием, каждая мысль о Господе доставляла бы мне отрадное наслаждение (ведь с какой радостью мы думаем о любимом человеке).

Напротив, я гораздо чаще и гораздо охотнее размышляю о житейском, а помышление о Боге составляет для меня труд и сухость… И я скорее стараюсь оставить такие мысли и перехожу на другое…

Если бы я любил Господа, то с какой радостью я стремился бы беседовать с Ним. (Как я рад всегда увидеться и поговорить с любимым человеком!…)

Беседа с Господом — это молитва.

Причем Господь совершенно определенно и ясно заповедал нам усердную, все учащаемую молитву.

Просите, и дано будет вам… (Мф. 7, 7).

Молиться и не унывать (Лк. 18, 1).

А я должен заставлять себя молиться, насиловать себя, ибо душа и сердце с радостью молиться не умеют, не хотят молиться.

И дремота нападает, спать хочется. Все тело болеть начинает, везде ломит, и все болит. А лень подсказывает: «оставь сегодня, в другой раз, сегодня устал, отдохни, полежи». Только стоит на самом деле оставить молитву — тотчас и сон и болезни исчезают, и я могу и час, и два просидеть и проболтать о каких-либо пустяках, или пролежать с книгой пустой и ничтожной и час, и два, и больше.

Если так прервать разговор с человеком, это считается непристойностью, грубым неприличным оскорблением собеседника, а если этот человек выше меня в общественном положении или старше по возрасту, то считается дерзостью дикой. Если мы прерываем беседу с Господом — молитву, то какое страшное оскорбление Великому Отцу Небесному, Творцу, Промыслителю и Судии! Как горько тоскует Ангел Хранитель и как радуется лукавый враг наш, видя такую дерзость нашу!

И мы — все ещё живы, ещё Господь терпит и жалеет нас, хотя за дерзость такую сразу уничтожить бы надо!… Если я кого люблю, то беспрестанно думаю о нем. При всех занятиях любимый друг не выходит из головы моей, воображаю его, мечтаю о встрече с ним. А в продолжение дня едва ли час один выделяю для мысли о Боге, чтобы погрузиться в размышление о Нем, воспламенить себя любовью к Нему. Я двадцать три часа в сутки усердно служу своим идолам… О чем угодно размышляю, только не о Боге, не о душе, не о спасении своем.

Мало того, такое размышление, такую заботу, считаю чем-то несущественным, маловажным, побочным занятием моим, которым я должен заниматься разве только «на досуге», когда со священником встречусь, или на беседе в воскресенье.

А дни, недели, годы летят, листки с календаря жизни моей отрываются быстробыстро…

А там — суд и…

… Иди от Меня, проклятый…

… Кто любит Мя, тот соблюдет слово Мое… (Ин. 14, 23).

… Нелюбящий Меня не соблюдает слов Моих (Ин. 14, 24).... Кто не пребудет во Мне, извергнется вон (Ин. 15, 6).

… Если заповеди Мои соблюдете, пребудете в любви Моей (Ин. 15, 10).

Как страшно слышать все это мне, тяжкому грешнику! Выходит — я никогда не любил и сейчас не люблю своего Господа и Спасителя! Я не только не соблюдаю заповеди Господа, а даже мало и стараюсь о том, и не знаю заповедей Евангелия, и не стараюсь узнать…

По истине и честно я должен сказать, что не люблю Тебя, Господи! Что может быть ужаснее и горестнее моего положения!

Господи, пощади меня! Пожалей меня!

Не уничтожь меня сейчас!

Дай мне время покаяться и принести плоды покаяния!

А так величественна и беспримерна Любовь Твоя, Господи, ко мне, несчастному грешнику!…

Для меня Ты на землю сходил! Для меня Ты страдал на Кресте! Для меня Ты Кровь Свою проливал!…

И сейчас Ты, Господи, питаешь меня Своей Пречистой Кровью и Пресвятым Телом Твоим — этой Страшной Дивной Пищей Ты очищаешь меня, освящаешь, радуешь…

Я часто отвергаю Тебя, горько оскорбляю Тебя, часто бегу от Тебя, а Ты ищешь меня, зовешь, обещаешь радость и прощение!

Я часто отвергаю любовь Твою, — а Ты не перестаешь любить…

Я склоняюсь к сатанинским внушениям, с усердием бегу к делам злобы, — а Ты все ждешь и зовешь!

Зовешь меня всегда, везде и всюду -

И в предрассветном сиянии зари, и в тихом мерцаньи звезд полунощных,

Зовет к Тебе и яркий румянец утра, и тихий отблеск заката.

И в грохоте бури, и в тихом шелесте листьев, и в нежном шёпоте предутреннего ветерка.

И в ясной улыбке младенца, и в дивной красоте человека — везде слышен чуткому уху христианина призывный голос Божества!…

Господи мой! Великий и Дивный в Любви Твоей!

Поистине дивна любовь Твоя, которая все ещё не устает звать и ждать!…

И велика радость бывает на небесах, когда один только услышит, поймет и… заплачет с горькой тоской о грехах своих.

Господи!… Пусть это буду я!…

Нет надежды на Тебя, Господи!

Придет горе-испытание, я ищу среди людей и думаю: вот тот мне поможет, этот мне устроит, а к Тебе, Господи, обратиться в голову не приходит…

Между тем, Ты хранишь меня с детства лучше матери родной. Сколько благодеяний Твоих надо мной было!… А я и не благодарил Тебя и даже не думал об этом.

В деле спасения надеюсь на себя, на свои силы, когда каюсь, говорю: «больше не буду», и снова то же делаю…

И все потому, что я неразумен и просто глуп, не трудился над выполнением заповедей Евангелия и потому не имею опытного познания своего бессилия, не имею смирения…

Нет у меня страха Божия (начала премудрости).

Сколько раз в разговорах пустых и ничтожных я Имя Твое, Господи, упоминал без благоговения, без страха и трепета!

Прости меня, Господи!

Я — ещё хуже, — когда божился я и лгал, — знал, что лгал, но божился, желая уверять людей в своей правоте Окаянный я человек!

Я не имею любви к ближнему.

Я из людей люблю только своих родных, и только тех, кто меня любит, а других людей любить — и думы не было. И даже странным мне такое дело представляется… И это так и есть на самом деле.

Ведь если бы я людей любил, как самого себя, то несчастье их поражало бы меня, а благополучие их меня восхищало… А на деле — я с большим любопытством выслушиваю несчастные повести о близких, не сокрушаюсь, а остаюсь равнодушным, или, что ещё преступнее — доволен бываю этим.

Недобрые поступки ближних я не умею покрывать любовью, а с осуждением их разглашаю.

Благосостояние, честь и счастье ближнего меня не восхищают, как собственное, не производят радостного чувства, а наоборот — или я остаюсь равнодушным, как ко всему чужому, или даже чувствую зависть и как бы презрение к ним.

Никому и ничему я не верю, всех подозреваю, все кажется, что окружающие какую-то гадость мне готовят…

Какая тут любовь!…

Врагов любить заповедано мне. За них молиться, хорошо отзываться, благотворить им. А я готов им мстить, злорадствую, когда им худо бывает. «Так им и надо», — говорю, и так думаю…

Пощади меня, Господи!

Человек всякий — образ Божий, а я унижал в нем образ Господень, заставлял людей служить моим прихотям и страстям, — стремился использовать их для себя и даже злился на них, когда они уклонялись от того…

Грешен, тяжко грешен я!

Сердился на окружающих, что они мало ценят меня, не понимают, какой я великий человек. Казалось иногда, что весь мир для меня существует и все служить мне должны. Стыдно и вспомнить теперь об этом… Судить людей — это мое постоянное занятие: и тот худой, и тот скверный — лучше меня никого нет…

Не боялся я суда Твоего, Господи!

И благодать Твоя отступала от меня… Безрассудно нарушал я заповедь Твою! Есть ли прощение мне окаянному!… Спорил с людьми, все хотел на своем поставить, упрямо не принимал никаких доводов.

Прости, Господи, дикую глупость и дерзость мою!

А сколько людей я на грех соблазнил! Господи мой Милостивый, и словом, и делом, и жизнью своей я подал пример скверный, особенно малым детям!… Знаю, как велик и страшен грех этот, знаю, какое страшное последствие он за собой несет… Страшно и вспомнить теперь. Ужас леденит сердце мое!…

А что сделаю?..

Решаюсь — опять прийти к Тебе, Господи! Ради Христа, ради Крестных заслуг Господа Иисуса Христа — прости меня!…

Ты, Господи, заповедал мне и всем: Вы — свет мира (Мф. 5, 14).

Вы должны жить так, чтобы показать людям, как жить надо, как поступать надо во всяком деле… Должны распространять кругом ласку, доброе слово, любовь христианскую, чтобы люди, видя жизнь христианскую и благочестивую, прославляли Тебя, Творца и Вседержителя, даровавшего такие прекрасные заповеди.

А я жил… стыдно сказать, хуже неверных. Никто из них не сделал миру столько зла, как я, несчастный… И говорили они: «Вот они — в церковь ходят, в церкви служат — а что делают?» — И хулилось Имя Твое! Милостивый Господи! Есть ли мне прощение!…

А главное — часто мне Ангел Хранитель подсказывал и совесть говорила: оставь, не делай, не надо, нехорошо, грех, это грешно. А я презрел их предостережения и сознательно всякий грех делал. Тяжкий я грешник, Господи!

Я преисполнен гордости и чувственного себялюбия.

Все мои поступки это подтверждают: видя в себе доброе — желаю его поставить на вид всем и превозношусь перед другими, или любуюсь собой. Хотя и показываю наружное смирение, но приписываю все своим силам, и считаю себя лучшим всех, по крайней мере не худшим…

Замечу в себе недоброе, порок, стараюсь придумать и подыскать извинение ему, покрыть его личиной необходимости или невинностью. Стараюсь оправдать себя в сердце своем. Если и стремлюсь к чему-либо доброму, то имею целью — или похвалу, или своекорыстие духовное, или светское утешение.

Словом: я непрестанно творю из себя собственного кумира — и служу ему непрерывно, со всем усердием, ища во всем услаждений чувственных и пищи для сластолюбивых моих страстей и по- хотений…

О себе самом, о спасении душевном — как мало я думал и заботился!…

Чтобы Господу угодить, чтобы всю жизнь мою, и тело, и душу Тебе целиком отдать — и мысли у меня не было.

Несчастный грешник я!…

Ты, Господи, заповедал хранить ум чистым, как око, и тогда вся жизнь наша чиста будет (см.: Мф. 6, 22–23).

А я даже не знаю о такой заповеди, а если и слышал, то пропускал мимо ушей, как что-то, не стоящее внимания. Мысли — одна другой сквернее, мысли греховные, суетные, как река полноводная текут в голове моей, и это всегда, и я часто даже услаждаюсь ими.

Прости меня Господи!

А мечтания какие! Об успехах в мире, о славе, об обеспеченности — глупые и дикие мечтания наполняют мою голову, и нет того (как завещают святые подвижники), чтобы бросить в среду их Имя Твое — молитву Именем Твоим, чтобы разогнать их.

А ведь я знаю это, часто читаю, но сам не делаю. Другим говорю, других учу, читаю им слова святых отцов… Словом: Возлагаю на них бремена тяжелые, а сам и пальцем не хочу двинуть. И в результате: ум — нечистый, и жизнь темна…

Что может быть горестнее такого состояния!…

Живу я так, точно мне и умирать не придется, о смерти, загробной участи моей — ни заботы, ни думы нет…

Сам я не читал и не искал книг Божественных, и речи о том скучны мне казались, я их мимо ушей пропускал, точно это меня совсем не касается.

И сколько лет в таком нерадении прожито!…

Люблю похвалы от людей.

Радуюсь им, так они приятны мне…

Бежать от них — я никогда и не думал. Сам собой услаждаюсь, хвалю себя, придумываю такие добродетели, которых у меня никогда не было… Знаю, что такое честолюбие и тщеславие губит то немногое, что, быть может, во мне иногда бывает…

И, следовательно, одной рукой я созидаю, а другой — разрушаю. А жизнь проходит, а смерть не ждет, она здесь — вот она…

Раздражительный я!

Иногда вспыхнет раздражение, а почему? — и сам не скажу… Толкнут в трамвае — я уже ощетинился, иногда сдержусь, а чаще наговорю колкостей, грубостей.

И самому после стыдно…

Ты, Господи, в Евангелии (см.: Мф. 5, 21–22) первые Твои Слова устремил против страсти гнева, как одной из начальных причин греха. Кто гневается, тот не имеет основных добродетелей: любви к ближнему и смирения. А на них все здание христианской деятельности утверждается. Все это я знаю, понимаю всю тяжесть греха гнева, и все же все это делаю.

Вспылю, сердце закипит, ум помрачится, и закричу непристойно, и жестокие слова обидные, было, что и толкал кого, и ударял…

Прости меня, Господи!

А после и обида на сердце живет, возмущение и вражда, — и, конечно, вместе с тем и пересуды и осуждение…

Дома на внука непослушного кричу, и бил его, и обзывал по-разному — и этим жестоко обижал и жену, и дочерей…

Научи меня, Господи, терпеливо переносить это постоянное искушение. Дай мне терпение, великодушие и кротость.

Чревоугодник я!

Люблю вкусную пищу, услаждаюсь лакомствами: и сам их покупаю, и не отказываюсь, когда меня угощают… Вспоминаю, как раньше (в Варшаве) пил дорогие вина и часто прискорбно бывает, что этого нет сейчас…

Ем и пью часто лишнее: объедаюсь, и вино пью, часто тайно ем и пью, посты не соблюдаю — нарушаю правило воздержания.

Любил покой излишний (негу).

В выходные стараюсь спать больше, чем надо: «отдыхать», как принято говорить.

Люблю спать на мягком, чтоб тепло было в квартире, даже излишне тепло. Чтоб одежда была удобная, красивая, добротная, равно и обувь… Чтоб работой не утруждаться и прочее… А слышу Твои слова, Господи: тесны врата и узок путь (Мф. 7, 14). А я… Будет ли пощада мне, Господи?..

А сколько раз осквернял себя мыслями о срамных предметах.

О них же и говорить совестно… и речи слушал такие, анекдоты мерзкие, книги читал такие — слушал и читал с удовольствием. И делом совершал срамный грех!…

Господи! Пощади раба Твоего!

Сквернословил — и слушал чужие сквернословия…

И проходил мимо, не останавливая ругателя — и душа моя осквернялась этой поганью…

Воровал я!

Чужое присваивал, особенно пищу тайком брал, деньги присваивал, работал кое-как, а плату требовал, как за добротную работу — и, следовательно, — воровал средства государственные.

Лгал я часто — обманывал.

Сознательно и бессознательно говорил неправду, для красного словца, желая себя возвеличить или собеседникам угодить, сочинял истории, которых в природе вообще не бывало. Желая прикрыть свои грешки, выдумывал различные истории. Желая корыстно обмануть и воспользоваться состоянием чужим — обманывал других людей и по другим различным причинам лгал и обманывал.

Грешен я, Господи!

Любил праздные речи!

И говорить и слушать. Рассказывал всякие смешные анекдоты, желая казаться веселым и общительным человеком, чтобы понравиться окружающим. Болтал пустое, стараясь быть остроумным, поддержать веселое настроение собеседников.

Передавал в этой болтовне чужие недостатки в смешном виде и тем самым осуждал людей. Смеялся над ними, находил в этом удовольствие и вовлекал окружающих в этот грех пустого времяпровождения и осуждения!… И сколько часов в жизни моей прошло в таком безобразии!

Завидовал я!

Сознательно и бессознательно всему тому, что видел и узнавал, все мне надо. Вещи, одежда, обувь, мебель, — все что предназначено для комфортной жизни, все, что я видел в домах или магазинах, желал, и даже обижался, что всего этого у меня нет. Готов был жаловаться на свою жизнь, на свое несчастье (как я называл), расстраивался так, что доходил до болезни — и все из зависти.

Стыдно и больно вспомнить это теперь!

Собирал «на черный день»

И деньги, и вещи, прятал от людей, даже от близких. Часто себе и родным отказывал в нужде, лишь бы сохранить сбережения. Радовался, когда накопления все увеличивались, и горевал, когда приходилось их расходовать. На них я надеялся в случае неудачи в делах, берег для старости. Надеялся на «свои сокровища», к ним сердце мое прилежало, а Господь сказал ясно: Не собирайте себе сокровищ на земле… (Мф. 6, 19–21).

И выходит, я не верю в Господа Бога — Промыслителя, не на Него возлагаю надежду во всякий момент жизни, а на «кубышку», где у меня запрятано сокровище…

Так ли христианину жить и действовать следует?

Просящему у тебя дай (Мф. 5, 42) — вот ясная заповедь Твоя, Господи!

Подавайте лучше милостыню из того, что у вас есть, тогда все у вас будет чисто (Лк. 11, 41). Сказано ясно и обещана за милостыню чистота души и тела.

А я?.. Часто не подавал нищим или из жадности боялся, что в моих сбережениях недостача будет, или разбирал, кому дать. Достоин ли бедный, чтобы я его своей копейкой облагодетельствовал? И часто находил их недостойными моего благосклонного внимания, называл их лентяями, бездельниками, толстыми рожами и другими словами.

Между тем Ты, Господи, Сам нищего послал и ждешь, как я исполню Твою заповедь: давать всем, кто просит, без разбора. Кроме того, Ты Сам, Господи, принимаешь милостыню.

А я!… Пощади меня Господи!

А сколько таких, которые не пойдут просить, а помощь им необходима, как воздух для жизни. Надо их найти мне самому и побывать у них, снести мне самому к ним…

А я?.. На Страшном Суде Своем за что Господь ублажает праведных: алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня… был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне (Мф. 25, 35–36).

Следовательно, милость эта — Господу Иисусу Христу оказана: истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне (Мф. 25, 40).

С какой же радостью я бы должен был совершать дела милосердия?

А я?.. Пощади, Господи!

Исповедь по восьми церковным заповедям

Первая церковная заповедь.

Предписывает молитву дома (утром, вечером, до и после еды и прочее) и в храме в дни Богослужения (вечерню, утреню, литургию).

В молитве всегда должны быть внимание (заключай ум в слова молитвы), благоговение и сокрушение.

Ведь я во время молитвы стою один — с глазу-на-глаз перед Самим Господом Богом, Творцом и Промыслителем всего сущего, Владыкой и Судьей моим… Быть может, от этой минуты зависит вся моя участь, вся будущая жизнь и земная и небесная! А я стою небрежно, читаю слова молитвы без внимания, без страха и трепета. Часто прерываю молитву, чтобы сделать то или иное. Читаю слова молитвы и слушаю радио или разговоры в квартире, часто даже сам вступаю в эти разговоры, скажу что-нибудь собеседникам и снова (как ни в чем не бывало) читаю слова молитвы. В храме — также или слушаю, что кругом говорят, или наблюдаю за соседями и даже часто осуждаю их.

Словом, ум — в развлечении, сердце молчит — никак не отзывается…

Что можно такой молитвой испросить у Господа? Только и можно оскорбить Его… И как часто так бывало!… И я до этой минуты еще не уничтожен!… Дивно долготерпение Твое! Беспредельно Твое милосердие!…

Иногда я и вовсе не молился дома — утром, вечером; в храме — не был ни у всенощной, ни у обедни, или ушел до конца службы. Сел за стол без молитвы и встал без молитвы.

Даже стыдимся перекреститься среди людей, стыдно, точно это преступление какое… И это крестное знамение — наша радость, наша сила, наша надежда.

Господи! Пощади меня!

А что говорить о том, чтобы отгонять при молитве всякие ненужные и негодные мысли. И думы об этом не было.

А чтобы дорожить молитвой, как великим сокровищем, хранить молитву, заботиться о том, чтобы преуспевать в молитве?.. А чтобы плакать, горько плакать о своем положении? Чтобы со всяким смирением и сокрушением падать к подножию Креста Христова!… Чтобы сердце страдало за нечистоту свою, чтобы на огне тоски, муки, душевного горя переплавлялась наша гордость, самолюбие! Чтобы… непрестанно молиться…

… И много-много ещё о чем говорят Божии святые…

Я… ещё и не думал об этом…

Вторая церковная заповедь.

Пост в определенные дни (четыре поста, среда, пятница, 29 августа, 14 сентября). Пост телесный (известный род пищи) и духовный (обуздание страстей).

Я так часто нарушал посты, что и совесть перестала укорять меня, — притупилась, заглохла. Господи! Господи!

Ещё и оправдываю себя, придумывая различные увертки и извинения… Начинаю говорить, что это отжило свой век, что никто теперь не постится — забывая что, сколько бы грешников ни было, всем в аду места хватит.

А сам я… Нет! Нет! Я в ад не хочу!…

Начинаю исправлять заповедь о посте, по-своему ее понимать. Говорю: я буду меньше есть, но без мяса, масла… не могу.

Я не ем конфет — вот мой пост!

И другие фокусы, выверты и уловки…

А постился Христос Господь, постились апостолы, постились все святые и сейчас постятся истинные христиане…

А я… своевольничаю…

Третья церковная заповедь.

Уважение к пастырям — как служителям Божиим, возвещающим волю Божию, — просьба их советов в духовной жизни.

А я… часто издевался над священниками, над их внешним видом, над одеждой и т. д.

А если сам не делал так, то слышал насмешки над ними, издевательства — и не только не останавливал таких речей, не уходил от них, а иногда сочувствовал им.

Судил и осуждал духовенство. А по какому праву?

Четвертая церковная заповедь.

Исповедь не менее четырех раз в год (с соответственным приготовлением).

А я… и раз в год не был. А если и был, то приходил без сокрушения и уходил холодный. Не готовился к исповеди, как в храме учат. Утаивал грехи свои: стыдно было признаться…

О страшном таинстве — Тела и Крови Господа и думал мало, и не понимаю ничего, да и узнать не стараюсь…

Пятая церковная заповедь.

Твердо хранить свою веру, не читать книг богохульных, не слушать таких речей.

Шестая церковная заповедь.

Молиться о всех живых и умерших православных христианах.

Седьмая церковная заповедь.

Соблюдать посты и молитвы, назначенные епископом области в дни народных бедствий.

Восьмая церковная заповедь.

Не похищать и не употреблять на свои нужды церковное имущество.

Общее заключение исповеди.

У исповеди и Святого Причастия редко бываю, — все некогда… А как бы надо чаще ходить! Сколько раз бывало: тяжко душа болит, надо бы сразу бежать к врачу духовному, а мне — некогда, откладываю — и все по-старому останется, и забудется.

Ты, Господи, требуешь на исповеди все худое выкинуть, возненавидеть грех свой, все силы собрать, чтобы их не делать вперед… А я и знал, да не делал так…

Ты, Господи, зовешь меня горько оплакать грехи свои, отстрадать за них, с болью сердца открывать их, с ненавистью думать о них, как о врагах своих — а я приходил холодным, и уходил я бесчувственным…

И страшно подумать: неужели я каждый раз уходил непрощенный, не разрешенный от грехов!…

Сейчас я должен явить Тебе, Господи, твердую решимость: отречься от греха, возненавидеть грех, переломить жизнь свою… И эту решимость подтвердить клятвой: поцеловать Крест и Евангелие, в том, что я так обещаю, так клянусь. Господи!… Я искренно хочу так… И молю Тебя: помоги мне сдержать клятву мою!…

Особенно страшно мне то, что часто я порывался сказать свой грех священнику — да стыдно было… И уходил нераскаянный! Теперь только понял я, как страшно это… Пощади меня, Милостивый!

Молитва

Помолимся Господу!

Господи! Мой Господи!

Я — бездонная пропасть греха: куда ни посмотрю в себе — все худо, что ни припомню, — все не так сделано, неправильно сказано, скверно обдумано…

И намерения, и расположения души моей — одно оскорбление Тебе, Господи, моему Создателю и Благодетелю!

Пощади меня, Господи Иисусе Христе, Боже наш! Я, как ничтожный человек, согрешил. Ты же, как Бог Щедрый, помилуй мя!

В покаянии приими меня! Дай мне время принести плоды покаяния!

Не хочу больше грешить, не хочу оскорблять Тебя, Господи! Допусти меня до причастия Святых Таин! Да снизойдет через них на меня Твоя сила Благодатная!

Истреби живущий во мне грех!

Живи же во мне, Бессмертный Господи, чтобы ни жизнь, ни смерть не разлучили меня от Тебя!

Ими же веси судьбами — как хочешь, как знаешь — только спаси меня, бедного грешника!

И благословлю, и прославлю Пречестное Имя Твое во веки.

Аминь.