Грехи записала, а раскаяния нет... Книга об исповеди и покаянии

Исповедь у преподобного Алексия Зосимовского

Преподобный Алексий, иеросхимонах Зосимовой пустыни (1846–1928, дни памяти 20 августа, 19 сентября) еще при жизни прославился как замечательный духовник. В Зосимову пустынь — один из духовных центров русского православия, — стекались сотни и тысячи богомольцев. Представители всех сословий, всех возрастов, семейные и одинокие, больные и здоровые, ближние и дальние, грешные и благочестивые, верующие и сомневающиеся искали окормления старца Алексия. Среди духовных детей старца были Великая княгиня Елизавета Феодоровна, основательница Марфо-Мариинской обители милосердия, ныне причисленная клику святых, и преподобная Фамарь, которая, по благословению отца Алексия, в 1908 году основала ставший известным Серафимо — Знаменский скит под Москвой.

Из воспоминаний отца Макария, келейника старца: «Батюшка принимал приходящих к нему на совет или на исповедь с большим вниманием, смирением и любовью и старался исповедовать или беседовать, по возможности, не спеша. Одна богомолка, выйдя после исповеди от старца, спросила: «А что, у вас этот духовник-то с Афона? Уж очень долго исповедует». Один протоиерей, исповедовавшись у старца, так выразился о нем: «Хороший духовник, у него и вопросы-то как поставлены, что, пропустив один, на другом попадешься». Бывало и так, что, отпустив исповедника, батюшка сам посылал за ним, чтобы дать ему еще один нужный совет».

Из воспоминаний монаха Зосимовой пустыни: «Отец Герман (преподобный Герман Зосимовский. — Ред.) говорил про отца Алексия, что он на исповеди и сам перечисляет грехи, и раскрывает всю подноготную. Ему возразили: «Но ведь тут можно и в помыслы удариться?» А отец Герман в ответ: «Конечно, простому человеку можно, но ведь у батюшки и сила.

Обо всем расспрашивать может тот, кто сам дочиста открывается».

Отец Алексий имел своим старцем и духовником отца Германа, а отец Герман, в свою очередь, исповедовался у отца Алексия. К ним вполне подходят слова: по смиренномудрию почитайте один другого высшим себя (Флп. 2, 3).

Один монах так рассказывал о старце: «Отец Алексий исповедовался у отца игумена Германа натощак, говорил о всех помыслах, деяниях, все мелочи излагал, часа по два исповедовался. Перед исповедью обходил всех братий, клиросных и кто встретится, говорил: «Простите меня, Господа ради, я собираюсь причащаться. Не оскорбил ли я вас, скажите откровенно. Если согрешил, простите, Господа ради». Когда сам исповедовал, расспрашивал о самых тончайших движениях души. Однажды, идя на откровение помыслов к отцу Герману, он остановился с отцом Мелхиседеком и сказал ему: «Мне уже за пятьдесят, я уже два года в монастыре, а только теперь стал чувствовать, что такое монашеская жизнь, пользу откровения, а ведь был священником, людей учил…»

У отца Алексия был обычай проводить генеральную исповедь, то есть расспрашивать о грехах с семилетнего возраста. Многие и не понимали, что то или иное — грех, а батюшка все тонкости, все детали разбирал. Спрашивал, бывало: «Не грешен ли в этом?» — «Нет». — «А вот это, а это?» И убедит так, что человек поймет, какие творил грехи, совсем не считая это грехом.

У старца был особый дар напоминать грехи. Вообще, многие замечали, что часто батюшка как будто заранее знал, что было на душе у приходивших к нему, и сам спрашивал о том, что они хотели ему сказать. Часто он этим облегчал их положение, потому что люди порой не знали, не умели или не смели рассказать то, что им было нужно открыть, а батюшка шел им навстречу и сам говорил о потаенном.

Он учил и других духовников, обращавшихся к нему за советами, быть очень щепетильными в деле исповеди. Если же кто стеснялся задавать вопросы о плотских грехах, то старец говорил: «Тогда лучше не задавать, чтобы не соблазняться». Он учил Илью Николаевича Четверухина (священномученик протоиерей Илия Четверухин), чтобы он, слушая о тяжких согрешениях на исповеди, и виду не подавал, что ужасается. Некоторые горделивые расстраивались от вопросов старца, но после чувствовали пользу. Батюшка так говорил им: «Мой долг — спросить и наставить, ваше дело — принять, как от Самого Бога, и раскаяться». У тех, кто не сразу открывали свои грехи, он спрашивал: «В грехе гнить хотите? Не желаете исцеления?» Когда, наконец, грехи были открыты, старец говорил: «Ну вот, ведь не съел же я вас».

Преподобный Алексий умел с такой любовью и уважением подойти к кающемуся грешнику, что это располагало его вычищать всю внутреннюю грязь и нести ее к ногам старца. Какое бывало после исповеди облегчение, какая радость в душе! Батюшка говорил так: «Духовник — это баня, которая всех моет от грязи, а сама в болоте стоит». Тут надо много любви и снисхождения иметь, чтобы грешник не впал в отчаяние.

На исповеди у батюшки душа как бы сама раскрывалась от его воздействия, таяла, как воск тает от приближающегося к нему огня, или просветлялась, как мрак в темной комнате от зажженной свечи.

Часто на исповеди отец Алексий начинал винить самого себя в том, что он будто бы не разъяснил подробно значения и силы какого-нибудь греха. «И как же стыдно становилось после этого, — пишет духовная дочь старца А. Г. Лепель, — какое беспокойство овладевало, когда приходило понимание, что старец и за тебя будет отвечать на Страшном Суде перед Богом».

Отец Алексий исповедовал, не думая о своей усталости, не помня о своем преклонном возрасте и здоровье.

Из воспоминаний Е. Л. Ч.: «Мне достался один из последних билетов на исповедь. Всенощная шла неспешно, но кающиеся подолгу задерживались у старца, и только во время чтения первого часа (это было около одиннадцати часов вечера) я вошла к батюшке. Всю всенощную я стояла точно окаменевшая. Молитва не шла, мысли разбегались… Такой холодной я вошла к старцу. Но тут вдруг во мне что-то затеплилось. Почему же? Да батюшка, несмотря на усталость после своего многочасового подвига, с такой любовью заговорил со мной, что невольно слезы умиления полились из глаз, и куда девалась вся моя холодность. “Ах, это ты, Евгеньюшка, ко мне пришла! Самая-то моя любимая детынька, а как поздно? Ведь я не успею с тобой ни о чем побеседовать!” Я только молча с благодарностью покрывала руки старца поцелуями и обливала их слезами. “Ты уж лучше приходи ко мне завтра, — предложил батюшка, — ночью, в половине первого. Небось, тебе это трудно будет?” — продолжал он, ласково заглядывая в мои глаза. Господи! Старец, изнемогший, беспокоится, что я в кои-то веки посплю меньше обыкновенного. “Батюшка, — ответила я, — это вам будет трудно, а я помоложе вас, я с удовольствием приду, когда вы скажете. Да, кроме того, я ведь потом еще смогу поспать до обедни, а вам всю ночь принимать народ”. Батюшка улыбнулся: “Мы, монахи, к этому привычные, а вам трудно”. Я не ушла от старца, а словно улетела с согретой его любовью душой. Немного полежав, боясь заснуть, в половине первого я уже была в церкви преподобного Сергия, где батюшка принимал по ночам.

Я не опоздала, но старец был уже в храме. Какая-то женщина без позволения прошла к нему. Старец отослал ее, говоря, что он должен исповедовать сначала матушку: дорогой старец ждал меня, грешную… После исповеди, благословленная старцем, я легла спать, а он принимал народ всю долгую ночь и до окончания литургии…»