Хрестоматия по истории Таджикской ССР

Героическая оборона Ходжента под руководством Тимурмалика от монгольских захватчиков

Среди исторических трудов второй половины XIII — первой половины XIV в. книга Рашида-ад-дина Фазлуллаха Хама- дани «Джами’ ат-таварих» («Сборник летописей») является выдающейся работой и занимает одно из первых мест по своему замыслу. Книга является первоисточником по истории Ирана, Азербайджана, Монголии, Средней Азии и других стран и народов.

В 80 — 90 годах XIII в. государство ильханов переживало грандиозный хозяйственный кризис, сильно сократились доходы центрального государственного аппарата. Это сокращение в свою очередь стимулировало рост феодальной эксплуатации крестьянства в течение XIII в., которая особенно усилилась в 80-х годах. Крестьянство оказалось на грани нищеты, и его положение стало невыносимым. Сельские районы покрылись крестьянскими повстанческими отрядами. Господствующий класс искал выхода из создавшегося положения. Среди прочих мер было решено провести реформы. С этим и было связано приглашение Рашид-ад-дина ко двору Газан-хана (1295 — 1304) на пост второго министра.

Известно, что Рашид-ад-дин происходил из неизвестной семьи ученых. Поэтому надо полагать, что он прошёл долгий служебный путь. Это не помешало ему работать в финансовом ведомстве, быть ученым и придворным врачом, а затем министром.

Впоследствии Рашид-ад-дин был отстранён от должности, а 18 июля 1318 г. вместе с одним из своих сыновей был убит (перерублен мечом пополам), его имущество было конфисковано и разграблено.

Рашид-ад-дину настоящую и заслуженную славу принесла не его должность, не проведенные реформы или его богатство, а его грандиозный исторический труд «Джами-ат-таварих». В этом труде мы находим интересные сообщения по истории монгольского завоевания — об обороне Ходжента и героической борьбе таджикского народа во главе с Тимурмаликом, о занятии других городов Средней Азии, зверствах монгольских полчищ. Отрывки из труда Рашид-ад-дина ниже приведены по русскому изданию книги (Рашид-ад-дин. «Сборник летописей», т. 1, кн. 2, перевод с таджикского О. И. Смирновой. Изд. АН СССР. М, — Л., 1952, с. 201 — 202; 206 — 208).

Рассказ о завоевании Бенакета и Ходжента и о героических обстоятельствах Тимурмалика

Когда Чингиз-хан прибыл в Отрар и назначил для ведения военных действий в окрестности [своих] сыновей и эмиров, он послал в Бенакет Алак-нойона, Сакту и Вука, всех трёх с пятью тысячами людей. Они пошли туда с другими эмирами, присоединившимися к ним из окрестностей. [Наместник Бенакета] Илгету-мелик с бывшим у него войском, состоящим из [тюрков]-канлыйцев, сражался [с монголами] три дня, на четвертый день население города запросило пощады и вышло вон [из города] до появления покорителей. Воинов, ремесленников и [простой] народ [монголы] разместили по отдельности. Воинов кого прикончили мечом, кого расстреляли, а прочих разделили на тысячи, сотни и десятки. Молодых людей вывели из города в хашар и направились в Ходжент. Когда они прибыли туда, жители города укрылись в крепости. Тамошним эмиром был Тимурмалик, человек-герой (бахадур), очень мужественный и храбрый. [Ещё до прихода монголов) он укрепил посредине Сейхуна (Сыр-Дарьи) в месте, где река течет двумя рукавами, высокую крепость [хисар] и ушел туда с тысячей именитых людей. Когда подошло войско [противника], то взять [эту] крепость сразу не удалось, благодаря тому, что стрелы и камни катапульт [манджаник] не долетали [до неё]. Туда погнали в хашар молодых мужчин Ходжента и подводили [им] подмогу из Отрара, городов (хасабэ) и селений, которые были уже завоеваны, пока не собралось пятьдесят тысяч человек хашара (местного населения) и двадцать тысяч монголов. Их всех разделили на десятки и сотни. Во главе каждого десятка, состоящего из тазиков, был назначен монгол, они переносили пешими камни от горы, которая находилась в трех фарсангах, и ссыпали их в Сейхун.

Тимурмалик построил двенадцать баркасов, закрытых сверху влажным войлоком, [обмазанных] глиной с уксусом, в них были оставлены оконца.

Ежедневно он ранним утром отправлял в каждую сторону шесть таких баркасов [букв, из них], и они жестоко сражались. На них не действовали ни стрелы, ни огонь, ни нефть. Камни, которые монголы бросали в воду, он выбрасывал из воды на берег и по ночам учинял на монголов неожиданные нападения, и войско их изнемогало от его руки. После этого монголы приготовили множество стрел и катапульт и давали жестокие бои. Тимурмалик, когда ему пришлось туго, ночью снарядил семьдесят судов, заготовленных им для дня бегства, и, сложив на них снаряжение и прочий груз, посадил туда ратных людей, сам же лично с несколькими отважными мужами сел в баркас. Затем зажгли факелы и пустились по воде подобно молнии. Когда монгольское войско узнало об этом, оно пошло вдоль берегов реки. Повсюду, где Тимурмалик замечал их скопище, он быстро гнал туда баркасы и отгонял их ударами стрел, которые, подобно судьбе, не проносились мимо цели. Он гнал по воде суда, подобно ветру, пока не достиг Бенакета. Там он рассек одним ударом цепь, которую протянули через реку, чтобы она служила преградой для судов, и бесстрашно прошёл [дальше]. Войска с обоих берегов реки сражались с ним все время, пока он не достиг пределов Дженда и Барчанлыгкента. Дончихан, получив сведения о положении Тимурмалика, расположил войска в нескольких местах по обеим сторонам Сейхуна. Связали понтонный мост, установили метательные орудия и пустили в ход самострелы.

Тимурмалик, узнав о засаде [монгольского] войска, высадился на берегу Барчанлыгкента и двинулся со своим отрядом верхом, монголы шли вслед за ним. Отправив вперед обоз, он оставался позади его, сражаясь до тех пор, пока обоз не уходил [далеко] вперёд, тогда он снова отправлялся следом за ним.

Несколько дней он боролся таким образом, большинство его людей было перебито, монгольское же войско ежеминутно все увеличивалось. В конце концов монголы отобрали у него обоз, и он остался с небольшим числом людей. Он по-прежнему выказывал стойкость и не сдавался. Когда и эти были также убиты, то у него не осталось оружия, кроме трех стрел, одна из которых была сломана и без наконечника. Его преследовали три монгола; он ослепил одного из них стрелой без наконечника, которую он выпустил, а другим сказал: «Осталось две стрелы по числу вас. Мне жаль стрел. Вам лучше вернуться назад и сохранить жизнь». Монголы повернули назад, а он добрался до Хорезма и снова приготовился к битве.

Рассказ о походе Чингиз-хана на Самарканд[13] и о взятии его войском [Чингиз-хана]

Чингиз-хан в конце весны упомянутого года могай, начинающегося с [месяца] зул-хидджэ 617 г. х. (янв. 1221 г. н. э.), а месяцы того [года] соответствовали месяцам 618 г. х., направился оттуда в Самарканд. Султан Мухаммед Хорезмшах поручил Самарканд ста десяти тысячам воинов (букв, людей). Шестьдесят тысяч [из них] были тюрки вместе с теми ханами, что были вельможными и влиятельными лицами при дворе султана, а пятьдесят тысяч — тазики, [кроме того, в городе было] двадцать дивоподобных слонов и столько людей привилегированного и низшего сословия города, что они не вмещаются в границах исчисления. Вместе с тем они [самаркандцы] укрепили крепостную стену, обнесли её несколькими гласисами [фасил] и наполнили ров водой. В то время, когда Чингиз-хан прибыл в Отрар, слух о многочисленности в Самарканде вой- ока и о неприступности тамошней крепости и цитадели распространился по всему свету. Все [были] согласны [с тем], что нужны годы, чтобы город Самарканд был взят, ибо что с крепостью случится? [Чингиз-хан] из предосторожности счел нужным прежде [всего] очистить его окрестности. По этой причине он сначала направился в Бухару и завоевал её, а оттуда пригнал к Самарканду весь хашар. По пути всюду, куда он подходил, тем [городам], которые подчинялись [ему], он не причинял никакого вреда, а тем, которые противились, как Сари-пуль[14] и Дабусни, оставлял войско для их осады. Когда он дошёл до города Самарканда, царевичи и эмиры, назначенные в Отрар и другие области, покончив с делом завоевания тех мест, прибыли с хашарами, которые они вывели из захваченных [городов]. Монголы избрали для [царской] ставки [баргах] Кук-сарай и, насколько хватало глаз, расположились кругом города. Чингиз-хан самолично один-два дня разъезжал вокруг крепостной стены и гласиса и обдумывал план для захвата их и [крепостных] ворот. Между тем пришло известие, что Хорезмшах находится в летней резиденции. [Чингиз-хан] отправил Джабэ-бахадура и Субэдая, которые были из числа уважаемых лиц и старших эмиров, с тридцатью тысячами людей в погоню за султаном. Алакнойона и Ясавура[15] он послал к Вахшу и Таликапу[16]. Затем на третий день, ранним утром, городскую стену (Самарканд) окружило такое количество монгольского войска и хашара, что и сосчитать было невозможно. Алп-Эр-хан, Суюнч-хан, Бала-хан и группа других ханов сделали вылазку и вступили [с монголами] в бой. С обеих сторон было перебито множество людей. Ночью все разошлись по своим местам. На следующий день Чингиз-хан лично соизволил сесть верхом. Ударами стрел и мечей они уложили в степи на поле брани гарнизон [города]. Жители города устрашились сражения этого дня, и желания и мнения их стали различными. На следующий день отважные монголы и нерешительные горожане снова начали сражение. Внезапно казий и шейх — асл-ислам с имамами явились к Чингиз-хану.

На рассвете они открыли Намазские ворота, чтобы [Монгольские] войска ВОШЛИ в город. В тот день [монголы] были заняты разрушением крепостной стены и гласиса и сравняли их с дорогой. Женщин и мужчин сотнями выгоняли в степь в сопровождении монголов. Казия же и шейх-ал-ислама с имеющими к ним отношение освободили от выхода; под их защитой осталось [пощаженными] около пятидесяти тысяч человек. Через глашатаев объявили: «Да прольется безнаказанно кровь каждого живого существа, которое спрячется!». И монголы, которые были заняты грабежом, перебили множество людей, которых они нашли [спрятавшимися] по разным норам. Вожаки слонов привели к Чингиз-хану в распоряжение слонов и попросили у него пищу для них, он приказал пустить их в степь, чтобы они сами отыскивали [там] пищу и питались. Слонов отвязали, и они бродили, пока не погибли от голода. Ночью монголы вышли из города.

Гарнизон крепости был в великом страхе. Алп-Эр-хан проявил мужество и с тысячью храбрейших людей вышел из крепости, ударил на [монгольское] войско и бежал. Ранним утром [монгольское] войско вторично окружило крепость, и с обеих сторон полетели стрелы и камни. Стену крепости и гласис разрушили, разрушили полный воды Джу-и арзиз [Свинцовый водоканал][17]. Вечером монголы овладели воротами и вошли. Из отдельных [рядовых] людей и мужественных бойцов [пахлванан-и марди] около тысячи человек укрылось в соборной мечети. Они начали жестоко сражаться [с монголами] стрелами и нефтью; монголы также метали нефть и сожгли мечеть со всеми теми, кто в ней находился; остаток населения и гарнизона цитадели они выгнали в степь, отделили тюрков от тазиков и всех распределили на десятки и сотни. По монгольскому обычаю тюркам они [приказали] собрать и закрутить волосы. Остаток [тюрков] канлыйцев [в числе] больше тридцати тысяч человек и предводителей их — Барысмас-хана, Сарсыг-хана и Улагхана двадцатью с лишком другими эмирами из верховных султанских эмиров, имена которых [упомянуты] в ярлыке, написанном Чингиз-ханом Рукн-ад-дину Карту, они умертвили. Когда город и крепость сравнялись в разрушении и [монголы] перебили множество эмиров и ратников, на следующий день сосчитали оставшихся [в живых]. Из этого числа выделили и ремесленников тысячу человек [и] раздали сыновьям, женам [хатун] и эмирам, а кроме того такое же количество определили в хашар. Остальные спаслись тем, что за получение разрешения на возвращение в город были обязаны, в благодарность за оставление в живых, [выплатить] сумму в двести тысяч динаров. Чингиз-хан соизволил назначить для её сбора Сикат-ал-мулка и эмира Амин-Бузурга, принадлежащих к важным чиновным лицам Самарканда, и назначил [в Самарканд] правителя [шихнэ]. Часть предназначенных в хашар он увел с собою в Хорасан, а часть послал с сыновьями в Хорезм. После этого ещё несколько раз подряд он требовал хашар. Из этих хашаров мало кто спасся, вследствие этого та страна совершенно обезлюдела. Чингиз-хан это лето и осень провел в пределах Самарканда. И все!

Государство Тимура

В конце XIV и в первые годы XV в. Тимур достиг высшей степени своего могущества и славы, возбуждая повсюду любопытство и трепет. Это ещё более усилило в европейцах их давнее стремление ознакомиться с отдаленным Востоком. В числе европейских государей, современных Тимуру, особенно отличался этим стремлением Генрих III, король Кастилии.

С особым вниманием следил Генрих III за борьбой Тимура с турецким султаном Баязетом. В 1402 году он послал в Малую Азию послов с поручением собрать верные сведения «о нравах, обычаях, религии, законах, о силах этих отдаленных народов и о том, какие могут быть их стремления и выгоды». Посланникам удалось присутствовать при Ангорской битве, которой был положен конец борьбе, и Баязет был взят в плен. Во время празднеств, бывших по окончании войны, Тимур, принимавший многих послов, присланных к нему с выражением покорности, сделал почетный прием и испанцам. Отпуская их назад, он богато одарил их и послал вместе с ними своего посла с грамотами к королю Кастилии и с богатыми подарками.

Это дружественное отношение вызвало со стороны Генриха III вторичное посольство «с целью закрепить дружбу, зародившуюся между двумя государствами». Посланников было назначено трое: магистр богословия Альфонзо Паес де Санта Мария, Рюи Гонзалес де Клавихо и королевский телохранитель Гомес де Салазар. Последний умер на пути, не достигши места назначения. Главным из посланников был, по всей вероятности, де Клавихо. Он с первых дней своего выезда начал вести дневник «для того, чтобы ничто не забылось и чтобы можно было полнее и яснее вспоминать и рассказывать». Этот дневник он вел в течение трех лет.

В дневнике Клавихо есть неверные места. Это вполне естественно и неизбежно ввиду предварительного незнания истории и географии этих стран, языка местных народов, ошибок переводчиков и т. д. Способ изложения не позволяет заподозрить автора в недобросовестности. Он постоянно ясно указывает, что замечено им по его собственным наблюдениям, а что известно из рассказов других.

(Рюи Гонзалес де Клавихо — Дневник путешествия ко двору Тимура в Самарканде в 1403 — 1406 гг. СПб., 1881, с. 226 — 228, 316 — 318. 325 — 331).

Угон пленных

Земля этого царства Самаркандского очень населена, и почва очень плодородна и всем богата. При этой большой реке [Аму-Дарье — А. М.] есть обычай, который царь приказывает соблюдать, что когда царь перейдет с одного её берега на другой, сейчас ломают мост и после него никто не смеет пройти по этому мосту. Через реку лодки перевозят людей с одной стороны на другую; но никто не смеет и никого не пропускают плыть в лодках из Самаркандского царства сюда, кто не покажет грамоту с обозначением, откуда он и куда отправляется, хотя бы он был из соседства; а кто хочет переехать в царство Самаркандское, тот переезжает, не показывая никаких грамот. При этих лодках царь определил большую стражу, и она берет большую пошлину с переезжающих. Стража эта поставлена у реки вот для чего: царь перевез на Самаркандскую землю много пленных изо всех завоеванных им стран для того, чтобы населить её и возвеличить и [стража должна стеречь], чтобы они не убегали и не ворочались на свои земли. И даже в то время, как ехали посланники, они встречали на Персидской и Хорасанской земле людей, которые по поручению царя, если находили где-нибудь сирот и безродных людей или бедных мужчин и женщин, у которых не было ни дома, ни имущества, сейчас силою брали их и отвозили в Самарканд, чтобы они поселились там: кто вел корову, кто барана или двух овец, или коз; а управления тех мест, куда они приходили, кормили их по приказанию царя; и таким образом, говорят, цари привели в Самарканд добрых сто тысяч человек, если не больше.

Самарканд при Тимуре

В городе Самарканде продается каждый год много различных товаров, которые привозятся туда из Китая, Индии, Татарии и разных других мест и из самого Самаркандского царства, которое очень богато; и так как в нем не было большого места, где бы можно было продавать все в порядке, царь приказал провести через город улицу, по обеим сторонам которой были бы лавки и палатки для продажи товаров. Эта улица должна была начинаться в одном конце города и, проходя сквозь весь город, доходить до другого конца. Эту работу царь поручил двум своим мирассам, давши им знать, что если они не приложат к ней всего старания заставлять работать день и ночь, то заплатят головою. Мирассы начали дело и принялись разрушать дома, которые встречались в тех местах, где царь велел провести улицу, чьи бы они ни были, не обращая внимания на хозяев; так что хозяева, видя, что их дома разрушались, собирали свое добро и все, что у них было, и бежали. Как только одни работники кончали ломать, сейчас являлись другие и продолжали работу. Улицу провели очень широкую, и по обеим сторонам поставили палатки; перед каждой палаткой были высокие скамейки, покрытые белыми камнями. Все палатки были двойные, а сверху вся улица была покрыта сводом с окошками, в которые проходил свет. Как только оканчивалась работа в палатках, тотчас же помещали в них торговцев, которые продавали в них разные вещи. На некоторых расстояниях улицы были устроены водоемы. Народ, работавший здесь, получал плату от города; и работников являлось, сколько бы ни потребовали те, которые заведовали этим делом. Работавшие днем уходили, когда наступала ночь, и приходили другие работать ночью. Одни ломали дома, другие уравнивали землю, третьи строили, и все они до того шумели день и ночь, что казалось точно тут черти. Прежде чем прошло двадцать дней, было сделано столько, что удивительно. Люди, которым принадлежали разрушенные дома, жаловались на это, но не смели ничего сказать царю; однако некоторые собрались и пришли к Кайрисам[18], которые были близки к царю, прося их поговорить с царем; эти Кайрисы происходят из рода Магомета. Раз, играя в шахматы с царем, один из них сказал, что так как ему угодно разрушать дома для устройства этого помещения, то не заплатит ли он убытки. Говорят, царь рассердился на эти слова и сказал: «Этот город мой; я его купил на свои деньги; у меня есть на это грамоты и я покажу вам их завтра. Если окажется справедливым, то я заплачу то, что вы требуете». Это он сказал таким тоном, что Кайрисы раскаялись, что заговорили и потом, говорят, даже удивлялись, как он не велел их убить, и как они избавились от наказания; говорят, что все, что царь делает, — хорошо, и его приказание должно быть исполнено.

Город Самарканд лежит на равнине и окружен земляным валом и глубокими рвами; он немного больше города Севильи [т. е. то, что внутри вала], а вне города построено много домов, присоединяющихся к нему как предместья с разных сторон. Весь город окружен садами и виноградниками, которые тянутся в иных местах на полторы лиги, а в иных на две, и стоит посреди них; промежду этими садами есть улицы и площади очень населенные, где живет много народа, и продается хлеб, мясо и многое другое; так что то, что выстроено вне вала, гораздо больше того, что внутри. В этих садах, находившихся вне города, есть много больших и важных домов, и у самого царя там есть дворцы и главные кладовые.

Кроме того, у многих знатных горожан есть в этих садах дома и помещения. Столько этих садов и виноградников, что когда подъезжаешь к городу, то видишь, точно лес из высоких деревьев, и посреди его самый город. По городу и по садам имеется много водопроводов. Промежду этими садами разведено много дынь и хлопка. Дыни в этой стране очень хороши и обильны. Около Рождества у них бывает столько дынь и винограда, что удивительно: каждый день приезжают верблюды, нагруженные дынями, в таком количестве, что нельзя не изумиться, как они продаются и потребляются; а в селениях их столько, что их сушат и сохраняют как фиги, и держат их до другого года.

...Вне города есть большие равнины, на которых находятся большие и многолюдные селения, где царь поселил людей, присланных им из других покоренных им стран.

Эта земля богата всем — и хлебом, и вином, и плодами, и птицами, и разным мясом; бараны там очень большие и с большими хвостами: есть бараны с хвостами весом в двадцать фунтов, столько, сколько человек может удержать в руке. И этих баранов столько, и они так дешевы, что, когда царь был там со всем своим войском, пара их стоила дукат. Другие товары были тоже так дешевы, что за одно мери, которое стоит полреала, давали полтора фенги ячменя. Хлеб так дешев, как нельзя больше, а рису просто не было конца. Так изобилен и богат этот город и земля, окружавшая его, что нельзя не удивляться; за это богатство он и был назван Самаркандом. Настоящее имя его Симескинт, что значит богатое селение, так как симесь у них значит большой, а кинт — селение; и отсюда взялось имя Самарканд. Богатство его заключается не только в продовольствии, но и в шелковых тканях, атласе, камокан, сендаль, тафте и терсенале, которых там делается очень много, в подкладках из меха и шелка, в притираньях, пряностях, красках золотой и лазоревой и в разных других произведениях. Поэтому царь так хотел возвеличить этот город, и какие страны он ни завоевывал и ни покорял, отовсюду привозил людей, чтобы они населяли город и окрестную землю; особенно старался он собирать мастеров по разным ремеслам. Из Дамаска привез он всяких мастеров, каких только мог найти: таких, которые ткут разные шелковые ткани, что делают луки для стрельбы и разное вооружение, что обрабатывают стекло и глину, которые [из] них самые лучшие во всем свете. Из Турции привез он стрелков и других ремесленников, каких мог найти; каменщиков, золотых дел мастеров, сколько их нашлось; и столько их привез, что каких угодно мастеров и ремесленников можно найти в этом городе. Кроме того, он привез инженеров и бомбардиров и тех, которые делают веревки для машин; они посеяли коноплю и лен, которых до тех пор не было на этой земле. Столько всякого народа со всех земель собрал он в этот город, как мужчин, так и женщин, что всего, как говорят, было полутораста тысяч человек. Между ними было много разных племен: турок, арабов и мавров, а также и других народов, армянских христиан, греков-католиков и наскоринов и якобитов, и тех христиан, которые совершают крещение огнем на лице и имеют некоторые особые понятия.

Этого народа было столько, что он не мог поместить ни в городе, ни на площадях, ни на улицах, ни в селениях; и даже вне города, под деревьями и в пещерах его было удивительно как много. Кроме этого, город изобилует разными товарами, которые привозятся в него из других стран: из Рушии и Татарии приходят кожи и полотна, из Китая — шелковые ткани, особенно атласы, считающиеся лучшими в мире; а самые лучшие — те, которые без узоров. Кроме того, привозится мускус, которого нет нигде на свете, кроме Китая; рубины и брильянты, так что большая часть тех, которые есть в этой стране, привозится от- туда; жемчуг, ревень и много разных пряностей. То, что идёт в этот город из Китая, дороже и лучше всего, что привозится из других стран.

Завоевательные походы Тимура (из «Истории Тимурланка» Фомы Мецопского)

Вардапет Фома Мецопский жил в далекой Армении во второй половине XIV в. Он был ученым богословом и учительствовал в Мецопском монастыре. Форма оказался современником бурных событий и бедствий, переживаемых в то время странами Средней Азии, Ближнего Востока и, в частности, Закавказьем, вызванных завоевательными походами Тимура. События, описываемые автором, охватывают период с 1388 по 1446 гг., т. е. время Тимура и Тимуридов.

Фома Мецопский был очевидцем большинства описываемых им событий. В его повествовании нередко можно встретить фразу: «Мы своими глазами видели это и слыхали своими ушами». Это обстоятельство придает особую ценность его «Истории». Автор приводит весьма достоверные факты времени Тимура.

Историк начинает свое повествование с завоевания Тимуром власти в Самарканде, затем описывает его продвижение на запад, завоевание им Ирана, вторжение в Закавказье, столкновение его с золотоордынским ханом Тохтамышем, с грузинским царем Багратом и сражение с османским султаном Баязидом. Поэтому «История» Фомы Мецопского является ценным, интересным первоисточником и вполне может дополнить все существующие источники по истории Тимура и Тимуридов.

Приведенные нами отрывки извлечены из книги Фомы Мецопского «История Тимур-ланка» (Баку, 1957 с. 62 — 83).

«О, бедствие! О, горькая печаль! Там можно было видеть страх и ужас, как при последнем судилище. Плач и рыдания раздавались по всей крепости, ибо последовал приказ этого тирана взять в плен всех женщин и детей, а остальных, как верующих [христиан], так и неверующих [нехристиан] сбросить с крепостной стены. И немедленно был приведен в исполнение этот злой приказ. Начали всех сбрасывать, и до того поднялись трупы, что последние падавшие уже не умирали...

После ухода его [Тимура] пришел в нашу страну страшный голод, который распространился повсеместно. Съели собак и кошек, жарили сыновей и дочерей своих, муж — жену, жена — мужа, убивали друг друга, ели и не насыщались, а потом и сами умирали. Мы не в состоянии рассказывать о всем том, что видели нашими глазами и слышали нашими ушами, ибо истреблялся род человеческий.

И последовало его [Тимура] приказание [войскам], в котором говорилось: «У меня вас 700.000 человек. Сегодня и завтра принесите мне 700.000 голов и соорудите из них семь башен.

Кто не принесет головы, — будет отсечена его голова. А если кто скажет: «Я Иисуса», к нему не подойти». И многочисленное его войско, предав мечу всех граждан, совершенно уничтожило мужчин и, не находя больше [мужской] головы, стало отрезать головы женщин. Войско исполнило его приказание. Тут можно было видеть всеобщую казнь, крик и шум, плач и горе. Тот, кто не сумел убить и отрубить головы, покупал её за 100 танг и давал в счет. Многим же из воинов не удалось ни отрубить и ни купить голову, таким образом отрубались [головы] и их складывали в виде холма. О таком бедствии и погибели нам рассказал духовный сын наш Мхитар из города Вана. Он сам, еле спасшись, миновал их рук.

Потом, на следующий год, [Тимур] пошел со своим войском на город Себасти[19], а город этот принадлежал Ходкару Ильдриму[20], тирану греческой страны. Они [горожане] сперва решили не сдавать города тому безжалостному тирану, но он, обманув их, сказал: «Не бойтесь! Кто захочет вас поразить мечом, будет пронзено его сердце». Тогда, открыв городские ворота, они радостно, с ликованием, подобно освобожденным из темницы, вышли к нему навстречу. Тотчас же последовал злой приказ войску: бедных забрать в плен, а имущих предать мучениям и отнять у них спрятанные ими сокровища, женщин привязывать к хвостам лошадей, которых пускать вскачь, собрать бесчисленное множество мальчиков и девочек на равнине, потом разложить их подобно снопам для молотьбы и пускать по ним без всякой жалости упряжки с камнасайлами.

Надо было видеть здесь ужасное бедствие, постигшее невинных юношей, верующих и неверных. Он [Тимир], который поклялся выступившим из города воинам не убивать их, приказал вырыть в земле яму, связать 4000 душ по рукам и ногам и заживо похоронить их, а потом залить их водой и золой. Их вопли доходили до небес. Кто может описать все ужасы, которые творил этот антихрист, свирепый и безжалостный тиран? Я лишь кратко знакомлю тех, кто придет после нас, с теми [ужасами], которые мы сами видели и слыхали от прибывающих к нам пленных и взятых в плен их владетелей...

О правлении Тимура (1370 — 1405), его многочисленных походах современниками написано много книг. Одна из них «Китоб-й рузномаи газавоти Хиндустон» или «Дневник похода Тимура в Индию». Ученые предполагают, что в основу этой книги автор положил дневник верховного судьи Насираддина Омара, сопровождавшего Тимура в его индийском походе. Первоначально упомянутый судья как участник индийского похода написал книгу в форме ежедневных записей и посвятил ее любимому внуку Тимура Халил Султану. Такая форма изложения не удовлетворила Тимура, и он поручил историку Гийасаддину Али написать расширенный дневник, что и было выполнено.

Последний при написании своей работы поставил себе задачу возвеличить образ Тимура и наделить его сверхчеловеческими чертами. Однако работа является ценным первоисточником по истории Средней Азии, помогая выяснить те военные приемы, стратегические и тактические методы, которые применял в войнах и при осадах Тимур.

Автор «Дневника» рисует потрясающие сцены вторжения Тимура и героического сопротивления населения Индии, которые вызовут у читателей симпатию к этим людям.

Выдержки из «Дневника» приведены из книги Гийасаддина Али «Дневник похода Тимура в Индию». (Перевод с таджикского проф. А. А. Семенова. М; Изд. вост. лит. 1958. стр. 30 — 31, 43 — 44, 55, 85 — 86).

О прибытии его хаканского величества к городу Исфахану

В месяцы 789/1387 года [его величество] выступил походом против Исфахана. Он остановился в виду города. Великие и малые люди той области прибыли к нему с выражением покорности, полагающиеся правила которой они и засвидетельствовали перед ним. Один отряд из [победоносного войска] подошел к городу. В вечернюю пору, когда величайшее светило спрятало свою голову за горизонтом запада и светозарный образ солнца зарылся в темноте кудрей ночи, [в городе] жаждущие крови убийцы и подстрекающие к беспорядкам подонки общества совершили вероломство. Они перебили отряд войска [его величества], что был вне города, крепко заперли ворота, высунули руки из рукава бунта, а ноги поставили на арену сопротивления [его величеству]. Пламя сжигающего мир [царственного гнева] языками взвилось кверху, и в воскресенье пятого зу-л-каъда 789 года[21] последовал приказ, коему повинуется вселенная, предать население города мечу мести, следуя смыслу божественного [коранского] слова: «Бойтесь смуты, она постигает не только тех, которые из вашей среды действуют беззаконно». Солдаты, как воды, гонимые сильными ветрами злобы, пришли в волнение и, обнажив свои, подобные гиндане[22], сабли, стали, как гиндану, срезать головы, а своими блестящими, как алмазы, кинжалами стали тащить жемчуг жизни этих дурных людей в петлю смерти. Столько пролилось крови, что воды реки Зиндаруда (на которой стоит Исфахан) вышли из берегов. Из тучи сабель столько шло дождя (крови), что потоки ее запрудили улицы. Поверхность воды блистала [от крови] отраженным красным цветом, как заря на небе, похожая на чистое красное вино в зеркальной чаше. В городе из трупов нагромоздили целые горы, а за городом сложили из голов убитых высокие башни, которые превосходили высотою большие здания.

Об убийствах и грабежах в Индии

В это время подошла вся [остальная] армия и явилась нужда в зерновом хлебе. Последовал письменный приказ [его величества], что повсюду, где найдут зерно, пусть его возьмут. Ночью войска под предлогам реквизиции зернового хлеба неожиданно ворвались в город, подожгли дома, стали все грабить и захватывать пленных. Запрещено было делать это лишь в отношении сейидов и ученых теологов, а все прочие не были избавлены от подобного. Ко всему этому до августейшего сведения было доведено, что группа главарей [племен] и начальствующих лиц в окрестностях Латмина явилась к принцу Пир Мухаммад-бахадуру с выражением повиновения и покорности, а после того, выпустив из вида истинную широкую дорогу, избрали темный путь ослушания. Последовал приказ [его величества], коему повинуется вселенная, чтобы эмир Шах Малик и Шайх Мухаммад Ику Тимур с десятитысячным войском произвели набег на тот район [где находятся все эти ослушники] и подвергли расправе этот народ, оказавший сопротивление слугам принца Пир Мухаммада, раскрывший в сердце путь злонамеренности и опоясавшийся поясом упорства. [Названные эмиры вследствие этого] выступили походом в ту сторону. Взметаемая их быстрыми, как ветер, конями пыль неслась от голов к самому небу.

Кинжалами, [ужасными] как у Марса, и отмеченными несчастливым знаком Сатурна, и изрыгающими пламя мечами, избирающими целью бунт, было послано в адскую геенну из этой счастливой жизни две тысячи индусов; их тела стали пищею диких зверей и птиц. Жен и детей их взяли в плен. [После этого эмиры] поспешили в высочайшую ставку с огромной добычей и неисчислимыми драгоценностями.

Политическое и экономическое положение в Средней Азии при Тимуридах (из «Бабур-наме»)

Одним из замечательных памятников прозы XV в. является «Бабур-Наме» («Записки Бабура»). В нем помещен ценный материал по истории, этнографии, географии, общественному строю, быту и топонимике феодального государства Тимуридов. «Бабур-наме» представляет большую ценность для филологов и лингвистов, интересующихся средневековыми литературными и научными произведениями. Это произведение отличается от большинства исторических хроник разнообразием материала и стилем. Автором книги является Захир-ад-дин Мухаммед Бабур (1483 — 1530), сын Тимурида Омар-Шейха — правителя Ферганы в XV в., основателя обширной империи Бабуридов, или так называемых Великих Моголов в Индии.

В начале XVI в. в Средней Азии обосновалась новая Узбекская династия — Шайбанидская. Бабур не смог защитить свое удельное владение от вторжения узбекских племен во главе с Шайбаниханом и вынужден был покинуть пределы Средней Азии и обосноваться в Кабуле и Бадахшане. В дальнейшем его попытки захватить центр тимуридского государства — Самарканд — не увенчались успехом и он обращает свое внимание на Индию. В 1525 году, разгромив войска делийского султана, Бабур основал на подвластной ему территории империю Бабуридов, просуществовавшую до начала XIX в.

«Бабур-Наме» составлена на чагатайском (староузбекском) языке и является бесценным источником для изучения феодальных отношений в Средней Азии конца XV — начала XVI в.

В период нахождения в Фергане и борьбы с Шайбаниханом Бабур неоднократно бывал и жил в Ура-Тюбе, Ходженте, Канибадаме, Исфаре и других местах Мавераннахра и сообщает об этих городах интересные сведения. Приводим выдержки- извлечения из русского издания «Бабур-Наме» (Записки Бабура»). (Перевод М. Салье, Изд. АН Узб. ССР. Ташкент, 1958, стр. 13 — 14, 18, 44 — 48, 61 — 63, 66, 71 — 74, 75, 113, 115 — 116).

События года 889[23]

Еще один город — Исфара. Он находится в предгорье. Там есть проточные каналы и приятные сады. [Исфара] находится к юго-западу от Мартинана, между Маргинаном и Исфарой девять йигачей пути. Плодовых деревьев там много, но в садах преобладают миндальные деревья.

Все жители Исфары — сарты говорят по-персидски. В одном шери к югу от Исфары среди холмов лежит глыба камня, называемого Санги-и Айна. Длиной [камень] будет приблизительно в десять кари, высотой же в иных местах — в рост человека, где ниже — человеку по пояс. Все вещи отражаются в нем, как в зеркале.

Исфара — гористая область из четырех булуков. Один называется Исфара, другой — Варух, третий — Сух и четвертый — Хушьяр. Когда Мухаммед Шейбани хан, разбив Султан Махмуд хана и Алача хана, взял Ташкент и Шахрухию, я вступил в эту гористую местность Суха и Хушьяра; терпя лишения, я провел там около года, затем направился в Кабул.

Еще один город в Исфаре — Ходженд. Он расположен от Андижана на запад в двадцати пяти йигачах: от Ходженда до Самарканда тоже двадцать пять йигачей пути. Это один из древних городов; из него [происходят] Шейх Маслахат я Ходжа Камал.

Плоды там очень хороши, ходжендские гранаты славятся своим прекрасным качеством. Как говорят: «самаркандские яблоки», так говорят: «ходжендские гранаты». Но в настоящее время маргинанские гранаты [считаются] много лучше.

Крепость Ходженда стоит на возвышенном месте. Река Сейхун течет мимо Ходженда с северной стороны, на расстоянии полета стрелы от крепости и реки стоит гора, называемая Мугу-Гил; говорят, на этой горе находятся бирюзовые месторождения и другие рудники; на горе много змей.

В Ходженде есть прекрасные места для охоты на зверей и птиц. Белые кийики, олени, бугу-маралы, фазаны и зайцы водятся там во множестве. Воздух в Ходженде очень гнилостный, осенью многих лихорадит. Рассказывали, будто даже воробьев лихорадило. Говорят, что воздух там гнилостный из-за гор на северной стороне.

Одно из подчиненных Ходженду [местечек] — Канд-и Бадам. Это, правда, не город, но хорошенький городок. Миндаль в нем превосходен; по этой причине [Канд-и Бадам] и назван таким именем. Весь его миндаль идет в Хурмуз и Хиндустан. От Ходженда [Канд-и Бадам] находится в пятишести йигачах к востоку.

Между Ходжендом и Канд-и Бадамом раскинулась степь, называемая Ха-Дервиш. В степи этой всегда дует ветер; на восток, в Маргинан, мчится вeтep оттуда; на запад, в Ходженд , ветер дует оттуда. Сильные бывают там вихри. Говорят, будто несколько дервишей попали в эту пустыню в сильный ураган. [Их разметало], и они не могли найти друг друга; стали кричать: «Ха, дервиш, ха, дервиш», пока все не погибли. С тех пор эту пустыню и называют Ха-Дервиш.

События года 901[24]

Самарканд — удивительно благоустроенный город. У этого города есть одна особенность, которая редко встречается в других городах: для каждого промысла отведен отдельный базар и они не смешиваются друг с другом. Это прекрасный обычай. Есть там хорошие пекарни и харчевни.

Лучшая бумага в мире получается из Самарканда, вся вода для бумажных мельниц приходит с Кан-и Гила. Кан-и Гил находится на берегах Сиях-Аба, этот ручей называют также Аб-и Рахмат. Еще один самаркандский товар — малиновый бархат. Его вывозят во все края и страны.

Вокруг Самарканда расположены прекрасные поляны. Одна известная поляна — это поляна Кан-и Гил; она тянется к востоку от Самарканда, слегка уклоняясь к северу, и простирается на один шери. Ручей, который называют также Аб-и Рахмат, протекает посреди Кан-и Гила; воды таи будет на семь — восемь мельниц.

В Самаркандской области есть хорошие туманы и округа. Большой округ под пару Самаркандской области — Бухарский. [Бухара] от Самарканда в двадцати пяти йигачах пути на запад. От Бухары тоже зависит несколько туманов. Это прекрасный город. Плоды там изобильны и превосходны, очень хороши дыни. Нигде в Мавераннахре не бывает так много дынь и таких отличных, как в Бухаре. Хотя в области Ферганы, в Ахси, есть сорт дынь, называемый мир-и тимури, которые слаще и нежнее бухарских, но в Бухаре много дынь всяких сортов и они хороши. Бухарские сливы также знамениты; таких слив, как бухарские, нет нигде. Их очищают, сушат и вывозят в качестве подарка из одной области в другую. Эти сливы — прекрасное послабляющее лекарство.

В Бухаре много кур и гусей. В Мавераннахре нет вин крепче, чем бухарские вина. Когда в Самарканде я в первый раз пил вино, то пил бухарское вино.

Когда после семимесячной осады мы с большими трудами взяли Самарканд, впервые вступили туда, то воинам попала в руки кое-какая добыча. Кроме одного Самарканда, все прочие области (уже раньше) подчинились мне или Султан Али мирзе; эти покорившиеся области не подобало грабить, да и как можно было бы что-нибудь добыть из местностей, подвергшихся такому опустошению и разорению?

[Скоро] добыча воинов иссякла; при взятии Самарканда город был до того разорен, что [жители] нуждались в семенах и денежных ссудах. Как получить оттуда что-нибудь?

По этим причинам воины терпели большие лишения, а мы ничего не могли им доставить. Стосковавшись к тому же по своим домам, они начали убегать по одному, по двое. Первым, кто сбежал, был Хан Кули, сын Баян Кули, за ним — Ибрахим Бекчик. Моголы сбежали все до одного, потом Султан Ахмед Танбал тоже убежал.

События года 904»[25].

Мы несколько раз ходили на Самарканд и Андиджан, но никакого дела не получилось, и мы снова вернулись в Ходженд . Ходженд — незначительное место; сотня или две нукеров прокормятся там с трудом. Как же может муж с большими притязаниями спокойно сидеть там?

Мухаммед Хусейн Гурган Дуглат находился в Ура-Тепа; вознамерившись итти на Самарканд, я послал к нему людей и вступил с ним в переговоры. Мы просили его временно, на эту зиму, отдать нам Пешагир — одно из селений Яр-Яйлакского тумана, которое входило во владения досточтимого Ходжи (Ахрара), но во время безвластия перешло в руки Мухаммед Хусейн Дуглата. [Мы хотели], расположиться там и передвигаться по Самаркандской области, сколько сможем.

Мухаммед Хусейн Мирза согласился, я выступил из Ходженда и направился в Пешагир. Дойдя до Замина, я заболел горячкой; несмотря на горячку, я выступил из Замина и, быстро пройдя торной дорогой, подошел к Рабат-и Ходжа с тем, чтобы приставить к стенам лестницы и внезапно захватить крепость Рабат-и Ходжа, местопребывание даруги Шавдарского тумана. Мы пришли туда утром, но жители проведали об этом, мы снова отступили и, нигде не останавливаясь, пришли в Пешагир. Несмотря на горячку я проделал путь в тринадцать-четырнадцать йигачей, испытывая сильные страдания и тяготы.

Ходженд [как уже сказано], — незначительное место, там с трудом может прокормиться один бек. Почти полтора года мы находились там с семьей и домочадцами. Тамошние мусульмане в то время тоже по мере возможности несли расходы [по нашему содержанию] и оказывали услуги без упущений. С каким же лицом я опять пойду в Ходженд, да и что станет человек делать, придя в Ходженд?

Наконец, после всех колебаний и сомнений мы направились на летовки к югу от Ура-Тепа.

События года 907[26]

Через несколько дней мы вернулись в Дихкет. Дихкет. — селение у подножия гор Ура-Тепа, оно находится под Улуг-Тагом. Сейчас же, пройдя эти горы, будет Масча. Хотя жители Дихкета-сарты оседлые, но они, как и тюрки, разводят овец и коней.

По весне пришла весть: «Шейбани хан идет на Ура-Тепа». Так как Дихкет лежит в равнине, то мы перешли через перевал Аб-и Бурдан в горную область Масча. Самое нижнее селение в Масче — Аб-и Бурдан. Ниже Аб-и Бурдана есть источник, у источника стоит мазар. Местность выше источника относится к Масче, местность ниже принадлежит к Палгару.

В начале этого источника, на одном камне[27], мы вырезали три двустишья:

В этой горной стране есть обычай вырезать на камне стихи и всякие другие надписи.

Когда мы были в Масче, Мулла Ходжари, поэт, пришел из Хисара и вступил к нам в услужение. В эти дни я сказал такой стих:

Шейбани хан, придя в окрестности округа Ура-Тепа, произвел там всякие бесчинства и ушел обратно. Когда Шейбани хан стоял под Ура-Тепа, мы оставили своих домочадце в Масче и, невзирая на малочисленность и безоружность наших людей, [снова] перешли перевал Аб-и Бурдан и спустились в окрестности Дихкета с тем, чтобы, подобравшись ночью или утром, не упустить того, что само идет в руки. Шейбани хан поспешно отступил. Мы опять перебрались через перевалы и вернулись в Масчу.

Мне пришло на ум: «Жить так, скитаясь с горы на гору, без дома и крова, не имея ни земель, ни владений, не годится. Пойдем лучше прямо к Хану в Ташкент».

Приезд в Россию торговых послов из Средней Азии в 1589 г

(См. «Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменкой ССР», ч. 1. Л., 1933, стр. 101 — 102).

1589 г. май 30 — Память дьякам Дружине Петелину и Смирному Васильеву: 1) об изготовлении проезжих грамот отпускаемым из Москвы бухарскому и «Изюрскому» послам Достуму и Кадышу с разрешением беспошлинной покупки, на пути их следования, определенного количества потребных им товаров и 2) о посылке специальной грамоты в Астрахани с запрещением чинить впредь бухарским послам какие-либо обиды и насилия.

«Лета 7097-го мая в 30 день — Память дьякам Дружине Петелину да Смирному Васильеву. Били челом государю царю и великому князю Федору Ивановичу всея Руси бухарского Абдулима[28] царевича посол Досум да Изюрского[29] Эминя царевича посол Кадыш, чтоб государь государей их пожаловал, ослободил им на царевичев обиход купить в дороге до Казани едучи по городам воску и меду пресного и вина и полону немецкого и кож юфтей мостовых и шуб бельих, и по государству цареву и великого князя указу бояре приговорили: бухарского Абдулима царевича послу Досуму купити 100 пуд воску, 200 кож юфтей мостовых, 30 ведр вина, 20 пуд меду, да 5 душ полону неметцкого, а изюрскому послу Кадышу — 100 пуд же воску, 20 ведр вина, 200 юфтей телятин, 20 юфтей шуб бельих, 3 души полону неметцкого. И дьякам Дружине Петелину и Смирному Васильеву велети им написати грамоты проезжие, чтоб им едучи по городам тот товар и мед, и вино, и шубы, и кожи и полон повольно было купить и из Казани и из Астрахани их с теми товарами велети пропустить беспошлинно, да и о том в Астрахань государева грамота написать, чтоб вперед Бухарские земли послом от астраханских голов и от судовых кормщиков и гребцов ни в чем обид и насильства не было ни от кого и пошлин лишних мимо государев указ не имали».

Из истории культурной жизни

Для изучения культурной жизни народов Средней Азии и Хорасана в конце XV и первой половине XVI в. большое значение имеет работа выдающегося таджикского писателя и ученого Махмуда Зайнуддина Восифи «Бадоъе-ул-Вакоъе» («Удивительные события»),

Восифи по своему происхождению и воспитанию принадлежал к среднему городскому слою, т. е. к слою лавочников- ремесленников, торговцев, мелких чиновников-грамотеев, мулл. Поэтому мемуары Восифи единственный в своем роде документ, раскрывающий повседневную жизнь, быт средних слоев общества в городах Средней Азии и Хорасана конца XV и начала XVI в. В мемуарах Восифи очень много исторического материала, из которого мы получаем ценные сведения о певцах и музыкантах, о жизни простых горожан, о голоде и бедственном положении учеников медресе и т. п. Нижеприведенные тексты извлечены из монографии профессора А. Н. Болдырева «Зайнаддин Васифи» (Таджикгосиздат. Сталинабад , 1957, с. 99 — 124).

«По счастливой случайности, в то время около пятисот человек, направляющихся из Хорасана в Мавераннахр, получили пропуска (нишонхо) от Лала-бека, который был правителем Герата, и три человека из их числа не смогли отправиться в путь. Ходжа Мухаммад Сарраф, который был из знатных и вельможных людей Хорасана, и ходжа Ихтияр, который был из числа лучших людей Азербайджана, и оба они были начальниками (кофиласолор) этого каравана, внесли имена их преподобия с братом и мое вместо тех трех выбывших людей. В последний день месяца мухарама 918 года было, что расположились на Хиабане путевые шатры того сообщества» [30].

В числе замечательных людей каравана (арбоби хусну чамол ва ва ахли фазлу камол) Васифи называет следующих:

Касим Али Кануни, мастер игры на кануне. Певица (муганнийа) Чакар, игравшая на чанге. «Глава музыкантов», сын мастера Сейида Ахмада Гиджаки, «которому Нураддин Абдаррахман Джами посвятил газель.

Мухибб-Али-Балабани (флейтист), бывший фаворит Мухаммада Шейбанихана. Хасан Уди, мастер игры на лютне. Хусейн Кучак Найи, мастер-флейтист, Хафиз-Мир Хананда, знаменитый чтец-декламатор. Танцор Максуд Али и, наконец, историк Хондемир.

«Когда каждый сел на свое место, — пишет Васифи, — присутствовавшие на маджлисе попросили у Хафиз-Мира газели, а у Хусейни Кучака пьесы на флейте (фасли най), и Хафиз-Мир запел газель, которую мавлана Бинаи сочинила экспромтом для устада Шейхи Найи:

Через неделю в Самарканд прибыл «со стороны Туркестана» великий Кучкунджи-хан, и «поскольку установленный распорядок династии султанов Шейбани заключается в том, что пока существуют старшие братья и родственники, младшие [члены рода] не занимают престола, Убайдулла-хан посадил на трон Кучкунджи-хана и, склонив перед ним голову, направился в Бухару, а Кучкунджи-хан воцарился в Самарканде.

«В дни своего правления, — продолжает Васифи, — почитание ученых и просвещенных людей считал он своей первейшей обязанностью. В его царствование были возобновлены, восстановлены и украшены все медресэ, ханака, обители, мечети, богоугодные учреждения, обветшавшие в прошлые времена. В медресэ и ханака убиенного султана Улугбека Гурагана... было назначено 10 мударрисов, одним из которых был мавлана Амир- Калан... преподававший на той кафедре (суффа), которую, по условию вкладчика, должен был занимать «ученейший из ученых»[31]. А в медресэ убиенного хана Мухаммада Шейбани, построенной у самаркандского чорсука..., было назначено четыре мударриса, в их числе мавлана Ходжаги, которого считают потомком мавлана Хавафи»[32].

Зима 918 года хиджры оказалась исключительной по обилию снега и силе холодов. «В этом году, — пишет Васифи, — дороговизна и голод в Самарканде достигли такой степени, что народ не видел [другого хлеба], кроме лепешек луны и солнца на столе неба, а голодные бедняки могли во сне по ночам собирать колосья Плеяд. Удивительно то, что [вдобавок ко всему] однажды вечером, когда мы были в гостях, вор свернул замок на дверях медресэ и унес все, что нашел. Около десяти хорасанских студентов-эмигрантов в крайней степени отчаяния и беспомощности пришли ко мне и объяснили мне свое положение так, что если, мол, ты о нас не позаботишься, все мы от холода и голода погибнем!

Однако положение студентов ухудшилось настолько, — продолжает Васифи, — что двое из них, не выдержав голода, продали и проели свои шубы и от холода умерли, вручив свои души творцу душ. Мавлана Абдал-али Балхи, один из сердечных моих друзей, пришел ко мне однажды вечером и сказал: «Эти студенты все погибнут. Что думаешь о них?»

Я сказал: «Я сам растерян и не вижу выхода».

Он сказал: «Надо сочинить касыду в честь султана Абусаида[33] с описанием этого голодного года, чтобы получить от него награду и тем вывести к берегу корабль жизни этих бедняков из бушующей кровожадной пучины голода».

Я сказал: «Султан Абусаид — тюрок, который совершенно не понимает «фарси», так же, как мы не знаем «тюрки».

Он сказал: «У меня есть друг, который является имамом и наибом султана. Стоит ему похвалить нас и эту касыду, и дело устроится!»

Тут же приступил к касыде, и она была закончена в эту же ночь. Наутро, переписав касыду, мы отправились в Кани Гиль[34] и там преподнесли. Тот высокородный падишах, при поддержке того заботливого имама, пожаловал в награду за касыду десять жирных баранов, двадцать манов тонкой муки, сто ханских монет и четыре ствола на топливо. Захватив с собой все это, мы вернулись в медресэ и провели зиму в довольстве с теми бедными студентами и несколькими другими бедняками».