Исторические записки. Т. VII. Жизнеописания

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ Лао-цзы, Хань Фэй ле чжуань — Жизнеописание Лао-цзы и Хань Фэя[65]

Лао-цзы был уроженцем селения Цюйжэнь волости Лисян уезда Кусянь[66] [царства] Чу, [происходил] из рода Ли, имел имя Эр, второе имя Дань[67]. Он был хранителем дворцового архива Чжоу[68].

Конфуций отправился в Чжоу, чтобы осведомиться о ритуале у Лао-цзы[69]. Лао-цзы сказал: «Того, о чем вы спрашиваете, уже почти не осталось. Так от человека остается гниющий труп и [когда-то] произнесенные речи[70]. К этому добавлю: в благоприятные времена совершенномудрый разъезжает на колеснице, а в неблагоприятные — ходит пешком с тяжкой поклажей. Я слышал, что хороший торговец прячет подальше [свои товары], как будто [у него] ничего нет, а совершенномудрый, обладающий многими добродетелями, внешне стремится выглядеть глуповатым. Отбросьте вашу заносчивость и необузданные желания, [откажитесь] от напыщенных манер и низменных страстей — все это не принесет вам пользы. Вот и все, что я хочу вам сказать». [Конфуций] ушел [и] сказал ученикам: «Я знаю, что птица умеет летать, что рыба умеет плавать, а дикий зверь умеет бегать. Бегающих можно поймать в капкан, плавающих выловить сетью, летающих сбить стрелой. Что же касается дракона, то я не могу понять, как он, оседлав ветер и пронзая облака, устремляется к небесам. Я сегодня виделся с Лао-цзы, который подобен дракону!»[71].

Лао-цзы совершенствовал Дао [и] дэ[72], его учение призывает жить в уединении [и] не стремиться к славе. [Он] долгое время жил в Чжоу, [но] увидев, что Чжоу приходит в упадок, решил уехать. Когда [он] достиг заставы[73], линъинь Си сказал: «Вы собираетесь удалиться от мира. Напишите для меня [хоть] что-нибудь!» Тогда Лао-цзы написал книгу в двух частях[74], более пяти тысяч слов которой говорили о смысле Дао [и] дэ. После этого он ушел, и никто не знает о его дальнейшей судьбе[75].

Некоторые говорят, что [был] Лао Лай-цзы, который тоже был чусцем [и] написал книгу в 15 главах, толкующую о пользе учения даосов. Говорят, что он жил одновременно с Конфуцием. [39] [Тогда] Лао-цзы, наверное, прожил больше 160 лет, или даже 260 лет, поскольку взрастил долголетие, совершенствуя свое Дао.

Через 129 лет после смерти Конфуция[76] главный историограф чжоуского дома Дань при встрече с циньским Сянь-гуном[77] сказал: «Цинь и Чжоу начали с единства. После 500 лет единства [они] разойдутся. После 70 лет разъединения там (в Цинь) появится ба-ван»[78]. Одни говорят, что Дань и был Лао-цзы, другие отрицают это, и никто на свете не знает правды. Но мудрец-отшельник по имени Лао-цзы несомненно существовал.

Сына Лао-цзы звали Цзун. Он служил военачальником в Вэй и был пожалован владением в Дуаньгань[79]. У Цзуна был сын Чжу, у Чжу был сын Гун, [а] праправнука Гуна звали Цзя[80]. Цзя служил ханьскому Сяо Вэнь-ди. Сын же Цзя [по имени] Цзе был назначен тайфу при Ане, наследнике Цзяоси-вана, и поселился с семьей в [княжестве] Ци.

Люди, изучающие [учение] Лао-цзы, отвергают конфуцианство, а конфуцианцы отвергают Лао-цзы. «Пути у людей разные, каждый следует собственным устремлениям»[81], — разве не об этом сказано? Ли Эр [проповедовал] недеяние, [ведущее к] самоусовершенствованию, безмятежность и чистоту, ведущие к истине[82].

Чжуан-цзы был родом из Мэн[83], его звали Чжоу[84]. Чжоу занимал должность смотрителя [поселения] Циюань[85] в Мэн. [Он] был современником лянского Хуэй-вана и циского Сюань-вана[86]. Его учение касалось всего на свете, но в основе своей восходило к мыслям Лао-цзы. В сочиненной им книге 100 с лишним тысяч слов, но большей частью это притчи и афоризмы[87]. Среди них — «Рыбак», «Разбойник Чжи», «Взламывание коробов», где он поносит последователей Конфуция [и] прославляет искусство суждений Лао-цзы. В главах, [посвященных] Вэйлэй Сюю [и] Кан (Гэн) Сан-цзы[88] одни только общие рассуждения и нет ничего конкретного. Но [Чжуан-цзы] искусен в построении текста и расстановке слов, а когда критикует конфуцианцев [и] моистов, то умело сопоставляет факты и обстоятельства. Даже лучшие умы того времени были не в состоянии отразить его нападки. Слова его безбрежны, он полностью отдавался своим помыслам, и потому ваны, гуны [и] сановники не смогли найти [этому] конкретного применения. Чуский Вэй-ван, услышав о достоинствах Чжуан Чжоу, отправил [к нему] посла с обильными подношениями, предлагая стать сяном. Чжуан Чжоу, рассмеявшись, сказал чускому послу: «Тысяча золотых большие деньги, должности цина и сяна — весьма почетны. Но разве вы не видели, как приносят в жертву быка в храме в окрестностях столицы? Его откармливают несколько лет, одевают в [40] узорчатые ткани, чтобы ввести в главный храм. В это время он готов стать хоть сирым кабанчиком — да куда там! Поскорее уходите отсюда! Меня оскорбляет ваше присутствие! Уж лучше мне валяться в грязной канаве в свое удовольствие, пребывая в недеянии, чем быть в узде правителя княжества. До конца дней своих я не хочу никому служить — вот мое истинное желание!»[89]

Шэнь Бу-хай[90] был родом из Цзин[91] и когда-то служил мелким чиновником в [княжестве] Чжэн. Ученостью он привлек внимание ханьского Чжао-хоу[92]. Чжао-хоу поставил его сяном. В течение 15 лет он совершенствовал управление [и] обучение в княжестве, во внешних сношениях наладил хорошие отношения с чжухоу. При жизни Шэнь-цзы государство было в порядке, армия сильной, [и] никто не мог напасть на Хань. Учение Шэнь-цзы восходит к [школе] Хуан-Лао и делает упор на наказаниях [и принципах] наименования[93]. [Он] написал книгу в двух частях, которая именуется Шэнь-цзы.

Хань Фэй[94] был княжичем в Хань. Ему нравилось изучать законы и [доктрину] синмин, [он] обращался к ее корням в даоском учении Хуана и Лао. [Хань] Фэй страдал дефектом речи и не любил вести беседы с людьми, зато был искусен в написании книг. Вместе с Ли Сы[95] он служил Сюнь Цину[96]. [Ли] Сы признавал, что по способностям он уступает [Хань] Фэю.

Фэй видел ослабление Хань [и] неоднократно обращался с письменными увещеваниями к ханьскому вану, [но] тот не сумел воспользоваться [ими]. В то время Хань Фэй был озабочен тем, что не занимаются совершенствованием [и] прояснением системы законов, не опираются на силу для управления подданными, не обогащают государство, не усиливают армию, не отыскивают талантливых [и] не назначают на должности достойных, а напротив — выдвигают бездарных и погрязших в разврате, ставят их над теми, кто имеет действительные заслуги. [Хань Фэй] считал, что конфуцианские книги вносят сумятицу в законы, а вооруженные люди силой нарушают нормы и запреты. Когда законы продуманы, тогда выдвигаются достойные люди; когда законы не продуманы — используют мужей в шлемах [и] латах. Печально, что честные и прямодушные не допускаются к службе лукавыми и бесчестными чиновниками.

Познав причины превращения успехов в неудачи в историческом прошлом, [Хань Фэй] создал труд, где были главы «Возмущение одинокого», «Пять червоточин», «Собрание [советов] о внутренних [и] внешних [действиях правителя]», «Лес мнений», «Трудности убеждения», а всего — более 100 тысяч слов[97]. [41] Хань Фэй знал, как трудно убеждать и подробно написал об этом в [главе] «Трудности убеждения». [Но] в конце концов сам погиб в Цинь, не сумев избегнуть [опасностей].

В «Трудностях убеждения» говорится:

Трудности убеждения состоят не в сложности того, в чем убеждаешь, и не в трудности ясно изложить свое мнение, и не в том, чтобы наперекор общепринятым представлениям осмелиться полностью изложить свои взгляды. Вся трудность убеждения состоит в понимании намерений убеждаемого, дабы наставление оказалось уместным.

Если тот, кого [я] убеждаю, превыше всего ставит славу, а я пообещаю ему крупную выгоду, он сочтет меня мелочным и будет относиться ко мне как к низкому человеку и непременно отвергнет [мой совет и] отдалится [от меня]. Если для того, кого [я] убеждаю, важнее всего крупная выгода, [а] я пообещаю ему славу, он сочтет меня неразумным, далеким от сути дела и, конечно, не примет [совета]. Если тот, кого [я] убеждаю, с виду превыше всего ставит славу, а на самом деле исходит из выгоды, [то] если обещать ему славу, [он] внешне приблизит [советника], но на деле будет держаться подальше от него; если же обещать ему крупную выгоду, то [он] втайне использует его высказывания, но внешне отбросит [его] самого. [Всего] этого нельзя не понимать.

Дела завершаются успехом, когда они исполняются в тайне; советы приведут к неудаче, если их разглашают. И вовсе не обязательно, чтобы [советник] сам это сделал. Откуда бы ни пошли толки о делах, которые надо скрыть, опасность возникнет для самого советника. Если правитель делает ошибку, а советник в ясных словах с самыми добрыми намерениями укажет ему на то зло, которое из нее следует, — это грозит опасностью [самому советующему]. Если благорасположение правителя еще не распространилось на советующего, но его слова были все же восприняты правителем и в деле был достигнут успех, то заслуги [советника] будут забыты. Если же совет плох и правитель потерпел неудачу, то советник попадет под подозрение и жизнь его будет в опасности.

Если правитель, использовав план [советника], пожелает приписать успех себе, то [советник], который знает об этом, окажется под угрозой. Когда правитель с виду занимается одним делом, а сам думает о другом, [советник], который знает об этом, оказывается в опасности. Если упорно настаивать на том, чего правитель делать не желает, и препятствовать тому, от чего невозможно его удержать, то это тоже грозит опасностью. [42]

С этим связано и другое: если обсуждать [с правителем] больших людей, то он сочтет, что скрыто осуждают его самого; если будешь с ним обсуждать людей мелких, то он сочтет, что [ты] из корысти заинтересован в их выдвижении; если будешь рассуждать о том, что ему нравится, то он сочтет, что к нему подлаживаются; если будешь обсуждать то, что он терпеть не может, посчитает, что его испытывают. Если быть кратким и говорить только об имеющем непосредственное отношение к делу, это сочтут незнанием и извратят; если говорить обо всем и демонстрировать ученость, сочтут многословным и отнимающим время. Если рассуждать только по делу, сочтут нерешительным и не договаривающим до конца; если же все учитывать и не ограничиваться сиюминутными интересами, сочтут заносчивым. В этом состоят трудности убеждения, [и всего этого] нельзя не понимать.

Советник должен уметь приукрасить то, что ценит принимающий советы, и отмести то, что ему нелюбо. Когда [правитель] сам строит свои планы, не следует указывать ему на его ошибки и промахи. Если [он] уже решился на что-то, советник не должен выступать противником этого решения и возбуждать гнев; если правитель даже переоценивает свои силы, то советующий не должен затруднять его действия. Если правитель планирует совместные с кем-то действия, то советник должен восхвалять тех, кто готов к таким действиям, стараясь показать, что от этого не будет вреда. Если же предприятие с союзниками закончится неудачей, то советник должен приукрасить дело, как будто неудачи и не было.

Великая преданность ничего не отвергает, умелые речи ничего не отрицают, и тем самым [советник] получает возможность развить свою рассудительность [и] знания. Близости [к правителю] и его безусловного доверия можно добиться, только познав пределы [того, что можно и нужно говорить]. И если выждать немалый срок до того, как возникнет полное благорасположение правителя и он перестанет испытывать сомнения по поводу далеко идущих планов, не будет считать преступлением пререкания с ним, тогда замыслы советника, в которых будут открыто показаны и выгоды и недостатки, станут только его заслугой. И тогда вы сможете прямо указывать, где правда, а где ложь, и это украсит вас. Когда и правитель, и его советник станут поддерживать друг друга, это и будет означать, что убеждение достигло своей цели[98].

И Инь был поваром, Байли Си — пленником[99], но оба они сумели добиться расположения правителей. Эти цзюньцзы, даже занимая низкое положение, руководствовались высшими принципами. Вот почему они оказались способны к [успешной] карьере. [43]

В княжестве Сун жил один богатый человек. [Как-то] дождь размыл стену его дома, [и] сын сказал: «Если не починить, нас могут ограбить». Отец соседа сказал то же самое. Ночью [их] в самом деле [ограбили, и] они потеряли много ценностей. Его домашние высоко оценили проницательность сына и заподозрили отца соседа.

Некогда чжэнский У-гун, задумав напасть на [царство] Ху[100], выдал свою дочь замуж за его [правителя], после чего обратился за советом к своим чиновникам: «Я собираюсь начать войну. На кого следует напасть?» Гуань Ци-сы сказал: «Можно напасть на Ху». Тогда [гун велел] казнить Гуань Ци-сы[101], сказав: «Ху — это братское государство, как же ты говоришь о походе на него?!» Правитель Ху, услышав об этом, счел царство Чжэн родственным и не принял мер предосторожности против Чжэн. Чжэнцы неожиданно напали на Ху [и] захватили его. Знания обоих этих советчиков были верными, но [обернулись тем, что] в более серьезном [случае советчик] был казнен, [а] в более легком — подвергся подозрению. Трудность состоит не в том, чтобы знать: распорядиться знанием — вот что трудно.

Некогда Ми-цзы Ся полюбился правителю [Малого] Вэй. По законам Вэй пользование украдкой колесницей правителя считалось таким преступлением, за которое отрубали ноги. Случилось так, что мать Ми-цзы заболела. Об этом узнали и пришли ночью сообщить [ему]. Ми-цзы вскочил на княжескую колесницу и помчался [к матери]. Когда правитель узнал об этом, он счел это достойным [поступком], сказав: «Вот это сыновья почтительность! Ради матери он совершил преступление, за которое отрубают ноги!» [Однажды Ми-цзы] гулял с правителем в саду [и] попробовал персик, [который] оказался [очень] сладким. Не доев, он протянул его правителю. Правитель сказал: «Как он любит меня! Забывая о своем удовольствии, думает обо мне!»

Когда же Ми-цзы стал старше, любовь [правителя] ослабла, и [Ми-цзы] припомнили все прегрешения. Правитель сказал: «Он однажды вскочил на мою колесницу, да еще накормил объедком персика». Таким образом, одни и те же поступки сперва считались достойными, а потом — преступными, [поскольку] изменились чувства. Так, когда пользуешься любовью правителя, то и знания твои [оказываются] к месту, и [тебя] всячески приближают. Если же правитель тебя не любит, он считает тебя преступником и отдаляет [от себя]. Поэтому мужу, выступающему с увещеваниями и советами, необходимо выяснить, как относится к нему правитель, а после этого убеждать его [в чем-то]. [44]

Ведь дракон — это пресмыкающееся, его можно приручить и запрячь. Но под подбородком у него есть торчащие чешуйки [длиной] примерно в чи. Если человек тронет их, то дракон непременно его убьет. У правителей тоже есть торчащие чешуйки, и если советник сумеет их не тронуть, то все будет в порядке[102].

Кто-то передал труды [Хань Фэя] в Цинь. Циньский ван, прочитав главы «Возмущение одинокого» [и] «Пять червоточин», воскликнул: «О, я готов на все, лишь бы увидеть этого человека и побеседовать с ним!» Ли Сы сказал: «Эти тексты написаны Хань Фэем». Вскоре Цинь напало на Хань. Ханьский ван, который вначале не прислушивался к советам Фэя, теперь, когда надвинулась беда, отправил Фэя послом в Цинь. Циньский ван обрадовался этому, но, не вполне доверяя [Фэю], не прибегал к его услугам.

Ли Сы [и] Яо Цзя решили погубить его и, клевеща, заявили: «Хань Фэй — княжич ханьского дома. Ныне вы, ван, вознамерились объединить чжухоу, [а] Фэй всегда будет действовать в пользу Хань, а не Цинь. Такова уж натура человека. Если вы, ван, не прибегая к его услугам, надолго оставите [его в Цинь], [а потом] разрешите ему вернуться, то навлечете на себя несчастья. Лучше его казнить за [какое-нибудь] нарушение закона». Циньский ван согласился и поручил судебным чиновникам задержать Фэя. Ли Сы послал человека передать Фэю яд, чтобы он покончил с собой. Хань Фэй хотел встретиться [с ваном, но] не получил аудиенции. Циньский ван впоследствии раскаялся в этом [и] послал людей помиловать его, но [Хань] Фэй был уже мертв.

Шэнь-цзы и Хань [Фэй]-цзы написали книги, которые дошли до последующих поколений, у ученых много их [экземпляров]. Особо скорблю я о том, что Хань [Фэй]-цзы, написав «Трудности убеждения», сам не сумел избежать [печальной участи].

Я, тайшигун, скажу так.

Лао-цзы высоко почитал Дао [и] небытие. [Он учил, что] ответом на любого рода изменения должно быть недеяние. Созданный им труд глубок и искусно написан, [но] труден для понимания. Чжуан-цзы широко распространил учение о Дао и дэ, был безупречен в рассуждениях, проповедовал возвращение к природе. Шэнь-цзы усердно трудился над вопросами соотношения имени [и] сущности. Хань [Фэй]-цзы устанавливал критерии оценки фактов и явлений, различал истинное [и] ложное; [однако] его [учение] могло быть и жестоким, [ему] недостает милосердия. Все [эти учения] имели своим истоком Дао [и] дэ, но лишь Лао-цзы глубок [и] беспределен![103]