Кларисса Оукс

Глава девятая

Старый, измотанный, потрёпанный китобой, с «вороньим гнездом» на мачте, с котлом для вытапливания ворвани, заросшей грязью палубой и такими же убогими бортами направлялся в Пабэй, северо-восточный порт Моаху, на территории Калахуа, едва продвигаясь против отлива под единственным фор-марселем с синими заплатами.

В «вороньем гнезде» шкипер, ещё более обтрёпанный, в безобразной круглой шляпе, стоял вплотную к своему небритому помощнику; оба занимались оценкой ветра и расстояния между мысами по обеим сторонам от входа в бухту.

– Нам придётся выбираться отсюда двумя галсами по стоячей воде или с отливом, – сказал Джек, и они снова стали изучающе смотреть вдаль, где обширный защищённый залив сужался перед входом в собственно гавань.

– Мы совсем скоро окажемся в самом узком месте, сэр, – заметил Пуллингс.

Джек кивнул.

– Не вижу ни малейшего признака батареи ни на одном из берегов, – сказал он и, когда они приблизились к сужению, крикнул вниз:

– Мистер Уэст, потравите шкоты и отдайте верп.

– И никакого капера тоже не видать, – продолжал Пуллингс. — Та бокастая округлая посудина прямо у берега, где впадает ручей, смахивает на торговца пушниной из Нутки, или была им когда-то.

Джек снова кивнул; какое-то время он рассматривал судно в подзорную трубу и, немного помолчав, произнёс:

– Должно быть, это «Трулав». Его именно там кренговали, когда Уэйнрайт его оставил. Течь устранили. Реи подняты, паруса привязаны, сидит глубоко: припасы и вода не иначе уже на борту.

– Вряд ли можно найти лучший пример, доказывающий основной тезис доктора Фальконера, – говорил Стивен, стоя с Мартином на крюйс-марсе. – Остров явно вулканического происхождения, кое-где с наложением кораллов, а по краям рифы. На вершине той горы в форме усечённого конуса, которая возвышается позади зубчатых холмов, наверняка кратер. Без сомнения, это тот самый вулкан, который он хотел исследовать. И действительно, над ним есть какое-то облако, вполне возможно, что это дым.

– Определённо. Более того, чрезвычайное богатство растительности как раз обусловлено вулканической почвой; только подумайте, что этот непроходимый лес... я сказал непроходимый, но сейчас заметил дорогу, идущую вдоль ручья.

– А ещё берега – где-то кораллы, где-то чёрная лава; убеждён, что извержения периодически повторялись.

– Нам известно о подводных извержениях невероятной силы.

– По словам сэра Джозефа Бэнкса, Исландия отличается не только удивительными птицами, вроде кречета, утки-каменушки и обоих видов плавунчиков, но и уникальной вулканической активностью почти круглый год.

– Что-то мне не нравится, как выглядит деревня, – заметил Джек. – Уэйнрайт говорил, что в ней полно народу, просто битком, в сейчас людей совсем мало. И только женщины и дети, и вон старик; каноэ вытащены на берег, и большинство совсем далеко от воды.

Пока Пуллингс обдумывал всё это, заодно обратив внимание на отсутствие развешенных для просушки сетей, две девушки с помощью ватаги ребятишек столкнули по песку на воду маленькое двойное каноэ и отчалили, манипулируя огромным парусом без видимого труда; держась очень круто к ветру, они летели с невероятной скоростью.

Джек выбрался из глубокого «вороньего гнезда»; брам-стеньга предостерегающе заскрипела. «Осторожней, сэр», – воскликнул Пуллингс. Джек нахмурился и аккуратно спустился на салинг, после чего, схватившись за фордун, понёсся вниз к квартердеку, подобно управляемому метеору, едва не обжигая ладони, и приземлился с глухим стуком.

– Пошлите за Оуэном, – распорядился он и, когда тот явился: – Поприветствуй каноэ на их языке, когда они подойдут ближе, сделай это очень вежливо.

– Есть очень вежливо, сэр, – ответил Оуэн. Однако блеснуть красноречием он не успел, потому что девушки со свойственным полинезийцам дружелюбием поприветствовали их первыми, улыбаясь и помахивая свободными руками.

– Попроси их подняться на борт, – велел Джек. – Скажи про перья и цветные платки.

Оуэн перевёл, но девушки, хотя и обрадовались приглашению и почти соблазнились перьями и цветными платками, всё же предпочли на борт не подниматься; и надо признать, что те немногие «сюрпризовцы», которых они могли видеть, выглядели крайне непривлекательно.

Тем не менее они остались достаточно надолго и успели сделать три круга вокруг корабля, управляясь со своим судёнышком так ловко, что приятно было смотреть, и попутно отвечая на вопросы: «Где «Франклин»?» – «Ушёл в погоню за кораблём.» – «Где все мужчины?» – «Ушли на войну. Калахуа собирается съесть королеву Пуолани; он взял с собой пушку.»

Уже спеша обратно, они одновременно выкрикивали что-то ещё, и хотя голоса их были громкими и пронзительными, то немногое, что можно было бы разобрать, унёс ветер; но, похоже, они хотели сообщить морякам «Сюрприза», который сейчас нёс американский флаг, что те смогут найти их друга в Иаху, когда «Франклин» захватит свою добычу.

– «Трулав» спускает шлюпку, сэр, – сообщил Пуллингс.

Это был восьмивёсельный катер; и хотя спускали его матросы, те, кто устроился на кормовых сиденьях, определённо были людьми сухопутными.

Джек рассматривал их и судно, на котором явно недоставало людей, пока катер шёл от берега.

– Мистер Уэст, – позвал он. – Все шлюпки должны быть готовы к спуску в любой момент. Мистер Дэвидж, – крикнул он вниз в люк. – Приготовьтесь. – Дэвидж командовал летучим отрядом, члены которого, вооружённые и готовые к любым неожиданностям, пока сидели внизу, страдая от духоты.

Затем он приказал поднять верп, выбрать шкоты и следовать вдоль сужения пролива, а сам внимательно наблюдал за местностью между деревней и горами, где протекал ручей, впадающий в гавань.

Когда катер оказался на расстоянии окрика, какой-то человек в нём встал, упал, снова поднялся, держась за плечо шлюпочного старшины, и крикнул: «Что за корабль?» – пытаясь говорить как американец, отчего его лицо перекосилось.

– «Титус Оутс». Где мистер Дютур?

– Отправился в погоню. Он присоединится к нам в Иаху через три-четыре дня. У вас есть табак? А вино?

– Конечно. Поднимайтесь на борт. – Стоя за штурвалом, Джек направил корабль мимо катера и повернул его так, чтобы «Сюрприз» оказался между лодкой и берегом; после чего тихо сказал старшине-рулевому, одному из немногих стоявших на палубе матросов:

– Когда они зацепятся, подними наш флаг.

Это была чистая софистика: флаг, развевающийся в сторону берега, не будет виден ни с «Трулав», ни со шлюпки, приставшей к наветренному грот-русленю. Но определённые формальности следовало соблюсти.

Человек, который их окликал, и ещё трое сидевших на корме неуклюже взобрались на борт. На поясах у них висели пистолеты, как и у одного из оставшихся в шлюпке. Они не были моряками – их не смутили ни куски парусины, скрывавшие бóльшую часть пушек, ни китобойный инвентарь, который при ближайшем рассмотрении выглядел откровенно фальшивым.

– Освободитель сказал, что скоро у нас будет вино и табак, – заявил главный, улыбаясь со всей возможной любезностью.

– Мистер Уэст, – тихо сказал Джек. – Передайте мистеру Дэвиджу, что этих джентльменов необходимо принять как полагается. Кандалы в носовом трюме подойдут лучше всего. Бонден, проводи, – добавил он, опасаясь, что Уэст не до конца уразумел его шёпот.

В действительности же все на фрегате, за исключением незадачливых наёмников, были в курсе намерений капитана, даже Стивен и Мартин, только что спустившиеся с крюйс-марса; поэтому когда Джек, увидев, как Бонден возвращается с довольной улыбкой, сказал Стивену вполголоса: «Доктор, умоляю, убедите этого урода с кормового сиденья подняться к нам», – никаких уточнений не потребовалось. Стивен громко осведомился по-французски о здоровье месье Дютура и предложил осторожно подняться на борт, взяв с собой пару матросов для переноски тяжестей. Один из моряков, на которых он указал, сидевший загребным, уже некоторое время пристально смотрел вверх, незаметно кивая и подмигивая, и Стивен был почти уверен, что это кто-то из сотен его бывших пациентов.

Наёмника не пришлось долго уговаривать, а вслед за ним поднялся и загребной. Матрос, отсалютовав квартердеку, тут же дал наёмнику такого пинка, что тот отлетел и с силой врезался в шпиль. Бонден забрал у него пистолет так ловко, будто не одну неделю тренировался это делать, а матрос, повернувшись к Джеку, стянул шляпу и доложил:

– Уильям Хоскинс, сэр, помощник оружейника «Поликреста», сейчас служу на «Трулав».

– Душевно рад тебя снова видеть, Хоскинс, – ответил Джек, пожимая ему руку. – Скажи, на «Трулав» ещё много французов?

– Человек двадцать, сэр. Их оставили следить, чтобы мы работали, а местные ничего не воровали, пока остальные ушли с Калахуа на войну. Они издевались и насмехались над нами довольно грубо, те, кто хоть как-то говорит по-английски.

– Остальные в катере из команды «Трулав»?

– Все, кроме шлюпочного старшины, сэр; и я думаю, они его уже прикончили. Настоящий ублюдок: он убил нашего шкипера.

Джек взглянул за борт, и действительно, матросы с «Трулав» молча и сосредоточенно топили старшину. Из чувства долга он крикнул:

– Заканчивайте это, эй, там! – и они закончили, после чего поднялись на борт проворно, как кошки. На галфдеке им выдали по стакану грога.

– Мы-то ещё с берега разглядели, что вы не настоящие китобои, – говорил один из них Киллику. – И как думаешь, рассказали этим чёртовым содомитам? Конечно нет, дружище.

Тем временем на «Сюрпризе» отдали марсель и направились к якорной стоянке возле берега в южной части гавани. Катер вели на буксире у борта, а собственные шлюпки фрегата были в полной готовности для спуска на воду.

– Мистер Дэвидж, – сказал Джек. – Крайне важно, чтобы вы и ваши люди оказались на дороге, которая ведёт в горы, раньше, чем любой из французов с «Трулав». Они почти наверняка побегут сразу, как только мы продемонстрируем свои орудия, и если им удастся добраться до Калахуа, мы проиграли. Вождь и его люди всего в дне пути отсюда, а то и ближе, учитывая, что они пытаются тащить пушку.

Даже на таком хорошо подготовленном фрегате, как «Сюрприз», команду «Людей и оружие в шлюпки» редко успевали выполнить менее чем за двадцать пять минут, поскольку система талей на ноках фока– и грота-реев была весьма громоздкой; так что баркас едва успел коснуться воды, как французы с «Трулав» начали что-то подозревать. Они собирались на берегу и двигались через деревню на юг вдоль ручья, неся свои котомки. Впрочем, баркас и синий катер были уже полны матросов, и Джек решил:

– Отправляйтесь с теми кто есть, мистер Дэвидж, и сделайте всё возможное, чтобы их задержать, пока не присоединятся остальные.

– Приложу все усилия, сэр, – отозвался Дэвидж, глядя вверх и улыбаясь. – Отходим! Вёсла на воду!

Шлюпки достигли берега и проскользили далеко вперёд по песку; матросы выскочили толпой, высоко держа мушкеты, и почти сразу скрылись в древовидных папоротниках.

Когда отвалили второй катер и гичка, Джек поспешил на фор-марс. Там, где плотный пояс древовидных папоротников редел, начиналось пространство, заросшее высокой травой с разбросанными кое-где кустарниками и небольшими, но очень густыми участками леса, полного лиан. Летучий отряд виднелся то тут, то там, он всё ещё сохранял подобие строя, но сильно растянулся; бежавшие первыми изо всех сил старались не отставать от необычайно прыткого Дэвиджа. В лучах солнца поблёскивали их мушкеты и абордажные сабли, которыми они рубили лианы и подлесок.

Французы теперь тоже пустились бегом, бросая котомки, но не оружие. Как и Дэвидж, они явно стремились к теснине в горах, из которой вытекал ручей, и хотя расстояние до неё от места высадки отряда было примерно таким же, как от деревни, у французов было преимущество, потому что они двигались по дороге, уже прорубленной для пушки.

– И всё же, – пробормотал Джек, с силой стискивая руки, – у нас было полчаса форы.

Линия растягивалась всё больше, Дэвидж летел как скаковая лошадь: он бежал не ради жизни, а ради её смысла, за всё то, что делало его жизнь достойной. К этому моменту и остальные шлюпки высадили людей, и те кинулись вперёд по уже проложенному пути – было видно, как по ходу их продвижения колышутся папоротники.

– О нет, нет, – вскрикнул Джек, увидев, как группа отставших сюрпризовцев попыталась сократить путь, бросившись прямиком через заросли, состоящие сплошь из колючего кустарника с ползучими стеблями.

– Какого чёрта я с ними не пошёл, – пробормотал он и уже собирался наклониться вниз и приказать: «Том, попробуй дать дальний выстрел по французам на дороге», но сообразил, что звук выстрела их только подстегнёт, так что вреда от него будет больше, чем пользы.

Сюрпризовцы наконец выбежали на совершенно открытое пространство, и обе линии быстро сближались. Дэвидж достиг ручья, пересёк его, взобрался на противоположный берег и встал в теснине, встречая трёх первых французов с саблей в руке. Первого он проткнул, второго застрелил, но третий повалил его ударом приклада. С этой минуты понять, что происходит, стало невозможно: всё больше матросов бросались через ручей, а вверх по дороге к ним со всех ног бежали ещё французы. Они сошлись врукопашную, и над тесниной поднялось облако пыли; затем раздался решительный треск ружейных выстрелов – это подошло подкрепление и ударило французам в спину, отстреливая тех, кто ещё не успел вступить в бой или пытался сбежать.

Крики умолкли; пыль осела. Было очевидно, что люди Дэвиджа одержали победу. Джек поставил корабль борт о борт с «Трулав», отправился на берег на яле вместе со Стивеном, Мартином и Оуэном в качестве переводчика, и они поспешили вверх по дороге к теснине. Джек молчал, чувствуя себя вымотанным больше, чем если бы сам участвовал.

Первой они встретили небольшую группу матросов из отряда Дэвиджа, они несли его тело.

– Кто-то ещё убит? — спросил Джек.

– Гарри Уивер отхватил по полной, сэр, – ответил Пейджет, фор-марсовый старшина. – А Уильям Бример, Джордж Янг и Боб Стюарт так сильно ранены, что мы их не стали трогать. Ну и ещё некоторые, но им товарищи помогают добраться до шлюпок.

– Кому-то из французов удалось выжить и сбежать?

– Никому, сэр.

К моменту наивысшей точки прилива всё уже уладили: раненых спустили вниз, команда «Трулав» вернулась на борт – они скрывались в святилище-пуухонуа, месте настолько запретном, что даже Калахуа не позволил французам нарушить табу; «Сюрприз» вместе с «Трулав» отверповали к северному концу узкого места бухты и стали ждать отлива, который должен был вынести их в море.

Когда Стивен вошёл в каюту, Джек поднял глаза и спросил:

– Как поживают твои пациенты?

– Вполне удовлетворительно, благодарю. Какое-то время я сомневался насчёт ноги Стюарта – и даже достал пилу – но теперь надеюсь, что с Божьей помощью мы её спасём. У остальных наших в основном незамысловатые порезы и колотые раны, а вот некоторые бедолаги с «Трулав» в печальном состоянии. В кофейнике ещё что-то осталось?

– Думаю, да. Я не решился его допить, но боюсь, он уже остыл.

Стивен молча налил себе чашку. Он знал, что Джек терпеть не может наблюдать за сражением вместо того, чтобы участвовать в нём, и теперь он, должно быть, прокручивает в голове приказы, которые мог бы отдать — те идеальные приказы, что привели бы к победе без потерь среди его людей.

– Но у меня всё же есть для тебя и хорошие новости, – продолжил Джек. – Один из матросов «Трулав», из тех, кто был в убежище, родом с Сандвичевых островов – его зовут Тапиа, он сын вождя, очень сообразительный, говорит по-английски на редкость хорошо и отлично знает эти края. Когда их капитана и его помощника убили, а остальным пришлось спасаться бегством, это он рассказал им про пуухонуа. И он уверен, что, как только мы выберемся – если выберемся – то сможет провести нас через рифы. Я этому чрезвычайно рад, потому что как бы ни была хороша карта Уэйнрайта, искать его ориентиры безлунной ночью будет чертовски беспокойно.

– Сэр, – сказал Киллик, входя с подносом. — Так это, я принёс кофе и бренди.

– Храни тебя Господь, Бережёный Киллик, – воскликнул Стивен. – Мне понадобится и то и другое. О да, именно так.

– Может, вашей чести нужна горячая вода?

– Вероятно, да, – ответил Стивен, глядя на свои руки, сплошь покрытые бурой запекшейся кровью. – Любопытно, что я практически всегда отчищаю свои инструменты, но иногда забываю о самом себе. – Вымывшись и чередуя глотки кофе и бренди, он продолжал:

– Но объясни мне, брат, почему ты хочешь идти наощупь в темноте? Ведь рано или поздно взойдёт солнце.

– Нельзя терять ни минуты. Калахуа собирается напасть утром в пятницу, неважно, подоспеет к тому времени его пушка или нет: его бог сказал, что их ждёт успех.

– Откуда ты знаешь?

– Тапиа рассказал мне; он узнал это от своей возлюбленной, которая приносила ему в святилище еду и новости. Если мы не сможем выйти в море с этим отливом, то при таком умеренном ветре, который к тому же меняет направление, рискуем потерять несколько бесценных дней – возможно даже, придётся ждать смены фаз луны. Но я надеюсь, очень сильно надеюсь, что мы примчимся в Иаху к среде, сообщим Пуолани, что на неё собираются напасть, и что мы защитим её от Калахуа и «Франклина», если она пообещает возлюбить короля Георга, и тогда у нас будет по меньшей мере день на подготовку, чтобы разобраться с обоими врагами вместе или по отдельности.

– Отлично. – Стивен какое-то время поразмышлял, а затем спросил: – Что ты узнал о «Франклине»?

– Похоже, что хоть сам Дютур моряк не ахти, у него есть шкипер-янки, и он хорош: корабль очень быстроходный, и он не даёт матросам спуску. Конечно, с двадцатью двумя девятифунтовками вес их залпа всего девяносто девять фунтов против наших ста шестидесяти восьми, не считая карронад, тут никакого сравнения; но, как тебе прекрасно известно, ход сражения на море может переломить один удачный выстрел, поэтому я бы предпочёл не сталкиваться одновременно с «Франклином» и его возможным призом и с Калахуа. Кстати, я, должно быть, говорил, что Дютур забрал в погоню за добычей всех своих матросов с «Трулав», так что у него полно людей для обслуживания пушек. Войдите.

– С вашего позволения, сэр, – доложил Рид. – Мистер Уэст передаёт, что прилив сменяется.

Они подождали, пока слабое течение не превратилось в поток, который забурлил вокруг кормы и натянул канаты, связывавшие корабль с берегом, так что они распрямились и поднялись над морской поверхностью; с них стекала вода. Пальмы, служившие вместо швартовных тумб, склонились ещё ниже.

– Отдать швартовы, – крикнул Джек, и оба корабля плавно двинулись сквозь сужение бухты.

Множественные предосторожности – буксирный канат к стоящему на якоре дальше в заливе баркасу, чтобы повернуть к ветру нос корабля, если он вдруг начнёт уваливаться; матросы, готовые отталкивать его шестами от скал; сложная система канатов, соединяющих их с «Трулав» – оказались не нужны: при проходе у обоих в запасе оставалось ещё десять ярдов, и они сразу поставили марсели, чтобы набрать достаточно хода для поворота и выхода на первый галс. Днище Сюрприза до сих пор оставалось на удивление чистым, и он всегда бодро шёл в бейдевинд, поэтому повернул без труда. Но глядя на гружёный, с полными носовыми обводами «Трулав», Джек мучился предчувствием, что тот не справится, а если ему не хватит места для поворота оверштаг, то уж для поворота через фордевинд тем более, и Тому Пуллингсу придётся поворачивать, отдав якорь – опасный манёвр, если команда незнакомая. Но критический момент миновал, а с ним и чрезмерная тревога; «Трулав» повернул и наполнил паруса на правом галсе, и сюрпризовцы присоединились бы к восторженным крикам его команды — ведь это судно было необыкновенно ценным призом – если бы у них на борту сейчас не лежало тело Дэвиджа, зашитое в гамак, с четырьмя пушечными ядрами в ногах и накрытое флагом.

Следующим галсом они вышли из бухты, хотя «Трулав» ещё находился совсем близко к мысу — до него можно было добросить сухарь. Возлюбленная Тапиа, сопровождавшая их на каноэ, попрощалась, и он повёл корабль вдоль обращённой к берегу стороны рифа и далее по извилистому проходу; «Трулав» следовал за ними. Здесь при меркнущем свете дня они легли в дрейф против мягкого устойчивого ветра. На борту «Сюрприза» прозвонил колокол, Мартин произнёс подобающие слова, глубоко всех тронувшие, матросы из отряда Дэвиджа дали три залпа, и его тело скользнуло за борт.

Снова наполнили паруса, миновали два маленьких островка и прилегающие к ним рифы – Тапиа указывал на их положение относительно темнеющих гор Моаху – и затем оказались в открытом море.

На первую ночную вахту заступил Оукс, и во время его дежурства Стивен поднялся на палубу подышать: в лазарете, несмотря на виндзейли, стояло необыкновенное зловоние. Его причиной, помимо жары и большого количества пациентов, стало то, что у двоих из спасённых с «Трулав» оказались чудовищно запущенные гноящиеся раны. Кларисса сидела в свете кормового фонаря, и какое-то время они поговорили о необыкновенном свечении моря – след, оставляемый кораблём, бледно фосфоресцировал, пока не смешивался с носовой волной «Трулав» – и яркости звёзд на чёрном-пречёрном небе. Затем она сказала:

– Оукс страшно расстроился оттого, что его не назначили в десантный отряд; и боюсь, капитан очень опечален... опечален потерями.

– Это действительно так; но позвольте вам заметить, что если бы военные, с самой юности приученные к сражениям, скорбели по своим товарищам столько же, сколько в гражданской жизни, они бы сошли с ума от уныния.

К ним на корму пришёл Оукс.

– Поздравляю с призом, доктор. Я вас с тех пор почти не видел. Это правда, что все пушки «Трулав» оказались заклёпаны?

– Как я понял – да, все кроме одной. Тапиа рассказывал, что капитан Харди со своими помощниками как раз заклёпывали последнюю, когда французы их убили.

– А как заклёпывают пушки? – спросила Кларисса.

– Гвоздь или что-то подобное забивают в запальное отверстие, так что вспышка от запала не может достичь заряда. Из пушки нельзя стрелять, пока этот гвоздь не вытащишь, – пояснил Оукс.

– Похоже, они использовали стальные гвозди, с которыми канонир «Франклина» ничего не смог поделать. Он собирался сверлить новые отверстия, но они отправились в погоню за кораблём, который до сих пор так и преследуют, – добавил Стивен.

Пробило две склянки. «Всё в порядке», – отрапортовали вахтенные по всему кораблю; Оукс прошёл вперёд, выслушал доклад старшины-рулевого: «Шесть узлов, сэр, с вашего позволения», и сделал отметку мелом на курсовой доске. Вернувшись, он сказал:

– Знаю, что говорить о деньгах неприлично, сэр, но хочу заметить, что этот приз будет более чем кстати для нас с Клариссой.

Он говорил с трогательной искренностью, и при свете кормового фонаря Стивен заметил на лице Клариссы выражение снисходительной приязни.

– Все матросы заняты подсчётом своих долей. Служащий торговой компании с «Трулав» поведал им о стоимости груза до последнего пенни, и Джемми-птичник говорит, что девочки могут получить почти по девять фунтов каждая – они ходят, не чуя под собой ног от счастья, и думают, чтó и кому будут дарить. Вам, сэр, причитается синий мундир с белой подкладкой, сколько бы он ни стоил.

– Благослови их Бог, – отозвался Стивен. — Не знал, что они числятся в команде корабля.

– О да, сэр. Капитан давно уже записал их юнгами третьего класса, чтобы Джемми-птичник получал за них довольствие – для поднятия ему настроения.

– Ой! – вскрикнула Кларисса. – Что, что это такое? – В её вытянутой руке извивалось нечто скользкое.

– Летучий кальмар, – объяснил Стивен. – Если присмотритесь, то увидите, что у него десять щупалец.

– Да хоть пятьдесят, ему не стоило портить мне платье, – сказала она довольно кротко. – Летите отсюда, сэр, – и перебросила кальмара через борт.

Ветер устойчиво дул в левую раковину, корабль легко шёл под марселями с одним рифом, а они сидели в островке света от кормового фонаря, окружённые темнотой, ведя бессвязный дружеский разговор склянку за склянкой; ветер пел в такелаже, блоки ритмично поскрипывали, ритуальные выкрики повторялись через положенные промежутки времени.

В середине своей вахты Оукс их покинул.

– Рад, что появилась возможность с вами пообщаться, – сказал Стивен. – Ибо я хотел спросить вас, будете ли вы рады возможности вернуться домой – я имею в виду, в Англию.

– Я как-то об этом не думала, – ответила Кларисса. – Моим единственным желанием было выбраться из Нового Южного Уэльса, всё равно куда, лишь бы оттуда. Так что я совершенно не задумывалась. Настоящее, при всех его неудобствах, кажется мне истинным подарком; и если бы я не умудрилась с таким великим усердием вызвать всеобщую нелюбовь к себе, то не мечтала бы ни о чём другом, кроме как плыть всё дальше и дальше.

– Кларисса, дорогая, соберитесь. Мне очень скоро надо вернуться в лазарет. Предположим, капитан Обри захочет отослать приз под командованием мистера Оукса; обрадует ли вас мысль о том, что вы снова увидите Англию?

– Дорогой доктор, поймите: конечно, я хотела бы снова вернуться в Англию, но меня сослали, и если я вернусь раньше окончания срока, меня, вероятно, схватят и отправят обратно, а этого я не вынесу.

– Полагаю, что нет – вы теперь замужняя женщина; а если будете держаться подальше от Сент-Джеймс-стрит, то вероятность быть узнанной меньше, чем попасть под удар молнии. Но и случись такое, у меня есть связи, которые послужат громоотводами. Я так с вами говорю, Кларисса, потому что считаю вас разумной и благородной женщиной, которая испытывает ко мне дружеские чувства и которую я считаю своим другом, женщиной, знающей цену молчанию. Если вы вернётесь, я дам вам письмо к моему другу, живущему в Шеперд Маркет, человеку хорошему и достойному; он захочет, чтобы вы рассказали ему всё то, что рассказали мне или даже больше, и он безусловно сможет защитить вас в том крайне маловероятном случае, если вас схватят.

После долго молчания Кларисса заговорила:

– Несомненно, я предпочла бы жить в Англии, нежели где-то ещё. Но что я буду там делать? Как вам известно, у мичманов нет половинного жалования, а вернуться к мамаше Эббот я не могу: не теперь.

– Нет-нет, ни за что в жизни. Об этом даже речи быть не может. У капитана Обри большое влияние в Адмиралтействе, а у моего друга и того больше; если они общими усилиями не добудут Оуксу немедленного назначения на корабль после производства в лейтенанты, то у вас будет какое-то время на обустройство совместной жизни. Если же они преуспеют – а это наверняка – то вы, возможно, почувствуете себя одиноко, как, должно быть, и моя жена, когда я в море; тогда вы сможете остановиться у неё. У неё просторный дом в сельской местности – хотя не такой уж и сельской, это сразу за Портсмутом. Слишком большой дом для одной женщины, а она там одна, за исключением нашей маленькой Бриджит, нескольких слуг и лошадей. Она разводит арабскую породу. – Стивен говорил немного сбивчиво, Кларисса явно была взволнована и, похоже, не особо вслушивалась.

– Да, – сказала она. – Но предположим, что я натворила ещё кое-что в Ботани-Бэй; предположим, что совершила тяжкое преступление, например... например, бросила ребёнка в колодец, что-то вроде этого; и если, обнаружив, что я сбежала, они отправили сообщение в Англию, то меня могут отослать обратно для суда?

– Послушайте, дорогая: французы говорят, что с помощью «если» можно весь Париж запихнуть в бутылку. Защита, которую я вам предлагаю, при должном благоразумии с вашей стороны прикроет вас от множества грехов, пусть даже большинство из них будут смертными. А вот и Падин, чёрт забери его душу, мне пора идти. Теперь подумайте о том, что я сказал; никому не рассказывайте — все эти рассуждения чисто гипотетические, возможно, мне не удастся убедить капитана – никому ни слова о моём предложении, а утром дайте мне знак глазами – да или нет. И приходите на осмотр, когда будет время. Мне пора. Храни вас Бог.

Когда он снова появился на квартердеке, было утро, великолепное утро; солнце поднялось уже высоко, а справа на траверзе зеленела земля, заканчивавшаяся мысом Иаху. Тапиа сидел на топе фок-мачты и направлял корабль по проходу в юго-восточном рифе.

– Теперь всё чисто, сэр, – крикнул он. – Девять фатомов воды до самой бухты. – Он спустился и продолжил общаться с двумя каноэ, сопровождавшими их уже какое-то время. Джек заметил, как от «Трулав» отходит ялик с оружейным мастером на борту.

– Чуть потравите шкоты, – велел он, чтобы замедлить ход фрегата; слова оказались излишними, потому что предусмотрительные матросы уже всё сделали.

– Так это, кофе остывает, – пробурчал Киллик. — И кальмары станут несъедобными.

– Мистер Смит хочет доложить, что оружейник расклепал все пушки «Трулав», – сообщил Пуллингс, пройдя к ним по палубе и сняв шляпу.

Команду передали оружейнику по цепочке в порядке старшинства; он вышел вперёд, покашливая и ухмыляясь, и вручил Джеку платок, полный заклёпных гвоздей, у каждого из которых с толстого конца было просверлено углубление с нарезанной внутри резьбой; все они блестели от масла.

– Я научился этой хитрости на славном старом «Илластриесе», — сказал он, продолжая усмехаться.

– И это тоже воистину славное деяние, – откликнулся Джек. – Отличная работа, Роджерс, клянусь. Доброе утро, доктор. Вы появились как раз вовремя: у нас на завтрак жареные кальмары.

Когда с кальмарами было покончено, все приличествующие вопросы о состоянии раненых заданы, а кофе из нового кофейника разлит по чашкам, Джек тихо сказал:

– Возможно, обсуждать наши предполагаемые действия после сражения ещё до того, как оно состоялось, означает искушать судьбу; но о некоторых вещах, вроде лось-штагов, надо позаботиться заранее, даже если в конечном счёте они не пригодятся. Так вот: лучшим способом устранить сложности в кают-компании будет отослать Оукса с призом. Но как к этому отнесётся его жена? Я бы не хотел приказывать этой милой и скромной молодой женщине возвращаться на родину, если она этого не захочет. Как думаешь? Ты знаешь её гораздо лучше меня.

– Не могу сказать. Но я увижусь с ней сегодня утром и постараюсь выяснить. Когда вы предполагаете высадиться?

– Не раньше, чем после обеда. Пусть сперва дойдут каноэ и разнесут новости, чтобы королева Пуолани всё узнала о нас и о том, что происходит. Не следует заставать её врасплох — ужасно, когда к твоему порогу вываливается целая толпа с улыбками до ушей, а в доме всё вверх дном, ковры сняты, идёт большая стирка, дети ревут, сам ты страдаешь головной болью и принимаешь лекарство, а жена уехала в Помпей[32] в надежде найти новую кухарку.

Врасплох не должны были застать не только королеву, но и сам «Сюрприз» с его командой. Карронады с квартердека, которые были много легче длинноствольных пушек и гораздо более смертоносны на близкой дистанции, подготовили к перевозке на берег вместе с порохом и зарядами, в основном картечными, в жестянках по двадцать четыре фунта каждая. Воронёные флотские мушкеты заново почернили, поскольку в Пабэе Джек заметил, что из-за естественной склонности матросов полировать всё и вся оружие блестело куда больше, чем нужно; а сейчас, глядя на местность впереди и обдумывая всё, что ему рассказал о ней Тапиа, он склонялся к мысли устроить засаду. По одну сторону от него были аккуратно разложены пики, штыки, абордажные топоры, кортики, пистолеты и прочие орудия убийства, ожидавшие приказа отправиться на берег, а по другую – бинты, лангеты, хирургические иглы и вощёные нити, шёлковые и пеньковые. Гражданская сторона дела тоже имела огромное значение: подарки — большое зеркало, перья, узорчатые ткани, хрустальные графины – были уложены в сундук из сандалового дерева, а в кармане у Джека лежала золотая монета с профилем короля Георга, снабжённая колечком и подвешенная за него на ленту небесно-голубого цвета. Офицеры, зная о том, с каким почтением полинезийцы относятся к чинам, нарядились в башмаки с серебряными пряжками, белые шёлковые чулки, бриджи, лучшие мундиры и треуголки, а капитанские гребцы надели форменные белые штаны, светло-синие куртки с медными пуговицами и изящные узкие башмаки с бантиками, причинявшие жестокие страдания их ступням, раздавшимся вширь от постоянного хождения по палубам босиком. Впрочем, из-за жары и опасения запачкаться всё это надели только после того, как «Сюрприз», а следом за ним «Трулав» в сопровождении множества каноэ привелись к ветру напротив Иаху, бросили якоря на глубине пяти фатомов и расцветились яркими флажками.

Пока команда занималась делами – а продолжалось это довольно долго – Кларисса явилась к Стивену, и какое-то время они обсуждали её здоровье; ни один из них не решался вернуться ко вчерашнему разговору.

– Сегодня я доволен вашим состоянием как никогда раньше, – говорил Стивен. – Закончим со ртутью, это избавит вас от того лёгкого слюнотечения, о котором вы упоминали. Как вы знаете, она применяется исключительно против той болезни, которой вы опасались, но доктор Редферн был совершенно прав в своем диагнозе, и я прописал её, только чтобы успокоить вас на предмет того, с чем вы обратились ко мне впервые. Она сослужила свою службу; но я думаю, нам стоит продолжить принимать хинин и железо какое-то время, чтобы закрепить общее улучшение.

– Благодарю вас, дорогой доктор, за вашу безмерную заботу обо мне, – сказала она и какое-то время сидела, сложив руки, перед тем как продолжить. – Я подумала о возвращении в Англию, как вы просили, и если такая возможность представится, то я бы очень хотела вернуться.

– Дорогая моя, я сердечно рад это слышать. Возможность представилась. Сегодня утром за завтраком капитан Обри сказал, что подумывает поручить «Трулав» вашему мужу, но колеблется из-за вас, так как не уверен, что вы этого пожелаете. Он хотел, чтобы я осторожно расспросил вас. Но я был настолько уверен, что вы согласитесь, что уже приготовил письмо для моего друга: его имя Блейн, сэр Джозеф Блейн, у него должность при правительстве. Прошу прощения, что оно запечатано, но это необходимое доказательство его подлинности. В нём я ни словом не обмолвился о вашем детстве и юности, только сообщил, что вы вели счета у мамаши Эббот – ему, как и мне, это место знакомо – и многое знаете о том, что происходило в этом заведении.

– Вы рассказали ему, почему меня сослали в Ботани-Бэй?

– Я упомянул, что один из клуба «Блэкс» – а сэр Джозеф тоже там состоит – добился для вас смягчения наказания, и этого для него достаточно. Он сама деликатность, просто воплощение деликатности, так что вам совершенно не следует опасаться бесцеремонных вопросов с его стороны, тем более личного характера. Если вы повторите ему то же, что рассказали мне о Рэе, Ледварде и их друзьях, он будет удовлетворён. А это (он протянул маленький свёрток) – небольшая посылка с жуками для него; он их страстный любитель, и они послужат наилучшей рекомендацией для вас. Вы ведь не боитесь жуков, дорогая моя?

– Вовсе не боюсь. Я даже иногда пыталась помочь им забраться на камень, например, но всегда тщетно, – ответила Кларисса.

– Прекрасно. Терпеть не могу женщин, которые вопят: «Ой, жук! Ой, змея! Ой, мышь или сороконожка!» Так бы и столкнул их безмозглыми лбами. Но сейчас, моя дорогая, события скорее всего начнут развиваться очень быстро, и у нас вряд ли будет возможность поболтать в своё удовольствие. Поэтому позвольте поведать вам кое-что важное: ваш путь наверняка пройдёт через Батавию, где «Трулав» будет официально объявлен призом и продан, а вы вдвоём отправитесь в Англию на одном из ост-индийцев, идущих из Кантона. Вот письмо для моего банкира в Батавии, он снабдит вас средствами, чтобы вы смогли путешествовать с определённым удобством. А поскольку суда Ост-Индской компании обычно высаживают своих пассажиров в низовьях Темзы либо поблизости, вот переводный вексель для моих бесчестных лондонских банкиров, это поможет вам продержаться, пока мистер Оукс не получит жалованье и призовые деньги.

– Я вам очень, очень...

– Моя дорогая, это маленькое дружеское одолжение, а не Бог весть что. А вот записка для миссис Броуд, которая держит уютную гостиницу в свободном округе Савой: я о ней ранее рассказывал. Вам лучше остановиться там и отправить с посыльным записку сэру Джозефу Блейну с просьбой о встрече вечером, и поехать на неё в наёмном экипаже. Вам не следует опасаться сэра Джозефа: он ценитель нежных юных прелестниц, но не сатир. Главное, Кларисса, не забудьте жуков. И наконец, вот письмо моей жене. Если мистера Оукса произведут в лейтенанты и назначат на корабль – а я думаю, что так и случится — она скорее всего пригласит вас остановиться у неё, пока мы не вернемся из плавания… Но я не решаюсь гадать о том, насколько благоразумно себя поведёт мистер Оукс.

– Можете в нём не сомневаться, – ответила Кларисса со странной улыбкой. – Отчасти потому, что он на самом деле совсем ничего не знает, а отчасти…

Остаток фразы потонул в диком гаме у них над головами, свисте дудок и топоте ног. «Иисус, Мария и Иосиф», – воскликнул Стивен. Он сбросил парусиновые туфли и штаны и натянул заранее подготовленные тонкие бриджи; Кларисса заправила ему рубашку сзади и затянула пояс, повязала и заколола шейный платок, надела через плечо сабельную перевязь, протянула лучший, хотя и уже изрядно поношенный мундир, поправила парик и передала шляпу.

– Благослови вас Бог, дорогая моя, – сказал он и побежал на палубу, откуда уже доносился мощный голос: «Разрази вас всех гром, где доктор? Кто-нибудь, найдите уже доктора!»

Они гребли к берегу между рядами огромных двухкорпусных боевых каноэ Пуолани – Джек и Пуллингс в блеске галунов и эполет, остальные при том параде, какой могли себе позволить; их приняли с подобающей торжественностью, потому что если «Трулав» местным жителям был давно знаком, то ничего подобного «Сюрпризу» в этих водах не видали – с «вороньим гнездом» как у китобоя, но в остальном совсем на него не похожий и с гораздо бóльшим количеством пушек.

Джек и Пуллингс в сопровождении Стивена, Мартина, Оукса, Адамса и Бондена, который нёс сундук из сандалового дерева, а также Тапиа, служивший переводчиком, прошли парами от берега через ряды пожилых мужчин с суровыми лицами, державших пальмовые листья, к большому строению с открытыми стенами, где на вместительной скамье, протянувшейся во всю ширину здания, сидела женщина, а по обе стороны от неё ещё по несколько островитян; Джек обратил внимание, что она облачена в роскошную накидку из перьев, хотя остальные – старики, юноши, женщины и девушки – были по пояс обнажены.

Когда они оказались в десяти ярдах от неё, старик со множеством татуировок и белой костью в носу протянул Джеку зелёную ветвь хлебного дерева. Крайние мужчины в ряду бросили на землю свои пальмовые листья, и Тапиа объяснил:

– Это знак мира. Если вы положите свою сверху, то покажете, что тоже пришли с миром.

Джек торжественно положил свою ветвь поверх остальных; женщина поднялась, она была такой же высокой, как Джек, и широкоплечей, но далеко не такой массивной.

– Это королева Пуолани, – сообщил Тапиа, снимая рубаху. Джек поклонился, зажав шляпу под левым локтем и изящно вытянув ногу; она подошла к нему и по-европейски приветствовала твёрдым и сухим рукопожатием, после чего пригласила сесть рядом. Он представил своих спутников в порядке чинов, и каждого она одаривала дружелюбной улыбкой; лицо у неё было красивое, не темнее, чем у итальянцев, и почти без татуировок. Ей было лет тридцать-тридцать пять. Всего в этом уютном и просторном помещении находилось около сорока мужчин и женщин, и когда новоприбывших рассадили, состоялся обмен любезностями. Предложили угощение, но Джек отказался, сославшись на то, что они только что поели, но с радостью согласился отведать кавы, и пока её разносили, приказал принести подарки. Приняли их благосклонно, особенно небольшие пучки перьев, которые капитан, следуя тихому совету Тапиа, вручил тёткам и кузинам из дома Пуолани. Сама королева и её советники явно были слишком озабочены, чтобы уделять пристальное внимание бусинам и даже зеркалам; из общего течения беседы было также очевидно, что большинство её вопросов носят формальный характер. Подданные уже передали ей то, что удалось узнать от знакомых с «Трулав» и из других источников, так что о произошедшем она знала почти всё и спрашивала исключительно из вежливости.

Немного погодя Пуолани отослала большую часть людей; с некоторыми она прошлась по площади перед домом — с кем-то подальше, с кем-то поближе; некоторых проводила до порога, а кого-то просто отпустила с улыбкой, так что в итоге остались только она сама с парой советников, Джек, Стивен и Тапиа.

Едва Джек заговорил: «Калахуа собирается напасть на вас, и ему помогают американцы», как королева ответила:

– Нам это известно. Они вышли к Оратонге – это река, которая впадает в наш залив, с ними тридцать семь белых, у них ружья и пушка – да, пушка. Вероятно, они будут здесь послезавтра утром.

– У меня такие же сведения, – сказал Джек. – Что же до пушки, то если они и затащили её наверх, при отсутствии дороги им вряд ли удастся спустить её с горы – она чересчур громоздкая и тяжёлая. Но пусть даже у них получится, это не так важно: у нас пушек гораздо больше, они мощнее и лучше; и мушкетов у нас тоже намного-намного больше. Должен сказать вам, мэм – Тапиа, слышишь, переведи это как можно учтивее – так вот, я должен сказать, что американцы – враги моего короля; наши государства воюют, и мы защитим вас и от них, и от Калахуа, который дурно обошёлся с нашими соотечественниками, если ли вы согласитесь принять покровительство короля Георга – я всё правильно говорю, Стивен? – и пообещаете быть его верным и любящим союзником.

Полинезийцы на удивление обрадовались. Кратко переговорив со старыми вождями, Пуолани повернулась к Джеку – её глаза и лицо сияли, а на щеках отчётливо виднелся румянец – и произнесла:

– Я буду рада принять покровительство короля Георга, и стану ему верным и любящим союзником; я буду такой же преданной и любящей, какой была для моего мужа.

Тапиа подчёркнуто бесстрастно перевёл заключительные слова, по-видимому, пришедшие ей в голову в последний момент; советники опустили глаза.

«Какая же она привлекательная», – подумал Джек, а вслух сказал:

– Превосходно, значит, решено. Позвольте мне вручить вам образ вашего покровителя. – Дождавшись, когда его слова переведут, он извлёк из кармана блестящую монету и надел ленту на шею смиренно сидящей Пуолани.

– А теперь, мэм, – продолжил он, вставая и глядя на неё с почтительным восхищением, – могу ли я поговорить с вашими военачальниками? Нам надо начать перевозить часть пушек на берег и заниматься прочими приготовлениями. Нельзя терять ни минуты.

Ни одной минуты потеряно не было. К закату оба корабля прочно стояли на якорях за пределами залива под прикрытием его южного мыса, так что их совершенно не было видно с холмов, из-за которых должен был появиться Калахуа; и хотя огневые позиции были выбраны, до наступления сумерек карронады даже не начинали выгружать на берег, чтобы никакой передовой отряд не увидел, как их катят по открытому берегу, пока не достигнут непроглядных зарослей. Кроме того, Джек до заката изучил места, где обычно происходили сражения, и таких мест на единственном пути через горы, где могла бы пройти большая масса людей, тем более вынужденных тащить пушку, было три.

– Жаль, что тебе пришлось остаться с пациентами, – сказал он Стивену, наконец наслаждаясь отдыхом в своей каюте и утоляя жажду фруктами из вазы. – Тебя бы порадовали птицы. Там была одна с клювом.

– Только ради этого стоило оказаться здесь.

– Такая жёлтая, с огромным тяжёлым клювом в форме серпа, и множество других. Ты бы был в восторге. Впрочем, увидишь их потом. Так вот, на суше есть три основных места, где можно дать бой. Первое – заросшая травой равнина между крутыми обрывистыми холмами и возделанной землей: там обычно южане дожидаются северян, они все строятся в ряды, бросают копья и стреляют из пращей, а затем идут друг на друга с дубинками или чем-то вроде того, по старинке; но там есть существенное неудобство в виде трёх священных рощ; если кто-то окажется на расстоянии вытянутой руки от них, неважно – преследуя врага или убегая, то нарушит табу. Сторона, к которой он принадлежит, будет считаться проигравшей, а его душа и души его родных обрекаются на вечное пребывание вон в том вулкане.

– Он действующий?

– Полагаю, даже очень. Теперь следующее место — оно расположено достаточно высоко, это естественная расщелина длиной чуть больше кабельтова, с очень крутыми склонами. Обычно, когда наши друзья узнают о приближении северян, они отправляют эскадру боевых каноэ в Пабэй — на море они сражаются лучше, чем на суше – а в это время другой отряд мчится к этой расщелине и наваливает в ней стену из камней, складывая их насухо; делают они это удивительно быстро и умело, и камни у них под рукой. Иногда отборным бойцам удаётся сдержать наступление; но иногда атакующие, пользуясь тем, что движутся под уклон, их сметают. Но даже если такое случается, южане обычно не особо страдают, потому что люди из Пабэя спешат обратно, узнав о боевых каноэ. Третье место как раз то, где происходили самые судьбоносные сражения. Оно ещё выше, на пустынном лавовом плато, с отвесными скалами по бокам. Там чертовски неприятно воняет серой, и повсюду валяются побелевшие кости. Я совершенно точно видел сотни черепов, если не тысячи.

– Я могу спросить, что ты собираешься делать?

– О, я снова и снова думаю про расщелину. Калахуа знает, что Пуолани нельзя отправлять боевые каноэ в Пабэй, потому что «Франклин», похоже, вот-вот объявится; так что он может задействовать все свои силы, и если ему удастся дотащить пушку, то стену он тут же разрушит; в любом случае, он сможет безбоязненно продвигаться вперёд. Я нарисую тебе, как выглядит эта расщелина. Смотри: примерно двести ярдов в длину и двадцать в ширину; достаточно, чтобы вместить Калахуа со всеми его людьми. Мой план – повторюсь, южане крайне искусны в сухой кладке камней – поставить две карронады тут у северного входа, спрятав их за стенами. И ещё четыре на южном, укрыть их схожим образом и расположить так, чтобы две стреляли прямо, а две по диагонали, как и две на дальнем конце; угол будет совсем небольшой, но достаточный, чтобы вымести всё пространство. Я поставлю несколько воинов Пуолани прямо перед расщелиной. Когда Калахуа появится, они затеют перестрелку, чтобы привлечь внимание его людей, а затем быстро, как черти от креста, побегут назад, к нам, заманивая северян в расщелину. Как только все окажутся в ней, орудия на дальнем конце откроют огонь. Идущие сзади сильнее надавят на собственный авангард, и тогда стрелять начнут орудия на южном конце.

– У северян не будет возможности отступить?

– Нет.

– Я полагал, что одно из правил ведения войны – всегда оставлять врагу путь к отступлению.

– Может, в сухопутной армии и так, но от флота всегда требуют захватить, потопить, сжечь или уничтожить. Стивен, пожалуйста, не смотри на меня такими глазами. В конце концов, этот человек затеял войну и получит то, на что напрашивался. И он всегда может попросить пощады.

Когда Стивен ушёл в лазарет, Джек послал за Оуксом.

– Садитесь, мистер Оукс, – сказал он. – Как вам известно, мы готовимся к тому, чтобы завтра помочь королеве Пуолани в сражении против племени из Пабэя и американцев. Капитан Пуллингс, я и мистер Уэст вместе с большинством уоррент-офицеров будем на берегу и, вероятно, там и заночуем где-то в глубине острова. Вы останетесь на борту командовать кораблём, а мистер Рид – нашим призом. Если во время моего отсутствия американский капер «Франклин» попытается войти в залив, вы должны поднять флаг и вступить с ним в бой, но не раньше, чем когда он приблизится на расстояние четверти мили. Я оставлю вам достаточно людей, чтобы стрелять с одного борта, и с вами ещё будет помощник главного канонира. Если вы не успеете поднять якоря и вам придется рубить канаты, что вполне вероятно при появлении американца, вы должны тщательно отметить их томбуями. Если «Франклин» отступит, вы не должны преследовать его далее линии, соединяющей мысы. Я особенно настаиваю на этом пункте, мистер Оукс. У вас есть какие-либо вопросы?

– Нет, сэр. Но могу ли я сказать, сэр, со всем уважением — у меня не получилось отличиться в Пабэе. Я не совершил ничего такого, что можно было бы назвать... Не смог сделать ничего, чтобы вернуть ваше уважение.

– Да. Действительно, я был разгневан тем, что вы притащили на борт миссис Оукс, но с тех пор вы вели себя, как подобает моряку и офицеру, и я настолько высокого мнения о ваших способностях, что собираюсь поручить вам командование «Трулав», дабы вы отвели его в Батавию для конфискации. Если, конечно, предстоящая схватка пройдет так, как мы планируем, и если вы чувствуете себя пригодным для подобного назначения.

– О сэр, – вскричал Оукс. – Я не знаю, как вас благодарить... я должен рассказать Клариссе... другими словами, да, я согласен, с вашего позволения. Я довольно неплохо разбираюсь в навигации, и полагаю, что умею управлять кораблём – конечно, не так как вы, сэр, но вполне сносно.

– Это не должно быть слишком сложно. Он хорошо снаряжён, и вам будут сопутствовать муссоны. Если всё пройдёт как надо, я назначу вас исполняющим обязанности лейтенанта, а чтобы восполнить нехватку людей на «Трулав», дам пару из бывших шкиперов, например, Слейда и Горджеса, которые могут нести вахту и выполнять счисление пути; а заодно троих французских пленных — они по крайней мере способны тянуть снасти. Я выдам вам вперёд жалованье и призовые деньги, чтобы покрыть расходы на поездку из Батавии домой. Теперь же, хотя всё зависит от нашего успеха послезавтра, советую вам перейти на «Трулав» и познакомиться с судном и командой.

– Можно я сначала сообщу жене? – спросил Оукс, чуть не смеясь от счастья.

– Всенепременно – передайте мои наилучшие пожелания миссис Оукс, и сообщите Риду, что я хочу его видеть.

* * *

Шлюпки возвращались уже в темноте, доставив на берег тяжеловесный груз; их подняли на борт, и когда ял был надежно закреплён внутри баркаса – стрелков и артиллеристов, из предосторожности, решили отправить на рассвете на каноэ Пуолани – Уэст отчитался Пуллингсу, а тот в свою очередь Джеку, что все матросы на борту, за исключением пары наиболее отъявленных развратников.

– Хорошо, – ответил капитан и отправился вниз, изрядно проголодавшийся.

За ужином он оторвался от поглощения морского пирога, чтобы сказать:

– Никогда в жизни так не удивлялся. Я тут сообщил Оуксу, что собираюсь назначить его исполняющим обязанности лейтенанта, чтобы он принял «Трулав», если в пятницу всё пройдёт хорошо. И он был потрясён. Потрясён и обрадован. Жена ему даже полсловом не намекнула. Хотя сама наверняка давно об этом догадалась из-за твоих расспросов.

– Она просто сокровище, а не женщина, – отозвался Стивен. – Я очень высоко её ценю.

Джек покачал головой и вернулся к пирогу. Наконец, откинувшись назад, он произнёс:

– Я ни разу тебя не спросил, что ты думаешь о Пуолани.

– Я считаю её величественной и царственной женщиной. Настоящая Юнона, с такими же огромными выразительными глазами, но, надеюсь, без издержек её характера.

– Она определённо очень добра. Приказала своим людям соорудить дом, где я мог бы переночевать, но я объяснил ей, что завтра ночью должен быть рядом с орудиями.

За пудингом они молчали, но затем Джек продолжил:

– Думаю, я не рассказывал тебе, как меня порадовали её военачальники и их люди — основательно подготовленные и хорошо дисциплинированные, и ни малейшей ревности к флоту, как зачастую у нас на родине. Они с готовностью принимали любое моё предложение, а стоило мне только заговорить о том, что хорошо бы устроить для тебя перевязочный пункт на подходящем небольшом тенистом плато в получасе хода от расщелины, как они бросились этим заниматься.

– В получасе хода от расщелины?

– Да. Тут не в обычаях брать пленных, и с этим ничего не поделаешь. Подозреваю, что будет бойня; и не могу допустить, чтобы подобная битва прерывалась хотя бы на мгновение из гуманистических соображений.

– Разве я когда-нибудь вмешивался в ход боя?

– Нет, но у меня есть глубокое подозрение, что ты мягкосердечен, поэтому в подобной ситуации, думаю, тебе будет лучше находиться там, где и положено быть врачу – на перевязочном пункте глубоко в тылу, что примерно будет соответствовать кокпиту линейного корабля.

Именно на этом перевязочном пункте Джек, Стивен, Пуллингс, Уэст и Адамс заночевали в четверг, поднявшись по хорошо утоптанной дороге, пахнущей раздавленной зеленью, потому что до этого там протащили карронады, тупорылые орудия с малой дальностью стрельбы, которые было сравнительно несложно перекатить вручную на такое расстояние и по такому склону – каждая весила не более полутонны, в три раза меньше пушки Калахуа.

Естественно, там Стивен и проснулся при первых признаках рассвета. Его товарищи уже ушли, двигаясь бесшумно, как принято у моряков во время ночных вахт; ушло и большинство воинов, но когда он встал у двери, слушая, как поют и перекликаются птицы на деревьях вокруг и ниже, появились ещё островитяне, спешащие вверх по дороге – крупные, жизнерадостные и смуглые, некоторые в доспехах из рогожи, все вооруженные копьями и дубинками, а некоторые даже несли устрашающие деревянные мечи, утыканные по краям акульими зубами. Они что-то выкрикивали, проходя мимо, улыбались и махали руками.

Когда скрылся из виду последний — боясь опоздать к сражению, он бежал – Стивен уселся снаружи у двери в лучах восходящего солнца. Теперь от пенья птиц остались только отдельные хриплые выкрики то тут, то там (в целом они уже не составляли мелодичного хора); а вскоре Падину удалось высечь огонь, постепенно раздуть костёр и согреть кофе.

Совсем рядом пролетела стая птиц – некоторые, вероятно, из семейства медососов; но Стивен так и сидел, больше прислушиваясь, чем приглядываясь. Прошлой ночью огни лагеря Калахуа были хорошо видны на расстоянии всего часа ходьбы от расщелины, и даже с пушкой северяне и их белые наёмники должны были добраться до неё прежде, чем солнце поднимется над горизонтом на высоту ладони.

Время от времени он бросал взгляд на необъятный морской простор, заканчивавшийся туго натянутой линией горизонта. Разумеется, неподвижной. Он попробовал думать об этой славной королеве Пуолани: говорили, что её покойный муж, консорт, показал себя человеком робкого десятка, и она отправила его сражаться в первых рядах в очередном бою в той самой расщелине. Стивен пытался вспоминать стихи, но даже самые хорошо знакомые, которые легко приходили на ум, не могли вытеснить стоявшее перед его мысленным взором узкое ущелье с отвесными стенами, двести ярдов на двадцать, заполненное людьми, в которых стреляют спереди, сзади и по диагонали. Двадцатичетырёхфунтовые карронады будут бить картечью, по двести железных шариков за выстрел; и обслуживать их будут опытные расчёты, способные выстрелить, перезарядить, прицелиться и снова выстрелить менее чем за минуту. В течение пяти минут шесть карронад отправят по меньшей мере шесть тысяч смертоносных снарядов в тела попавших в западню. Своим скрипучим немузыкальным голосом Стивен начал исполнять григорианский распев, который лучше помогал отвлечься; дошёл до Benedictus на дорийский лад и пытался взять высокое qui venit, когда резкий и отчётливый звук выстрелов – стреляли карронады – заставил его замолчать. Ему показалось, что почти одновременно раздались четыре выстрела, а затем ещё два; но из-за эха звуки перемешались. Потом быстро прогрохотало ещё четыре раза, и наступила тишина.

Падин со Стивеном встали, пристально глядя на горы. Отсюда они слышали только неясный гул и видели, что птицы, сорвавшиеся было с деревьев внизу, вернулись обратно. Быть может, началась рукопашная схватка; быть может, карронады захвачены.

Время шло, хотя уже не так медленно, и вскоре на дороге послышались шаги. Молодой длинноногий парень бежал мимо них вниз, явно с хорошими новостями: его лицо светилось от радости. Он что-то прокричал на ходу; никаких сомнений, это победа.

Несколькими минутами позже прошли ещё двое, они несли за волосы человеческие головы: одна принадлежала полинезийцу, а вторая европейцу. Глаза у обеих голов были раскрыты, у первой они выражали гнев, а у второй казались совершенно пустыми.

Затем порыв ветра принёс громкий и внятный крик: «Раз-два-три-стой!», и стало очевидно, что по дороге спускают карронады. Задолго до появления первого орудия послышался смех и разговоры группы стрелков, и как только те оказались в поле зрения, Стивен окликнул:

– Уилтон, среди наших много раненых?

– Насколько мне известно, ни одного, сэр. Верно, Боб?

– Верно как сушёный горох, приятель. И из людей королевы, кого я видел, тоже никого.

– Только те несчастные пидоры в овраге, – сообщил трюмный старшина; на правах давнего соплавателя Стивена он не стеснялся в выражениях. – Господь любит нас, сэр, кровавое вышло смертоубийство.

К этому времени горные склоны заполнили люди – это были островитяне, знавшие множество других троп, непроходимых для орудий; большинство из них несли трофеи – оружие, рогожные доспехи, украшения, отрезанные уши.

Вскоре из-за поворота появился Джек, чуть позади него шёл Бонден, выглядевший несколько обеспокоенным. Стивен вышел на дорогу, и когда они встретились, спросил:

– Тебя можно поздравить с победой?

– Благодарю, Стивен, – ответил Джек с неким подобием улыбки.

– Есть ли раненые, которыми мне надо заняться?

– Все, кто не сбежал, сейчас уже убиты, брат. Пойдём по боковой тропе? Она ведёт вниз по склону, и мы окажемся прямо у реки Иаху. Том присмотрит за карронадами. Бонден, поможешь Падину со всем этим медицинским добром?

Они направились налево по тропе, ведущей круто вниз через папоротники к журчащему ручейку; разговаривать было неудобно, потому что тропа была слишком узкой и крутой, до тех пор пока её не пересёк ручей, образовавший заводь под раскидистым деревом. Джек встал на колени, умыл лицо и руки и жадно напился.

– Боже, так намного лучше, – произнёс он, усаживаясь на замшелый корень. – Тебе, наверное, хочется узнать, как было дело?

– Боюсь, тебе неприятно говорить об этом сейчас.

– Так и есть. Но ты же знаешь, это скоро пройдёт. Что ж, план сработал прекрасно, как по писаному. Они изрядно устали, потому что почти всю дорогу шли в гору, тащили свою пушку и испытывали нехватку еды; так что нашим молодым бойцам, которые стояли на дальнем конце расщелины, чтобы раздразнить их и заманить внутрь, с избытком хватило времени сбежать под защиту орудий и освободить поле боя. Никогда бы не подумал, что картечь способна наносить такой урон. Должен сказать, что французы изрядно отличились: так скакали и карабкались по телам убитых! Понадобились два выстрела, чтобы разобраться с ними. Но даже после этого люди Калахуа сомкнули строй и с криком бросились в атаку, некоторые почти добежали до карронад перед последним бортовым залпом. После этого мы прекратили огонь, и те из них, кто мог, попытались бежать, преследуемые частью людей Пуолани – но таких было немного, и, как объяснили мне военачальники, далеко они не убегут, там очень пересечённая местность. Их пушку мы, конечно, захватили; полагаю, со временем Пуолани спустит её вниз.

Немного помолчав, он продолжил:

– Мы сделали всего десять выстрелов, Стивен, но счёт от мясника оказался как при сражении целого флота. И хотя матросы, конечно, были довольны, мало кто вопил от радости, да и тех никто не поддержал.

– Я так понимаю, ты отказался от своего плана перекрыть выход, раз кому-то удалось сбежать?

– Моего плана? О нет, в этом не было никакой необходимости. На самом деле, я хотел попугать тебя, как ты меня стращаешь своими хирургическими ужасами. Уверен, Стивен, ты не всегда догадываешься, когда я дурачусь.

Это было первым признаком преодоления уныния, по крайней мере внешним, и к тому времени, когда они, медленным шагом и часто сбиваясь с пути, достигли деревни Пуолани, Джек был уже вполне способен отвечать на небывало радостные и ликующие приветствия местных. Его ожидали на главной дороге сквозь заросли сахарного тростника, где были сооружены три арки из ветвей с парой карронад под каждой; королева провела его окольным путём к первой из них, а затем через все три навстречу восторженному рёву толпы и грохоту деревянных барабанов. Затем его водили от одной группы людей к другой – Тапиа, выбравшийся из толчеи, пояснял, что это разные колена племени – и каждая группа по очереди падала ниц, впрочем не настолько низко, чтобы скрыть восхищённые улыбки.

Колен в племени было необыкновенно много, но все эти повторяющиеся церемонии, непрерывный бой барабанов и гудение раковин, ощущение бесконечного дружелюбия и любви со стороны всех, к кому его подводила Пуолани, а также великолепный день – сияющее голубое небо с белыми облаками, неспешно плывущими на северо-восток, и жар солнца, смягченный восхитительным, наполненным ароматами ветерком – всё это как будто воздвигло барьер между ним и утренним побоищем, поэтому в дом королевы Джек вошёл совершенно готовый к тому, чтобы развлекаться и получать удовольствие.

Там его ожидало целое общество в парадном облачении, и когда он вошёл, все встали; к своему удивлению, он увидел среди них Стивена, Пуллингса, Уэста и Адамса, одетых в роскошные накидки из перьев; пока он стоял, Пуолани надела ему на плечи такую же накидку, целиком багряного цвета. Расправила её с видимым удовлетворением и что-то сказала доверительным тоном.

– Она говорит, что эта накидка принадлежала одному из её дядей, который стал богом, – перевёл Тапиа.

– Такая накидка сделала бы честь любому богу, – отозвался Джек. – Что уж говорить о простом смертном.

– Это подарок, — шепнул Тапиа.

Джек повернулся и поклонился, выражая крайнюю благодарность; Пуолани скромно опустила глаза, что обычно не было ей свойственно, и провела его к месту рядом с собой на скамье, или, лучше сказать, на чём-то вроде софы с жёсткими подушками. По другую сторону от неё сидел Пуллингс в жёлтых перьях, а Стивен, в чёрно-синих, слева от Джека.

– Ты голоден? – спросил его Джек вполголоса. – Я так просто умираю. Внезапно это понял. – Затем, заметив, как Тапиа за его спиной что-то шепчет некоему вождю, почти целиком украшенному татуировками, обратился к нему:

– Тапиа, пожалуйста, спроси вождя, можно ли отправить Бондена на корабль в каноэ, надо сообщить мистеру Оуксу, что всё в порядке, и что шлюпки вернутся завтра утром. Я переночую на берегу.

Дед Пуолани когда-то обзавёлся тремя медными камбузными котлами. Доставали их редко, потому что полинезийцы в основном готовили на раскалённых камнях в земляной печи, а готовое блюдо заворачивали в листья; но теперь эти котлы, принесённые несколькими сильными мужчинами, сверкали подобно красному золоту на очагах перед домом Пуолани. Повеяло необыкновенно аппетитным запахом, так что Джек мучительно сглотнул; чтобы как-то отвлечься, он потребовал от Тапиа передать королеве, что он безмерно восхищён устройством празднества – справа, за пределами дома, в порядке старшинства сидела вахта правого борта, а слева – левого, у всех на шеях красовались гирлянды из цветов, а позади матросов, замыкая круг, плотно сидели островитяне; и на каждой из сторон слуги готовили угощение.

Вместе с котлами на Моаху попали и семь фарфоровых плошек, которые сейчас стояли на маленьких подушечках перед королевой, Джеком, Стивеном, Пуллингсом, Уэстом, Адамсом и каким-то старым вождём, рядом с ложками и деревянными блюдами с растёртым таро. Трижды громко продудели раковины. Слуги, стоявшие у котлов, вопросительно посмотрели на королеву. «В левом черепаха, посредине рыба, справа мясо», – шёпотом пояснил Тапиа. Королева с улыбкой посмотрела на Джека, и он, улыбнувшись в ответ, произнёс:

– О, мне пожалуйста мясо, мэм.

Плошки по очереди наполнили; королева предпочла начать с рыбы, тогда как почти все офицеры «Сюрприза» выбрали мясо. Но оно оказалось чересчур горячим, и пока они, истекая слюной, ковырялись в таро, Стивен безошибочно распознал в своей плошке кусок человеческой ушной раковины и сказал Тапиа:

– Пожалуйста, передай королеве, что человеческая плоть для нас табу.

– Но это же Калахуа и французский вождь, – возразил Тапиа.

– Всё равно, – ответил Стивен и, склонившись за спину Пуолани, добавил уже громче:

– Капитан Пуллингс, мистер Уэст, это запретное мясо.

Когда это сообщили Пуолани, она весело рассмеялась и обменялась плошками с Джеком, заверив его, что матросы вне опасности, потому что их кормят свининой, которая, в свою очередь, табу для неё самой – так много табу, посетовала она, продолжая улыбаться.

И в самом деле, в ткань жизни островитян было вплетено столько разнообразных табу, личных, племенных и общенародных, что это маленькое недоразумение прошло практически незамеченным и ничуть не смутило Пуолани; пиршество продолжилось, и к большинству моряков вскоре вернулся аппетит. Вслед за рыбой и черепашьим мясом – лучшим в Южных морях – подали птицу, приготовленную традиционным полинезийским способом, собак, яйца и откормленных поросят; всё это вместе с огромным количеством кавы, более крепкой, чем обычно.

Еда была обильной, и её поглощение заняло очень много времени; пир сопровождался пением, игрой на флейтах, разноголосых барабанах и на чём-то среднем между арфой и лирой; и ещё до того, как доели фрукты, начались танцы.

Они напоминали те пляски с идеально совпадающими движениями, которые сюрпризовцы видели далеко на юге, на Аннамуке, и им поаплодировали; но гораздо усерднее хлопали группе молодых женщин, которые с огромным умением, изяществом и задором исполнили куда более фривольную хýлу.

– Рад, что здесь нет Мартина, – прошептал Стивен Джеку на ухо. – Он бы не одобрил эти непристойные позы и нескромные взгляды.

– Возможно, – ответил Джек. – Но лично я не вижу в них ничего предосудительного.

Уэст придерживался того же мнения. Его чувстваподверглись небывало серьёзному испытанию, когда он обнаружил в своей плошке безымянный палец француза, но теперь он уже полностью пришёл в себя и, наклонившись вперёд, пожирал глазами вторую девушку слева.

Джек ничуть не возражал против этого; но его всё больше клонило в сон, так что он уже некоторое время остерегался закрывать глаза из боязни задремать или даже более того — провалиться в глубокое-глубокое забытьё. Он подавил зевок и с тоской взглянул на чашу, где не осталось бодрящей кавы – виночерпий тоже был всецело увлечён движениями второй девушки слева. Пуолани заметила его взгляд, протянула руку и наполнила чашу до краёв, произнеся извиняющимся тоном какие-то ласковые и утешительные слова.

Снова раздалось трубное завывание раковин. Девушки убежали, сопровождаемые громом аплодисментов, свистом и ободрительным криками со стороны команды фрегата, и Джек к своему удивлению обнаружил, что солнце уже почти село. Наконец наступила тишина; на площадь перед королевой вышла фигура восьми футов росту — человек, целиком накрытый чем-то вроде высокой перевёрнутой корзины. Его сопровождали два музыканта, один с большим басовым барабаном, другой с маленьким и звонким, и когда они отбили три такта, мужчина запел неожиданно сильным высоким фальцетом; его голос опускался и поднимался, следуя ритму, очевидно, понятному многим из слушателей, потому что они раскачивались и кивали головами, но ни Джек, ни Стивен не могли его выявить. Тапиа прошептал:

– Он рассказывает историю семьи королевы поколение за поколением.

Снова и снова Джек пытался уловить ритмический рисунок, но каждый раз в решающий момент его внимание куда-то отвлекалось, и всё приходилось начинать сначала; он закрыл глаза, чтобы сосредоточиться только на пении, и это стало роковой ошибкой.

Очнувшись, он к своему крайнему смущению обнаружил, что все за столом смотрят на него и улыбаются. Человек-корзина уже ушёл, а угли костров горели красным в сгустившихся сумерках.

Двое крепких мужчин аккуратно подняли его на ноги и сопроводили к выходу. На пороге он обернулся, как во сне, и отвесил поклон. Пуолани ответила ему самым добросердечным взглядом; затем он погрузился в тёплую темноту и чувствовал чьи-то уверенные руки; они забрали накидку из перьев, а когда Джек освободился от одежды, погрузили его в чудесный уют длинного, ровного, мягкого ложа в доме, выстроенном специально для него.

Нечасто он так сильно уставал, и нечасто засыпал настолько глубоко; но проснулся бодрым и свежим, никакого головокружения и мути в глазах; чутьё моряка подсказывало, что близится конец средней вахты, и скоро сменится прилив; он осознал, что в комнате кто-то есть, и едва сел в постели, как сильная рука, тёплая и душистая, толкнула его обратно. Не то чтобы Джек был сильно удивлён – вероятно, его полусонный разум успел уловить аромат – ни тем более раздосадован: его сердце бешено заколотилось, и он подвинулся, давая место.

Сквозь дверной проём уже брезжил рассвет, когда послышался взволнованный шёпот Тома Пуллингса:

– Сэр, сэр, прошу прощения. «Франклин» увидели в море. Сэр, сэр…

– Заткнись, Том, – пробормотал он, натягивая одежду. Женщина ещё спала, лёжа навзничь, с запрокинутой головой и приоткрытым ртом, безупречно прекрасная. Джек проскользнул к выходу, и они поспешили вниз. В деревне все спали, за исключением нескольких рыбаков; Оукс прислал шлюпки, и по каткам спускали уже вторую карронаду.

– Вахта мистера Оукса, сэр, – доложил Бонден. – «Франклин» заметили на западе, как только день занялся; он постоял вроде как в сомнениях, всё ли в порядке, потом отдал нижние паруса и направился на юго-запад. Он может появиться из-за мыса в любую минуту, сэр. А ещё, сэр, был слышен барабан.

– Очень хорошо, Бонден. Уоткинс, бей тревогу. Доктор, мистер Адамс, идёмте со мной. Капитан Пуллингс, продолжайте.

Когда ял был на пути к кораблю, появился «Франклин» — это совершенно точно был он. Длинный и низкий, настоящий капер. Он казался осторожным, но не особо встревоженным – брамсели не поставлены, и даже не отданы взятые на ночь рифы на марселях.

Взбегая вверх по борту, Джек чувствовал себя прекрасно как никогда.

– Доброе утро, мистер Оукс, – поприветствовал он. – Вы отлично справились. – Затем велел помощнику Киллика (поскольку тот ещё был на берегу) подать завтрак через двадцать минут, и, наконец, обратился к только что прибывшему Адамсу:

– Мистер Адамс, напишите, пожалуйста, по всей форме приказ о назначении мистера Оукса исполняющим обязанности лейтенанта, а заодно закончите все письма и депеши, которые у нас в черновиках. – Он взглянул на берег, где отставшие сюрпризовцы теперь спешили, подобно целеустремлённым пчёлам, бросил рубаху и штаны на дромгед шпиля и нырнул глубоко в чистую зелёную воду.

Джек уже закончил завтракать, а «Франклин» ещё явно пребывал в раздумьях — на нём подняли сигнал, без сомнения, понятный их соотечественникам, на что Джек, поднаторевший в уловках, изобразил подъём некоего флага, который дёргался вверх-вниз из-за якобы застрявшего фала, вынуждая противника терять невосполнимые минуты.

Карронады и их боеприпасы возвращались на свои места с невероятной скоростью; казалось, что кругом царит безнадёжный хаос – матросы, помогавшие «Трулав» с подъёмом якоря, лезут на борт, тяжёлые грузы спускаются вниз, шлюпки раскачиваются на талях; но вскоре Пуллингс доложил: «Вся команда на борту, сэр, и боцманский стул снаряжён». Джек повернулся к Оуксу:

– Вот приказ о вашем назначении, мистер Оукс, а в большом пакете все остальные бумаги; а теперь, если миссис Оукс готова, наверное, вам пора отправиться на борт вашего судна.

Кларисса отошла от ограждения и сказала своим высоким звонким голосом:

– Позвольте поблагодарить вас, сэр, за вашу бесконечную доброту ко мне, я всегда буду вам безмерно признательна.

Он ответил:

– Мы все были очень рады видеть вас у себя. Желаю вам обоим удачного путешествия, и передайте Англии, что я её люблю.

Она повернулась к Стивену, который расцеловал её в обе щёки со словами «Благослови вас Бог, моя дорогая» и проводил к боцманскому стулу, в котором её спустили в шлюпку «Трулав». Он проследил, как они поднимаются на борт, и услышал крик: «Троекратное ура «Сюрпризу»», за которым последовало «Ура! Ура! Ура!» – изо всех сил и со всей признательностью, на которую была способна спасённая команда.

– Трижды ура «Трулав», – скомандовал Джек, и, отложив свои дела, моряки «Сюрприза» прокричали: «Ура! Ура! Ура!» с добрыми улыбками, потому что многие из них любили Оукса, и все без исключения трепетно относились к своему призу.

«Трулав» уже набирал ход; Кларисса появилась у гакаборта, и они со Стивеном помахали друг другу.

– Все наверх, с якорей сниматься, – прокричал Джек и уже тише сказал Пуллингсу:

– Как отойдём, можно будет разобрать «воронье гнездо».

Стивен продолжал стоять, а шпиль позади него вращался и щёлкал, следуя обычным командам; каждый якорь поднимали в соответствии с неизменными приказами и откликами на них; и тут внезапно он осознал, что фрегат тоже движется, быстро ставя паруса и с нарастающей скоростью направляясь на восток, куда сейчас удирала его добыча, так что расстояние между «Сюрпризом» и «Трулав» стремительно увеличивалось; и ещё до того, как он успел освоиться с этой мыслью, «Трулав» стал не более, чем отдалённым силуэтом на глади океана, и люди с двух кораблей уже не могли ни видеть, ни слышать друг друга.

Конец