Кларисса Оукс

Глава вторая

Как большинство медиков, Стивен Мэтьюрин видел последствия зависимости, всепоглощающего серьёзного пристрастия к алкоголю и опиуму, и, как и многие люди его профессии, по собственному опыту знал, какую безмерную силу обретает влечение к наркотику, и каким сверхъестественно изворотливым и изобретательным на оправдания может сделать человека абстиненция. Так что он с большой неохотой положил в свой сундук с лекарствами маленький оплетённый квадратный флакон с лауданумом (увы, опиумом в виде спиртовой настойки). Когда-то лауданум поставляли на борт большими бутылями, и злоупотребление им в условиях нервного напряжения чуть не обернулось катастрофой для него и для Падина. Сейчас Стивен был вполне уверен в себе, но не в Падине, поэтому этот сосуд, который он тщательно маскировал и иногда наливал туда рвотное, хранился в металлическом ящике подальше от обычных лекарств. Какое-то количество этого средства должно быть на борту, потому что в некоторых случаях только оно может дать облегчение, и квадратный флакон был минимально приемлемого размера, который Стивену позволяла его врачебная совесть.

– Разве не удивительно, – говорил он Мартину, поворачивая ключ в замке того самого железного ящика. – Прекрасно зная, что из соображений приличия нельзя злоупотреблять доверием друзей, мы без малейшего колебания это делаем, если речь идёт о медицине. Мы даем пациентам микстуры, пилюли и болюсы с ярко выраженным запахом и цветом, которые на самом деле не оказывают никакого воздействия, в надежде на их веру в то, что после принятия лекарства они должны почувствовать себя лучше – и вы не раз видели, что эта вера имеет бесценный реальный эффект. В данном случае я применил необычайно мощную дозу в пятьсот тридцать капель, добавив вонючую камедь и немного мускуса и умолчав о составе, потому что пациент и слышать не хочет об опиуме. В то же время, чтобы справиться с первичным возбуждением, которое обычно вызывают наркотики у тех, кто к ним непривычен, я дал ему четыре пилюли из нашего обычного мела, окрашенного в розовый, на случай бессонницы. Пациент, успокоенный мыслями об этом средстве, проведёт последующие минут десять или около того в безмятежных размышлениях, игнорируя лёгкое возбуждение, а затем погрузится в забытьё, подобно семи эфесским отрокам, или даже глубже. Тешу себя мыслью, что это глубокое умиротворение, отсутствие какого-либо раздражения и недовольства, позволит органам свободно функционировать, реагируя на желчегонное, уничтожая зловредные гуморы и восстанавливая исходное равновесие.

Однако эфесских отроков не приучали с юности вставать по корабельному колоколу. На втором ударе склянок утренней вахты Джек Обри выскочил из койки, когда корабль качнуло под ветер, и в полубессознательном состоянии, почти ничего не видя, заковылял к кетенс-помпе на правом борту, где собирались матросы. Занял своё место, возвышаясь в сумерках; тёплый воздух вздувал его ночную рубаху. Пожелал доброго утра своим едва различимым в темноте соседям, поплевал на руки и крикнул «Давай!».

Эта ужасная практика началась уже давно, гораздо южнее тропика Козерога, настолько давно, что люди уже воспринимали её не как повод для недовольства, а как нечто само собой разумеющееся, неизбежное и, вероятно, такое же необходимое, как сушёный горох – за это время руки Джека огрубели, как у матросов. У Стивена они стали бы столь же жёсткими и шершавыми, так как он невольно инициировал этот процесс и считал себя буквально обязанным вставать и страдать со всеми, что и делал; да так, что чуть не угробил себя, пока капитан не объяснил ему мягко, что руки хирурга должны быть нежными, как у леди, для того чтобы он мог ампутировать ногу как мастер своего дела, а не как ученик мясника.

– Давай, – крикнул Джек, и вода хлынула из желобов, выстреливая за борт. Снова и снова, мощным потоком, так что через полчаса с Джека уже буквально лился пот на палубу, но его разум постепенно обретал ясность после морока от Стивеновой дозы. Он восстановил в памяти вчерашние события, но уже без каких-либо эмоций. Краем глаза заметил, как начали драить палубу – последовательно сначала водой, потом песком, камнями и, наконец, швабрами, постепенно продвигаясь к корме. «Какие-то ретивые идиоты, наверное, оставили впускной клапан в трюме открытым на полвахты», – пространно высказался он и начал считать обороты рукояти.

Джек почти дошёл до четырехсот, когда, наконец, кто-то крикнул: «Забирает воздух»!

Они отошли от рукояток помпы и кивнули друг другу, тяжело дыша.

– Вода была чистая и прозрачная, как в Хобсоновском водоводе, – заметил кто-то рядом.

– Именно так, — произнёс Джек и огляделся.

Сюрприз шёл тем же галсом, но под одними марселями, медленно приближаясь к острову Норфолк, так что на подъёме был уже виден берег и контуры огромных деревьев вдоль холмов, темневших на фоне неба – как всегда чистого, за исключением гряды облаков прямо за кормой. Синева над головой неуловимо светлела к востоку; антипассат нёс отдельные высокие облака на юго-восток – гораздо быстрее, чем его напарник внизу. Здесь, у поверхности воды, ветер остался почти таким же, как прежде; а вот волнение, пожалуй, усилилось.

– Доброе утро, мистер Уэст, – поздоровался Джек, изучая курсовую доску. – Есть акулы поблизости?

Он вернул доску, узнав из неё ровно то, что и ожидал, и бросил свою пропотевшую рубаху на поручень.

– Доброе утро, сэр. Я не видел ни одной. Эй, на баке, есть акулы поблизости?

– Ни одной, сэр. Только старые добрые дельфины.

Пока ответ долетел до кормы, на горизонте показалось солнце в виде тонкой сияющей оранжевой полоски, на которую можно было смотреть не долее мгновенья, после чего яркость становилась нестерпимой; Джеку на ум пришла какая-то метафора, про которую он тут же забыл, нырнув с переходного мостика и с брызгами погрузившись в освежающе прохладную воду, разметавшую его волосы. Он нырял снова и снова, наслаждаясь морем; как-то даже вынырнул прямо перед парой дельфинов— существ энергичных и любопытных, но благоразумных.

К тому времени, когда он вернулся на борт, солнце уже поднялось над морем, впереди был целый день, безусловно прекрасный, в котором остального мира как будто не существовало. Но там был ещё и Киллик, торчащий у стойки ограждения с огромным белым полотенцем и выражением неодобрения на лице.

– Мистер Харрис говорил, что это закупоривает поры, и чёрная желчь возобладает над жёлтой, – сказал он, накидывая полотенце Джеку на плечи.

– А что, прилив у Лондонского моста и на мысе Додман начинается в одно и то же время? — спросил Джек Киллика и, воспользовавшись его остолбенением, поинтересовался, где сейчас Стивен.

– Вроде видел его в лазарете, – недовольно ответил Киллик.

– Тогда иди и спроси, не хочет ли он присоединиться ко мне за первым завтраком.

У Джека Обри было мощное телосложение, которому требовалось соответствующее питание, поэтому завтракал он дважды— тост и кофе на рассвете, а потом после восьми склянок что-то более существенное – рыба, которую удалось поймать, яйца, бекон, иногда бараньи отбивные. К этому завтраку он обычно приглашал кого-то из офицеров или мичманов утренней вахты, ну и, разумеется, доктора Мэтьюрина.

Стивен появился ещё до возвращения Киллика.

– Аромат кофе меня даже из могилы поднимет. Как мило, что ты меня позвал. Добрейшего тебе утра. Как ты спал?

– Спал! Боже, да я просто сознания лишился — будто свечу задули, и ничего не помню. Я толком не проснулся, пока корабль не был выкачан досуха. А потом плавал. Восхитительно! Надеюсь, ты завтра ко мне присоединишься. Чувствую себя заново родившимся.

– Да, пожалуй, — произнёс Стивен без особой уверенности. – А куда запропастился этот вечно недовольный негодяй Киллик?

– Так это, вот я, пришёл сразу как смог, – воскликнул Киллик и, поставив поднос, продолжил: – Иезавель плохо доилась.

– Боюсь, мне скоро придётся тебя покинуть, – сказал Стивен, выпив вторую чашку. – Как только пробьют склянки, мы должны подготовить двух пациентов к операции.

– Бог мой, – воскликнул Джек. – Надеюсь, ничего серьёзного?

– Цистотомия. Если не будет инфекции, а на море такое случается гораздо реже, чем в госпитале, большинство мужчин переносят её отлично. Конечно, для этого требуется некоторая сила духа, потому что любая попытка отдёрнуться от ножа может оказаться фатальной.

Пробили склянки. Стивен быстро проглотил ещё три куска поджаренного содового хлеба и ещё чашку кофе. Попросил Джека показать язык и с видимым удовлетворением поспешно ушёл.

Он появился только в разгар предполуденной вахты и, поднявшись на палубу, встретил всегдашнюю утреннюю процессию из Джемми-птичника, несущего три клетки для кур, одна из которых была пуста, Сары с пёстрой несушкой на руках и Эмили, ведущей козу Иезавель. Они шли по подветренному переходному мостику и как раз достигли квартердека, направляясь к штурвалу, позади которого животных держали днём. Все обменялись приветствиями, улыбками и поклонами. И тут Эмили сказала своим звонким детским голоском:

– А мисс плачет и заламывает руки, там на носу.

Стивен в тот момент думал: «Как хорошо животные ведут себя с детьми: ведь эта коза ужасно упрямая, а пятнистая несушка – злая птица с отвратительным характером, и всё же они беспрекословно позволяют вот так себя носить и водить». Поэтому значение слов девочки до него дошло с запозданием.

– Ох, – откликнулся он, покачав головой. И процессия со всей живностью двинулась дальше, встреченная громким кряканьем уток, которых уже разместили в клетке на подпорках.

Он размышлял о мисс Харвилл, об острове, который уже стал намного ближе, о его рифах и высоких, удивительно уродливых деревьях, когда услышал крик Джека «Команда яла – на выход!» и ощутил воцарившееся на квартердеке напряжение. Там собрались все офицеры, и выглядели они непривычно мрачными, а матросы на баке и переходных мостиках пристально смотрели на корму.

Всё это уже, по всей видимости, продолжалось некоторое время, потому что даже ял оказалось непросто спустить на воду. Матросы сбежали вниз на свои места; баковый зацепился багром за руслень, и все расселись, глядя снизу вверх, пока шлюпка и корабль качались на волнах.

– Там буроголовый тайфунник, – послышался рядом голос Мартина, но Стивен только мельком взглянул на птицу.

– Старшину моей шлюпки ко мне, – крикнул Джек.

– Сэр? – отозвался незамедлительно явившийся Бонден.

– Бонден, пройди на яле через пролив между мысом и тем небольшим островом с деревьями и посмотри, позволяет ли прибой там высадиться.

– Слушаюсь, сэр.

– Туда вам лучше идти на вёслах, но обратно можно под парусом.

– Есть, сэр. Туда на вёслах, обратно под парусом.

Джек и Бонден служили вместе много лет и понимали друг друга с полуслова, и Стивену показалось, что, несмотря на банальные слова и будничные выражения лиц, они обменялись каким-то посланием, но уловить его суть он не мог, хотя знал обоих достаточно близко.

Матросы гребли дальше и дальше по волнам, и, отдалившись от корабля, шлюпка стала то исчезать, то появляться, вновь и вновь, каждый раз всё более уменьшаясь и направляясь к берегу в двух милях впереди. Повсюду вода пенилась на рифах – у берега к востоку от маленького острова, поросшего деревьями, между островом и скалистым берегом, на мысе к западу, и у залива между ними была белая кайма. И хотя весь прочий видимый берег состоял из отвесных скал, в этом заливе он определённо был отлогим, даже возможно песчаным, с умеренным уклоном, и, похоже, к нему вёл достаточно очевидный проход.

Все напряжённо следили за лодкой, почти не разговаривая. Когда пробило пять склянок, Джек, резко отвернувшись от наветренных поручней , скомандовал:

– Капитан Пуллингс, будем лавировать вдоль берега, пока шлюпка не вернётся.

И, задержавшись на сходном трапе, добавил:

– На галсе в сторону берега надо попробовать замерить глубину, – после чего поспешил вниз.

– Филлипс рассказывал, что на острове есть разные виды попугаев, бакланы и голуби, – сказал Мартин. – Мне бы так хотелось сойти на берег! Как вы думаете, если нам не удастся высадиться здесь, мы сможем это сделать на другой стороне?

В кои-то веки Стивен ощутил неприязнь к Мартину. Неужели этот человек не знает, к чему приведёт высадка на острове Норфолк? По размышлении он пришёл к выводу, что да, такое вполне возможно. Как капитан Обри был на корабле последним, кто узнал, что на борту есть женщина, так Натаниэль Мартин, пожалуй, был единственным, кто не знал, что эту женщину и её любовника могут бросить на этом острове. Угроза была вполне реальной; но офицеры вряд ли обсуждали её в кают-компании, и едва ли он мог услышать что-то от рядовых матросов — своего слуги у Мартина не было, а Падин не смог бы ничего рассказать, даже если бы и захотел. С другой стороны, возможно, Мартин слышал о ней, но не воспринял всерьёз. Сам для себя Стивен ещё не решил, как к этому относиться. Были времена, когда Джека Обри можно было читать, как раскрытую книгу; но иногда понять его было невозможно. Формальный, официальный тон, которым отдавались приказы для шлюпки, показался Стивену необъяснимым, и это совершенно не походило на того жизнерадостного, мокрого после морского купания друга, с которым он завтракал.

«Сюрприз» взял круче к ветру, и Пуллингс распорядился насчёт глубоководного лота. Стивен прошёл по переходному мостику на бак; когда он достиг форкастеля, матросы, собравшиеся возле битенгов, умолкли и неспешно разошлись.

Отсюда был хорошо виден залив, и через карманную подзорную трубу он разглядел, что команда яла уверенно гребёт вперёд; они были уже на полпути к берегу, и Стивен наблюдал, как Бонден повёл шлюпку в обход подводной скалы с опасным водоворотом над ней.

Судно шло медленно, едва только, чтобы слушаться руля, и за исключением скрипа вант каждый раз, когда «Сюрприз» поднимался или опускался на волнах, на носу было очень тихо. Доктор услышал крик «Внимание, внимание всем!», затем каждый из стоявших в ряд вдоль борта матросов поочередно сбросил свой виток диплотлиня, и Рид пронзительно прокричал: «Шестьдесят восемь фатомов, сэр; коралловый песок и ракушки».

Шесть склянок. Лодка достигла линии прибоя маленького острова и продвигалась на запад вдоль берега. Треугольный парус напротив Стивена – по всей вероятности, фор-стень-стаксель – наполнился, и «Сюрприз» начал поворот, понемногу удаляясь от суши. Мартин, который понимал намёки не хуже любого другого, удалился на крюйс-марс, откуда в этот момент открывался прекрасный вид на остров Норфолк, и Стивен подумывал к нему присоединиться. Но нежелание поддерживать беседу в сочетании с чрезмерным раскачиванием мачты, когда корабль направился прямо против волн, удержали его на квартердеке. Стивен стоял у гакаборта и смотрел, как шлюпка направляется к мысу на краю бухты, держась на границе прибоя; отсюда казалось, что лодка находится почти среди разбивающихся о берег валов, и они вот-вот захлестнут её.

Он всё ещё стоял там в задумчивости, когда шлюпка достигла дальнего конца острова и под парусом направилась обратно в море; Стивен был настолько погружён в свои мысли, что Джек, с улыбкой похлопавший его по плечу, напугал его.

– Углубились в размышления, доктор? Я тебя окликал дважды. Как твои пациенты? Я вижу, – он кивнул на засохшую кровь на руке Стивена, – ты их прооперировал.

– Неплохо, благодарю: состояние удовлетворительное, как и ожидалось, и Бог даст, скоро будет ещё лучше.

– Превосходно, превосходно, я навещу их. – И потом добавил шёпотом:

– Мне удалось облегчиться. Думал, тебе может быть интересно.

– Искренне этому рад, – ответил Стивен и прямо спросил о подробностях, но Джек Обри оказался более щепетильным в подобных вещах, чем можно было бы подумать, поэтому коротко ответил: «Как конь» и удалился за пределы досягаемости.

Капитан снова развернул корабль, чтобы встретить шлюпку, но Стивен остался там же, где стоял. После поворота остров исчез из поля зрения, его заменила бескрайняя гладь океана; сегодня линия горизонта была настолько чёткой и ясной, что лучше и желать нельзя; только на вест-зюйд-весте с самого утра росла облачная гряда, несмотря на ветер, вопреки законам природы и здравого смысла, применимым на суше, как это часто бывает с грозовыми облаками и шквальным ветром.

– Прошу прощения, сэр, – он услышал рядом голос Рида. – Но капитан подумал, что вы не будете против, если я принесу воды и полью вам на руки.

– Благослови вас Бог, мистер Рид, дорогой вы мой, – воскликнул Стивен. – Лейте скорей, умоляю, я потру. Я помню, что вроде мыл, но потом я делал перевязку. К счастью, я завернул рукава мундира, иначе у меня были бы неприятности с…

Он осёкся, увидев Бондена, поднимающегося на правый борт.

– Ну что, Бонден? – спросил капитан Обри, и на квартердеке все смолкли, обратившись в слух.

– Там негде высадиться, сэр, – ответил Бонден. – Опасные волны, а отбойное течение ещё хуже, правда был отлив.

– Неужели совсем невозможно высадиться?

– Никак нет, сэр.

– Хорошо. Капитан Пуллингс, так как возможности высадиться нет, поднимем ял на борт и поставим все возможные паруса на прежнем курсе.

– Эй, на палубе! – крикнул дозорный с топа стеньги. – Парус прямо за кормой! Косое вооружение, похоже.

Джек достал подзорную трубу и устремился наверх.

– Где именно, Триллинг? – крикнул он с салинга.

– Прямо за кормой, сэр, рядом с тем опасным берегом, – ответил Триллинг, перебравшийся на рей.

– Не вижу его.

– Честно говоря, сэр, я сейчас тоже не вижу, – ответил Триллинг в непринуждённой разговорной манере, более свойственной команде капера, чем военного корабля. – Он вроде то появляется, то исчезает. Но вы сможете увидеть его с палубы, если немного прояснится: он не так далеко от нас.

Джек спустился на палубу по фордуну, как делал, ещё когда был мальчишкой.

– Как я уже говорил, капитан Пуллингс, – продолжил он, – ставим все возможные паруса на прежнем курсе. Нельзя терять ни минуты.

Ял вернули на борт и принайтовили, под необычно музыкальные команды на оркнейском диалекте выбрали шкоты у брамселей и подняли реи, обтянули булини, произнося нараспев «Раз, два, три – крепи!» – единственный одобренный на Королевском флоте шант, когда Мартин сказал Стивену:

– Я так удивился, когда сообщили, что из-за течения нельзя высадиться. С моего места был отличный обзор, и готов поклясться, что видел пространство, где вода была относительно спокойной как раз на этой стороне мыса. Надеюсь, вы не слишком разочарованы, Мэтьюрин?

– Боже, если бы я печалился из-за каждого интересного острова, который пронёсся мимо меня за всю мою флотскую карьеру, то давным-давно сошёл бы с ума от меланхолии. Как минимум, мы видели короткохвостого буревестника и эти чудовищные сосны, чтоб им пусто было. По мне они столь же уродливы, сколь и высоки, самые отвратительные растения из известных человеку, за исключением мерзкой араукарии чилийской, с которой они чем-то похожи.

Они обсуждали хвойные, которые видели в Новом Южном Уэльсе, глядя на то, как матросы верхних реев быстро лезут наверх, чтобы поставить бом-брамсели; и Мартин, оглянувшись, чтобы убедиться, что никого рядом нет, прошептал:

– Скажите, Мэтьюрин, почему говорят, что ставят летучие паруса? Как это – летучие? Я давно плаваю, но предпочёл бы не спрашивать других.

– Мартин, вы хватаетесь за соломинку, между тем она у нас одна на двоих, как это часто бывает. Давайте утешать себя мыслью, что далеко не все наши соплаватели знают, как, к примеру, образуется абсолютный аблатив.

– Сэр, – крикнул Уэст, стоявший с подзорной трубой у коечных сеток с подветренной стороны. – Кажется, я вижу его при подъеме на волне. Похоже, он несёт вымпел; если это так, это тот самый тендер, о котором мы слышали.

Пуллингс передал сообщение капитану, добавив:

– Когда мы были в Сиднее, там говорили о быстром четырнадцатипушечном тендере под названием «Эклер», который должен был прибыть с Земли Ван-Димена.

– Я слышал о нём, – сказал Джек, направляя подзорную трубу за корму. – Но я ничего не вижу.

Полдень. Офицеры замерили высоту Солнца, и Пуллингс сообщил, что оно в зените; Джек согласился, что уже двенадцать часов, и можно начинать отсчёт нового морского дня.

Пробили восемь склянок; матросы поспешили на обед; они были необычно шумными, хотя и сдерживались, как будто дело касалось какой-то тайны, но в их гомоне не было скрытого беспокойства, как днём раньше.

Когда шум стих, и матросы уже наполовину справились со своим обедом (овсянка, корабельные сухари и сыр, потому что понедельник был постным днём), Уэст повторил – он уверен, что видит тендер и почти наверняка на нём вымпел.

– Возможно, вы правы, сэр, но я ничего не вижу, – сказал Джек. – Но даже если и так, нет ничего необычного в том, что тендер отправили на остров Норфолк. Там на берегу всё ещё множество казённых складов и сколько-то людей, как я понимаю.

– Сэр, они определённо сигналят, – крикнул Уэст мгновением позже.

– Я не вижу, сэр, – холодно произнёс Джек. – У меня нет времени на пустую болтовню с каким-то тендером.

А Дэвидж, который был сообразительней своего товарища, пробормотал: «Молчание – золото, старина».

После того как матросы, а затем и мичманы пообедали, Джек спустился к себе и послал за Оуксом.

– Садитесь, мистер Оукс, – сказал он. – Я долго думал, что с вами делать; очевидно, что нам придётся расстаться – не говоря уже о том, что женщинам не место на «Сюрпризе» – но я не буду вас увольнять, пока мы не достигнем какого-нибудь сносного порта в христианских землях вроде Чили или Перу, откуда вы легко сможете вернуться домой. У вас будет достаточно средств для этого: не только ваше жалованье, но, возможно, часть призовых денег. Если нам ничего не удастся захватить, я сам вам ссужу необходимую сумму.

– Большое спасибо, сэр.

– Я также дам вам рекомендации для любого морского офицера, которому вы сочтёте нужным их предъявить, упомянув о вашем хорошем, достойном моряка поведении под моим командованием. Теперь что касается вашей… вашей спутницы. Она ведь под вашей защитой, я полагаю?

– Да, сэр.

– Вы думали о её дальнейшей судьбе?

– Да, сэр. Если вы будете так добры, что пожените нас, она станет свободна; и если люди с того тендера поднимутся на борт, мы предложим им поцеловать нас в... мы сможем рассмеяться им в лицо.

– Вы сделали ей предложение?

– Нет, сэр. Я думал...

– Тогда идите и сделайте это, сэр. Если она согласится, приведите её сюда, чтобы она сама мне это подтвердила: будь я проклят, если позволю кого-то взять в жёны насильно на борту моего корабля. И если она откажет, нам придётся найти ей место для сна. Теперь проваливайте. Постарайтесь побыстрее. У меня полно дел. Кстати, как её зовут?

– Кларисса Харвилл, сэр.

– Кларисса Харвилл, отлично. Ну идите уже, мистер Оукс.

Они вернулись вдвоём, запыхавшиеся, и Оукс поторапливал девушку при входе в каюту. Она слышала, что её любовника вызвали к капитану, и у неё было время привести в порядок одежду, волосы и лицо, несмотря на все обстоятельства, поэтому она выглядела вполне прилично, когда предстала перед капитаном – хрупкая и похожая на мальчика в своей униформе, со склонённой светловолосой головой.

– Мисс Харвилл, — сказал Джек, вставая. – Прошу, садитесь. Оукс, найдите стул и тоже сядьте.

Девушка присела, как подобает женщине, насколько это было возможно: глаза опущены, лодыжки скрещены, руки на коленях, спина выпрямлена. Джек обратился к ней:

– Мистер Оукс сказал, что вы вроде как согласны выйти за него замуж. Это действительно так, или, так сказать, чему верится, того хочется, и он себе польстил?

– Нет, сэр. Я вполне готова выйти замуж за мистера Оукса.

– По своей собственной воле?

– Да, сэр. Мы будем бесконечно признательны вам за доброту.

– Не надо благодарить меня. У нас на борту есть священник, негоже, если его обязанности будет выполнять дилетант. У вас есть какая-то другая одежда?

– Нет, сэр.

Джек задумался.

– Джемми-птичник и Бонден могли бы на скорую руку сшить вам платье из парусины номер восемь, которую мы используем для бом-брамселей и трюмселей. ...Хотя, – продолжил он после некоторых размышлений, – такая ткань будет смотреться неподобающе – недостаточно торжественно.

– Вовсе нет, сэр, – пробормотала мисс Харвилл.

– У меня есть старые рубахи, сэр, можно, наверное, использовать их, – сказал Оукс.

Джек нахмурился и, повысив голос до обычного тона, крикнул:

– Киллик, Киллик, эй!

– Сэр?

– Достань отрез алого шёлка, который я купил в Батавии.

– Не уверен, но нам с помощником придётся обшарить весь кормовой трюм, и нужно ещё пару человек, чтобы вытащить всё оттуда и потом вернуть обратно, – ответил Киллик. – Это несколько часов горбатиться.

– Глупости, – парировал Джек. – Он за лаковым комодом в моей кладовой, завернут в рогожу и синий ситец под ней. Это займёт две минуты, если не меньше.

Киллик открыл было рот, но, оценив текущее настроение капитана Обри, предпочёл промолчать и удалился, выражая своё крайнее неудовольствие невнятным ворчанием. Джек продолжил, по-прежнему обращаясь к девушке:

– Уверен, вы и сама прекрасно справитесь с шитьём?

– Увы, сэр. Я умею делать только самые простые швы, с большими стежками и очень медленно – едва ли ярд за полдня.

– Так не пойдёт. Платье должно быть готово к восьми склянкам. Мистер Оукс, в вашем отряде есть пара молодых парней, которые очень красиво вышили свои рубахи.

– Уиллис и Харди, сэр.

– Точно. Каждый может сделать по рукаву. Джемми-птичник справится с юбкой за полсклянки, а Бонден разберётся с этим – с верхом.

Возникла пауза, и чтобы как-то её заполнить, Джек, который всегда несколько нервничал в присутствии женщин, сказал:

– Надеюсь, вам не слишком жарко, мисс Харвилл? При таких облаках, как сейчас за кормой, часто бывает душно.

– О нет, сэр, – возразила мисс Харвилл с большей живостью, чем прежде позволяла ей скромность. – На таком красивом корабле не может быть слишком жарко. – Это была полная чепуха, но намерение угодить и показать свою радость было очевидным, а комплимент кораблю всегда уместен.

Вернулся Киллик, которого так корёжило от неодобрения, что он выдавил из себя только: «Я снял с него рогожу». Джек произнёс: «Спасибочки, Киллик», вертя рулон в руках. Он развернул синий ситец, и появился шёлк – тяжёлая, поблескивающая ткань, темнее алого, необыкновенно богатая фактурой и особенно цветом, заигравшим в косых солнечных лучах, падающих сквозь кормовые окна.

– Мистер Оукс, – сказал Обри. – Отнесите эту ткань Джемми-птичнику, она шириной в фатом, и если отрезать от края квадрат с припуском на шкаторины, этого куска хватит, чтобы укутать юную леди с головы до пят. Объясни Джемми, что нужно сделать, и спроси, есть ли на корабле портные получше, и если да, задействуйте их тоже: нельзя терять ни минуты. Мисс Харвилл, надеюсь, что буду иметь удовольствие снова увидеть вас, когда пробьёт восемь склянок.

Он открыл дверь, девушка начала было делать реверанс, но поняла его нелепость и, виновато глядя на Джека, произнесла:

– Не знаю, как вас благодарить, сэр. Боже, это самый прекрасный шёлк, который я видела в жизни.

Разговор был коротким, но на удивление изматывающим, поэтому Джек некоторое время приходил в себя, сидя на рундуке возле окна с бокалом мадеры.

Через открытый сходной люк до него доносились обычные звуки корабельной жизни: вот Дэвидж, вахтенный офицер, кричит, чтобы потуже выбрали булинь у фор-марселя; вот Грязный Эдвардс, старшина-рулевой, указывает матросу у штурвала: «Отводи чуток, Билли, а теперь круче, пока не заполощет»; и снова голос Дэвиджа: «Я не знаю, куда это вешать, мистер Балкли. Вам придётся дождаться, когда поднимется капитан».

Джек допил вино, потянулся и вышел на палубу. Как только он появился, жмурясь от солнечного света, Дэвидж спросил:

– Сэр, мистер Балкли спрашивает, где матросы могут повесить свадебную гирлянду?

– Свадебную гирлянду? – переспросил Джек и, взглянув на шкафут, заметил нескольких человек из отряда Оукса, таращившихся на него. В ответ на его взгляд они молча подняли традиционное украшение из колец, расцвеченных лентами и флажками. Где же её разместить? Если бы Оукс был простым матросом, её бы повесили на мачте, к которой он приписан; если бы командовал кораблём, то на грот-брам-штаге. Но в данном случае?

– Повесьте на топе фор-брам-стеньги, – крикнул он и медленно пошёл к корме.

Эту штуковину явно сделали не за последние полчаса. Даже краска на флажках высохла. Эти чёртовы мерзавцы знали, как он поступит, предвидели его решение – и потешаются над ним. «Да чтобы их всех черти побрали: видят меня насквозь, как кусок стекла», – выругался Джек, но без особой злости. Вдобавок он отвлёкся, увидев, как доктор Мэтьюрин показывает Риду необыкновенно чёткую и быструю связку шагов из ирландских танцев.

– Смотрите, – говорил Стивен. – Вот так мы пляшем на свадьбе, но ни в коем случае не следует размахивать руками и проявлять свои эмоции, не говоря о том, чтобы вскрикивать, как некоторые отсталые народы: это ужасно некультурно. Вот и капитан собственной персоной, он подтвердит, что голосить во время танца неприлично.

– Вот же странно, – заметил Джек, когда Рид удалился. – Но, похоже, я на этом корабле никого не застал врасплох. Матросы заготовили гирлянду, едва мы подняли якорь, а ты тут показываешь молодому Риду, как пляшут на свадьбе, хотя она была назначена десять минут назад. Сомневаюсь, что мне удастся удивить даже мистера Мартина просьбой провести службу. Он ведь сегодня с нами обедает, как ты помнишь.

– Я очень надеюсь, что он не опоздает: мой желудок буквально рычит от голода. Хотя, возможно, это от страха. Ты ведь наверняка заметил преследующий нас корабль? И военный вымпел на нём?

– Я не буду обращать внимание на то, что ты назвал тендер кораблём, но позволь не согласиться с тобой по поводу преследования. Определённо, они идут примерно тем же курсом, что и мы, и определённо, есть вероятность, что они хотят с нами пообщаться. А может быть, они направляются в залив на северо-западной, подветренной стороне острова Норфолк по каким-то служебным делам; и, хотя они вроде как несут вымпел, думаю, я спокойно могу не обращать на них внимания. У меня нет времени для досужей болтовни, а мы достаточно далеко, чтобы это моё нежелание встречи показалось намеренным и уж тем более — основанием для судебного разбирательства; и мы по-прежнему будем далеко впереди до наступления сумерек.

– А мы не можем плыть быстрее, чем они? Просто сбежать?

– Конечно, нет, Стивен. Неужели ты не понимаешь? Два корабля движутся по воде с примерно одинаковой скоростью, но в то время как мы, будучи кораблём с прямым парусным вооружением, можем держаться не ближе шести румбов к ветру, то этот тендер – всего в пяти; поэтому при равных условиях рано или поздно он нас нагонит, если мы, конечно, не повернём на фордевинд, так мы от него оторвёмся, но это будет однозначным признанием вины. Если завтра утром они по-прежнему будут там, а не уйдут под прикрытие острова Норфолк, и если не случится серьёзных погодных изменений, мне придётся лечь в дрейф. Остановиться, – добавил он для человека, который после стольких лет в море называл тендер кораблём и, похоже, нуждался в объяснении даже самых простых терминов. – Но к этому времени спутница Оукса уже станет свободной женщиной, если Мартин справится со своим обязанностями не хуже, чем Папа с преданием анафеме.

– Ты же не забудешь про Падина? – тихо спросил Стивен.

– Нет, – ответил Джек, улыбаясь. — Не забуду. Я уверен, что у нас на борту иуд нет, а если бы и были, то только очень самонадеянный командир тендера может попытаться найти кого-то на моём корабле.

Он некоторое время рассматривал через подзорную трубу «Эклер» – тот самый тендер. Судном умело управляли, вероятно, он действительно шёл немного быстрее «Сюрприза» и круче к ветру; теперь, после смены галса, его вымпел был отчётливо виден; но до ночи догнать их он не успеет, а вероятность того, что тендер проследует за ними за остров Норфолк в открытый океан была крайне мала, даже если он и впрямь их преследует.

Джек сложил подзорную трубу и сказал:

– Удивительно, знаешь ли, какой силой обладает молодая женщина, которая спокойно сидит перед тобой, ведёт себя сдержанно и скромно, отвечает вежливо, потупив взгляд – заметь, Стивен, не как дура какая-то – вежливо и немногословно. Ни один мужчина не стал бы грубить такой девушке, разве что он совсем дикарь. Даже извозчик не стал бы при ней ругаться.

– Мне кажется, брат, твоя мизогиния больше из области теории.

– Ага, – ответил Джек, кивая. – Мне бабы нравятся, это правда; но они должны знать своё место. Пойдём, Стивен, нам надо переодеться к обеду. Том и Мартин будут здесь через пять минут.

Через пять минут капитан Пуллингс при полном параде и мистер Мартин в отличном чёрном сюртуке вошли в капитанскую каюту; им тут же предложили напитки, чтобы возбудить аппетит (хотя, с учётом времени суток, необходимости в этом не было), и под бой склянок они заняли места за столом.

Всю первую половину обеда два моряка пытались растолковать двум медикам — так, чтобы те по-настоящему поняли – почему судно, способное идти в пяти румбах к ветру, должно рано или поздно перехватить другое судно, идущее с той же скоростью, но в шести румбах, учитывая, что оба идут в крутой бейдевинд.

Когда унесли жареную баранину, точнее, оставшиеся от неё кости, Джек в отчаянии послал за Ридом и велел ему попросить у мистера Адамса бристольского картона и вырезать из него два равнобедренных треугольника – один с углом в вершине сто тридцать пять градусов, а другой сто двенадцать с половиной.

К тому времени, как принесли треугольники, скатерть убрали, и Джек уже было собрался рисовать портвейном на блестящей поверхности стола из красного дерева линии, обозначающие направление ветра и точки смены галсов, но Киллик завопил: «О нет, сэр, нет, позвольте, я буду отмечать их кусками белого марлиня».

Марлинь разложили, и Джек начал:

– Итак, джентльмены, ветер дует прямо посередине, примерно от жилета доктора ко мне, параллельные линии на каждой из сторон показывают, где примерно суда будут менять галс, двигаясь против ветра, ему навстречу. Я кладу шестирумбовый треугольник на линию слева так, чтобы его основание было перпендикулярно ветру, и обозначаю курс бейдевинд вплоть до линии справа, где судно сделает поворот; отметим это место кусочком хлеба. Я повторяю свои действия для каждого галса вплоть до точки поворота на шестой, помеченной дохлым жучком. Теперь я беру пятирумбовый треугольник для тендера и повторяю те же действия; и, как видите, четвертый галс тендера практически совпадает с шестым фрегата. В продвижении на ветер при лавировании косое парусное вооружение имеет преимущество четыре к трём.

– Нельзя отрицать очевидное, — произнёс Стивен, пристально глядя на долгоносика. – Но вы больше убедили мой разум, нежели сердце – у нас такой прекрасный парусник, которому удавалось обогнать врагов, много превосходящих по силе.

– Может, вы предпочтёте тригонометрическое доказательство? – поинтересовался Том Пуллингс.

Стивен отрицательно покачал головой и незаметно пододвинул жучка к своей тарелке.

– Я как-то пробовал читать книгу по тригонометрии, – сообщил Мартин. – Она называлась «Простой способ решить все задачи про треугольники, бесценный для джентльменов, землемеров и хороших манер, тщательно адаптированный для самых средних умов»; но мне пришлось сдаться. Оказывается, есть умы ещё ниже того среднего уровня, который предполагал автор.

– Зато мы знаем толк в портвейне, – сказал Стивен. – Давайте выпьем, сэр.

– Премного благодарен, – ответил Мартин, склоняя голову над тарелкой. – Портвейн действительно первоклассный, но этот бокал будет последним. Как вы знаете, мне надо провести важный обряд менее, чем через час, и я бы хотел, чтобы всё прошло без сучка и задоринки.

После обеда Стивен, который не участвовал ни в каких религиозных обрядах, кроме похорон, вернулся в лазарет, где Оуэн рассказывал ему о своих путешествиях за мехами на материк и острова северо-западной Америки, а оттуда через Сандвичевы острова, в частности, Гавайи, в Кантон, а иногда на родину через мыс Горн или Магелланов пролив, с возможной стоянкой на острове Мас-Афуэра ради тюленьих шкур. Рассказывал он и о других местах в Южных морях, где побывал, в частности, про остров Пасхи, который казался Стивену наиболее интересным из-за удивительных фигур на идеально отёсанных каменных платформах, установленных неведомым народом, оставившим после себя записи на деревянных табличках, выполненные неизвестными знаками на непонятном языке.

Оуэн был человеком смышлёным, с ясным умом, любил измерять расстояния и предметы, и несмотря на то, что ему было почти шестьдесят, имел прекрасную память. Он всё ещё отвечал на вопросы Стивена, уже изрядно охрипнув, когда Мартин явился для вечерних перевязок и раздачи лекарств.

– Я так мечтаю увидеть остров Пасхи, – сказал ему Стивен. – Оуэн мне сейчас опять рассказывал об этом месте. Вы не помните, как далеко мы от него?

– Кажется, капитан сказал – пять тысяч миль; но мне после церемонии так настойчиво передавали бутылку, что на мои слова вряд ли можно полагаться, ха-ха-ха.

Падин как слуга при докторе, разумеется, находился рядом; он был сам не свой от беспокойства, едва заметили тендер, и, когда все зашли в лазарет, прошептал Стивену на ухо: «Ради Девы Марии, ваша честь, не забудьте обо мне, Христом Богом молю».

– Никогда, Падин, клянусь спасением души: капитан мне лично обещал, – ответил Стивен и, отчасти для того, чтобы подбодрить его, обыденно поинтересовался у Мартина:

– Как прошла служба? Надеюсь, хорошо?

– О да, благодарю. Если бы не качка, которая нас дважды чуть не перевернула, могло бы сойти за свадьбу в узком кругу в гостиной. Капитан, как полагается, подвёл невесту; оружейник сделал кольцо из золотой гинеи; все офицеры присутствовали, и всё было внесено в судовой журнал и подписано. Я был поражён, увидев невесту в алом платье, но она так мило благодарила меня, когда я поздравил её после церемонии.

– Разве вы её раньше не видели?

– Конечно, видел. Я пришёл к ней ранее днём, чтобы поговорить об обряде и убедиться, что она понимает его смысл – я предполагал, что она женщина иного толка, необразованная... Она тогда была в той одежде, в которой зашла на борт, и должен признать, что, хотя в образе невесты она выглядела очень хорошо, мальчишеская одежда ей шла больше. Глядя на её худую и в то же время привлекательную фигуру, я не то чтобы понял, что такое педерастия, но что-то вроде этого.

Стивен был искренне удивлен. Никогда прежде он не слышал от Мартина таких несдержанных и почти безнравственных наблюдений: вероятно, в нём все-таки было больше от медика, чем от священника. А возможно, размышлял Стивен, пока они катали пилюли, а Падин делал перевязки, это стало одним из последствий появления женщины в мужском сообществе. Он не был химиком, но некоторые его друзья были, и он видел, как шведский ученый капнул реактив в чистую прозрачную жидкость — та мгновенно помутнела, и в ней выделились и осели ярко-красные кристаллы.

– Пойдёмте, – сказал Мартин. — Мы и так опаздываем. Там на форкастеле будет столько всего. Игра в «курилку», конечно хорнпайп, и кое-какие старые танцы, вроде «Рогоносцы все подряд» и «Старик – ложе, полное костей». Мы танцевали их, ещё когда я в школе учился.

– Уместнее не придумаешь, — отозвался Стивен.

«Сюрприз» всегда был музыкальным кораблём, и потанцевать на нём любили, но никогда ещё веселье не достигало такого накала, как в этот вечер, когда на переполненном форкастеле ряды танцующих контрдансы ходили вперёд-назад и одновременно подпрыгивали, несмотря на качку, а скрипки, рожки, варганы и дудки безостановочно играли на битенгах, и кто-то даже забрался на наветренную кат-балку. Танцевали и хорнпайп, по несколько человек в кругу, а каждый отряд подбадривал своих участников, и джигу, и причудливые вариации шотландского рила, с его ритмичными выкриками.

– Развлекаются вовсю, сэр, – заметил Пуллингс.

– Пусть сорвут прозу удовольствия, пока можно, – сказал Джек. — Покуда день не умер[1]. Их вымочит до того, как сменится вахта.

Оба взглянули через завесу парусов на набухающие тучи – сквозь них не было видно ни одной звезды.

– Но меня это даже радует. Чёртов тендер через минуту снова зажжёт синий фальшфейер, но мы его опять не сможем увидеть.

И действительно, когда очередной хорнпайп завершался чередой чрезвычайно быстрых движений, две слабые синие вспышки появились далеко за кормой, но третью, необходимую для завершения сигнала, разглядеть было невозможно.

– Но даже так, – сказал Джек, — в восемь склянок оставим все паруса как есть. Тот парень наверняка на ночь сбавит ход: вряд ли он мчится за какой-то потрясающей наградой. Два сбежавших каторжника, за головы которых не назначено ни пенни, не тянут на потрясающую награду.

– Возможно, его только что повысили, сэр.

– Верно подмечено. Но поимка таких мелких беглецов едва ли будет вознаграждена серьёзным продвижением по службе, между тем как поломка в том случае, если он вдруг выйдет из ветра, и ковыляние домой с временным рангоутом действительно обойдутся ему в некоторое количество недобрых слов, учитывая состояние флотских складов в Сиднее. Нет. С брамселями и бом-брамселями мы уйдем от него за ночь так далеко, что я не верю, будто какое-либо желание выслужиться ему поможет, если таковое вообще есть. В любом случае я внутренне убеждён, что через час он положит руль под ветер и направится к северной части острова. – Джек замолчал, нюхая воздух и оценивая разные силы, воздействующие на корабль. – Однако с верхними парусами при возможном ненастье…

В этот момент двойная вспышка молнии заставила танцоров вздрогнуть, и первые обильные струи тёплого дождя расстроили струны скрипок.

– ...Я бы хотел, чтобы ты взял среднюю вахту на себя.

Капитан Обри нечасто ошибался в оценке ситуации на море, но при первых лучах рассвета следующего дня его разбудил отдалённый грохот пушечного выстрела, а минутой позже у его койки в полутьме появился Рид.

– Вахта капитана Пуллингса, сэр; тендер в полумиле от нас на правом траверзе. Они подняли сигнал и выстрелили из пушки с подветренной стороны; сейчас спускают шлюпку.

– Что за сигнал, мистер Рид?

– Нам не удалось разобрать все флажки, сэр, свет был так себе, но кажется, там было «губернатор» и «срочно».

На палубе Пуллингс, выглядевший немного напряжённым, доложил:

– Мне очень жаль, сэр, что пришлось вас вытащить из постели, хотя вы совсем недавно легли, но тут такое дело. Они, как и мы, не убирали паруса и продолжали преследование, не жалея рангоута, и примерно в четыре склянки пересекли наш кильватерный след.

– Тут уже ничего не поделаешь. Подготовьтесь принять их на борту со всей возможной учтивостью. Вылизать переходный мостик и отскоблить палубу, как можно дальше. Пойду надену мундир. Мистер Рид, вам следует сменить эти замызганные штаны, – распорядился Джек и, уже спускаясь по трапу, заметил:

– Что-то они много чего перегружают через борт.

Внизу он разбудил Стивена Мэтьюрина, сообщив:

– Можешь называть меня Джек-Паяц, если хочешь, но тот тендер у нашего борта, и мне придётся встретиться с их капитаном. И я приглашу его на завтрак. Если ты присоединишься к нам, умоляю, не забудь побриться, надеть чистую рубашку, приличную форменную одежду и парик. Киллик принесёт тебе горячую воду.

Затем он проревел стюарду:

– Мундир! Передай повару, чтобы готовил завтрак для гостей и был наготове, если они останутся на обед. Пошлите за Бонденом.

И уже Бондену, наедине: «Спрячьте Падина».

У Обри и Бондена был богатый опыт насильственной вербовки матросов с торговых судов, которые весьма часто были спрятаны с удивительной изобретательностью. И они были уверены, что ни один человек не сможет найти их тайник, разве что ему разрешат окурить корабль серой.

Шлюпка медленно подошла к кораблю – гребли осторожно, не поднимая брызг, потому что везли слишком много разных тюков, и уже через минуту под свист боцманской дудки на борт поднялся лейтенант, сопровождаемый мичманом. Он отсалютовал квартердеку и, получив ответное приветствие, проследовал вперёд с шляпой под мышкой и пакетом из вощёной парусины в левой руке.

– Капитан Обри, сэр? – произнёс он. – Я Мак-Муллен, командир «Эклера», мне выпала честь доставить вам лично приказы Его Сиятельства.

– Благодарю, мистер Мак-Муллен, – ответил Джек, принимая официальный пакет с должной торжественностью и пожимая руку офицеру.

– И ещё, сэр, у меня с собой множество почты для «Сюрприза», которую доставили два корабля, один за другим, сразу после того, как вы вышли в море.

– Матросы этому очень обрадуются, я уверен, – сказал Джек. – Мистер Уэст, прошу, поднимите всё на борт. Надеюсь, сэр, вы позавтракаете со мной?

– С удовольствием, сэр, – ответил Мак-Муллен, его круглое румяное молодое лицо, бывшее прежде торжественным и официальным, теперь лучилось радостью.

– И ещё, мистер Уэст, – распорядился Джек, глядя на длинноногого мичмана с «Эклера» на переходном мостике. – Пусть младшие офицеры позаботятся о юном джентльмене, и присмотрите, чтобы команда шлюпки получила всё необходимое.

В каюте Мак-Муллен очень внимательно огляделся, а когда его представили Стивену – долго и крепко жал ему руку. Во время завтрака он сказал:

– Я всегда мечтал оказаться на борту «Сюрприза» и познакомиться с его хирургом, потому что мой отец, Джон Мак-Муллен, занимал эту должность в девяносто девятом.

– В год, когда отбили «Гермиону»?

– Да, сэр. Он рассказывал мне об этом в таких подробностях, что это казалось Троянской войной, где и люди, и место действия имели поистине героический масштаб.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, мистер Мак-Муллен, – вмешался Стивен, – но я не припоминаю никакого особенного героизма в «Илиаде». В конце концов, у греков было десять лет на то, чтобы достичь своих целей, а у команды «Сюрприза» в девяносто девятом не было и десяти часов.

– Я последний, кто стал бы возражать доктору Мэтьюрину, – сказал Мак-Муллен. – Не только потому, что придерживаюсь одного с ним мнения, но и потому, что мой отец всегда упоминал о нём с глубочайшим уважением. Он говорил мне, сэр, что считает ваши «Болезни моряков» самой блестящей и понятной книгой по данной теме, что ему приходилось читать.

– Он преувеличивает мои заслуги, сэр, – сказал Стивен. – Положить вам кусок бекона и слегка подрумяненное яйцо с двумя желтками?

– Благодарю, сэр, – ответил Мак-Муллен, протягивая тарелку. Опустошив её, он обратился к Джеку:

– Капитан Обри, сэр, не откажите мне в удовольствии? Через полчаса я должен отправляться на материк, и если я бы мог за это время пробежаться по кораблю с кем-нибудь из мичманов – марсы, боевые посты и так далее, а также заглянуть в лазарет ради моего отца, то был бы чрезвычайно счастлив.

– Разве вы не останетесь на обед? – воскликнул Джек.

– Сэр, я ужасно сожалею; ничто не доставило бы мне большего удовольствия, – ответил Мак-Муллен. – Но увы, мои руки связаны.

– Ладно, —сказал Джек и крикнул: – Киллик! Эй, Киллик!

– Так это, я у вас за спиной, сэр, – отозвался Киллик.

– Тогда пошлите за мистером Оуксом, — велел Джек, и во взгляде его читалось: скажи ему, чтобы не выглядел неряшливо, ради репутации корабля.

Как только Мак-Муллен с Оуксом вышли из каюты, появился Том Пуллингс и сказал:

– Сэр, офицеры и матросы очень настаивали на том, чтобы я попросил вас открыть почту.

– Я тоже спешу этим заняться, Том, – ответил Джек, поспешно выходя на галфдек, где высилась неожиданно большая куча коробок, сундуков и мешков. С неудовольствием он понял, что основная масса — это официальные документы в стандартных перевязанных веревкой сундуках; он оттащил их в сторону и схватил то, что, несомненно, было мешками с почтой. Затем сломал печати, высыпал содержимое на широкий рундук у кормового окна и начал торопливо просматривать конверты в поисках знакомого почерка Софи, попутно приказав позвать своего клерка.

– Мистер Адамс, – сказал Джек. – Рассортируйте, пожалуйста, письма. Те, что для нижней палубы, можно сразу передать адресатам.

Небольшой ворох своих писем и официальный пакет он унёс в каюту, где спал: там он из чувства долга открыл сначала пакет из вощёной парусины; как и ожидалось, там было три объёмных вложения от Адмиралтейства, адресованных Стивену, и конверт от губернатора – без сомнения, официальные приветствия; всё это он отложил в сторону, чтобы заняться письмами из дома.

Дорогая Софи наконец научилась нумеровать свои конверты, поэтому он смог прочесть их в правильном порядке; что он и сделал со счастливой улыбкой на лице, мыслями находясь за тысячи миль, наблюдая успехи сына в латыни под руководством преподобного мистера Билса и в верховой езде, которой его обучала кузина Диана (женщина-кентавр), а также прогресс дочерей в истории, географии и французском благодаря мисс О’Мара, а в танцах, рисовании и манерах – заведению миссис Хокер в Портсмуте. Все достижения были так или иначе подтверждены записками от детей, что свидетельствовало о том, что они теперь хотя бы отчасти овладели грамотой.

Но улыбка покинула его лицо, когда он дочитал до очередного упоминания Дианы, той самой кузины Дианы, жены Стивена. Софи никогда не любила говорить о людях неприятные вещи, а когда дело касалось кузины, критика была настолько сдержанной, корректной и мягкой, что уловить её смысл было весьма не просто. Что-то было неладно, но повторное прочтение не прояснило что именно, а на третий раз времени не хватило, потому что в дверь постучал Оукс и сообщил:

– Если позволите, мистер Мак-Муллен хотел бы покинуть корабль.

– Благодарю, мистер Оукс; будьте добры, уведомите боцмана.

Джек поднялся на палубу и застал Мак-Муллена, собирающегося отплывать. «Эклер» лежал в дрейфе на расстоянии пистолетного выстрела.

– Сэр, благодарю вас от всей души, – сказал тот. – Вы имеете удовольствие командовать лучшим кораблём шестого ранга, что мне приходилось видеть, он даже великолепнее, чем в рассказах моего отца.

Они расстались как хорошие друзья; тендер повернул на фордевинд и расправил крылья. Прежде чем «Эклер» скрылся из глаз, на нём поставили брам-лисели, спеша к какой-то молодой женщине в пригородах Сиднея.

Но задолго до этого Джек в сопровождении офицеров вернулся в капитанскую каюту и, раздав всем почту, сказал:

– Джентльмены, хотя мистер Оукс, возможно, покинет нас в ближайшем подходящем порту в Южной Америке, потому что на «Сюрпризе» нет места для жён, до тех пор он остаётся мичманом, и все должны к нему относиться с уважением, положенным офицеру. Это, несомненно, относится и к миссис Оукс. Я намереваюсь пригласить их на обед, а также надеюсь иметь удовольствие видеть там и вас.

Все поклонились и, сказав, что они польщены, восхищены и счастливы, поспешили читать адресованные им письма.

Джек передал увесистые вложения Стивену и отправился в свою спальную каюту, намереваясь вернуться в Эшгроу-коттедж и к тому вопросу о Диане, когда обратил внимание на послание губернатора, адресованное «капитану Обри, Королевский флот, члену Парламента, члену Королевского общества и т.д. и т.п.», которое показалось объёмнее обычного, даже для самых цветистых любезностей. Так оно и было. Там содержались распоряжения, вполне прямые и официальные; но, как и большинство приказов, они как бы оставляли дверь приоткрытой, так, чтобы исполнителя можно было обвинить и в том, что он их выполнил, и в том, что нет. На Моаху, острове к югу от Сандвичевых, случилась неприятность: там задержали британские корабли и дурно обращаются с британскими моряками. Похоже, там идёт война между королевой южной части острова и претендентом с севера; капитану Обри надлежит без промедления проследовать на Моаху и принять необходимые меры для обеспечения безопасного освобождения кораблей и их команд. Силы на местах вроде как равны, но появление корабля Его Величества, без сомнения, позволит разрешить затруднения. По здравом размышлении капитан Обри должен решить, какая из сторон более вероятно признает владычество британской короны и примет постоянно проживающего советника с надлежащей охраной; он должен использовать своё влияние, чтобы поддержать эту сторону – короне нужен один глава, чтобы иметь с ним дело. Лишнего кровопролития следует избегать, но если силы убеждения будет недостаточно для достижения согласия, капитан Обри может рассмотреть другие аргументы. Моаху, без сомнения, является британской территорией, поскольку капитан Кук захватил весь архипелаг в 1779 году, и капитану Обри следует иметь в виду значение острова как базы для торговли мехами между северо-западной Америкой и Кантоном с одной стороны, а с другой — для возможной торговли с Кореей и Японией, что в перспективе гораздо важнее. Ему также следует поразмыслить о тех выгодах, которые обитатели получат благодаря покровительству короны: постоянная администрация… суеверия, варварские традиции, сомнительные обычаи… обучение медиков… просвещение… миссионеры... развитие торговли. Джек просмотрел дежурные фразы в конце, но от него не укрылось, что написаны они были в спешке, и хотя автор передумал относительно того, что цель оправдывает средства, времени переписать всё заново не было, так что слова попытались вычеркнуть, и это их как будто выделило.

Моаху. Джек прошёл в свою каюту к штурманскому столу с картами; вдумчиво изучив их, он вернулся на квартердек и сказал:

– Мистер Дэвидж, будьте любезны, измените курс на северо-северо-восток. Блинд и бом-блинд; ну и стаксели, само собой.

Гости – всего их было семеро – собрались в салоне, обычно служившем Стивену кабинетом и даже спальней в тех случаях, когда он не спускался в свою маленькую каютку, примыкающую к кают-компании. Сейчас это помещение прибрали и отскоблили, превратив в некое подобие приёмной; и когда появился сам Стивен, Мартин сказал ему:

– Сожалею по поводу острова Пасхи.

– И я, – ответил тот. – Я был ужасно зол, когда капитан мне только сказал об этом, но сейчас я считаю это всего лишь ещё одним разочарованием в совершенно несчастной жизни. И утешаю себя мыслью, что орнитология тех новых островов едва ли кем-то изучена. Как я понимаю, Моаху недалеко от Гавайев, где обитают самые различные медососы, и даже краснолобая камышница.

– Да. А пока вы также сможете утешиться видом миссис Оукс в потрясающем красном наряде, о котором я вам рассказывал.

Дверь открылась, но никакого красного наряда не явилось. Синий ситец, в который для сохранности был завернут шёлк Джека, благодаря Бог ведает какому мастерству и стараниям превратили в платье, отлично смотревшееся с моряцким выходным чёрным шейным платком из Барселоны в качестве фишю.

Джек вышел вперёд, чтобы поприветствовать миссис Оукс и её супруга, и должным образом сопроводил её в капитанскую каюту, а остальные проследовали за ними. Там всё было обставлено роскошнее обычного, и хотя длинный стол, сверкающий серебром, был накрыт на восьмерых, все сидели достаточно далеко друг от друга, так что между ними по обеим сторонам было много места, заполненного солнечными зайчиками, отражёнными от кильватерного следа и пляшущих волн, сверкающих и полных жизни. Свет заливал каюту через кормовые окна с подъёмными рамами во всю ширину судна – и эта четвёртая, наклонённая наружу стена с яркими стеклянными вставками превращала её в самую красивую комнату в мире. Кларисса Оукс огляделась, и было очевидно, что ей приятно, но она ничего не сказала и заняла своё место справа от капитана, после чего остальные тоже начали рассаживаться: напротив неё разместился Дэвидж, справа от неё – Рид, напротив него – Мартин. Том Пуллингс, конечно, сел в конце стола, а по бокам от него Оукс и Стивен. Им прислуживали несколько матросов: Киллик, стоящий за стулом Джека, и его подручные, подносившие тарелки и вино, Падин как слуга Стивена, и два молодых марсовых, по одному для Пуллингса и Дэвиджа, и никаких морских пехотинцев; но всё было обставлено с подобающим морякам великолепием, при котором двенадцатифунтовые пушки по бортам представлялись крайне уместными.

– У нас сегодня был очень приятный гость, мэм, – сказал Джек, передавая ей суп. – Капитан «Эклера». Он необыкновенно жаждал посмотреть корабль, потому что его отец служил на нём в девяносто девятом, когда «Сюрприз» особенно отличился в Пуэрто-Кабельо. Под «отличился» я имею в виду – немного хереса, мэм? это совсем лёгкое вино с едва выраженным букетом – что эта история наделала много шума на флоте, но полагаю, вы на суше никогда не слышали о Пуэрто-Кабельо или «Гермионе»?

– Не думаю, что слышала о чём-то подобном, сэр, хотя морские баталии восхищали меня с детства. Расскажите, пожалуйста, о Пуэрто-Кабельо. Так интересно услышать о сражении на море из первых рук.

– Увы, меня там не было. Такая жалость! Я действительно служил мичманом на «Сюрпризе», но это было несколькими годами ранее. Но я могу дать общее изложение фактов. Мистер Мартин, бутылка у вас, сэр. Так вот, «Гермиона» была в руках испанцев, с которыми на тот момент мы были в состоянии войны, как с союзниками французов. Не буду вдаваться в подробности, как она оказалась у них, потому что речь не об этом, но она стояла ошвартованная носом и кормой в Пуэрто-Кабельо в Испанской Америке, между двух мощнейших батарей в устье бухты, реи подняты, паруса привязаны, готовая к выходу в море. Капитан Гамильтон, который тогда командовал «Сюрпризом» – Эдвард Гамильтон, а не его брат Чарльз – отправился взглянуть на «Гермиону». Это был тридцатидвухпушечный фрегат с тремястами шестьдесятью пятью человеками на борту, в то время как у «Сюрприза» было всего двадцать восемь пушек и сто девяносто семь человек команды, включая мальчишек, но капитан решил её захватить, и его люди согласились. Места в шести шлюпках хватало всего для ста трёх человек, поэтому он разработал очень точный план нападения и объяснил его насколько смог понятно. Примерно через час после заката они отправились двумя отрядами – все были одеты в синее, без единого белого лоскута, капитан на пинассе с главным канониром, мичманом и шестнадцатью матросами; на баркасе первый лейтенант – кто был первым на «Сюрпризе» в Пуэрто-Кабельо, капитан Пуллингс?

– Фредерик Уилсон, сэр, а тот мичман был Робин Клерк, теперь он штурман «Аретузы».

– Точно. С ними был ещё ял, на борту которого находились ещё один мичман, корабельный плотник и восемь матросов. Другой отряд состоял из гички под командованием корабельного хирурга, отца нашего друга Мак-Муллена, и шестнадцати человек… но не стоит вдаваться во все эти подробности. Всего было шесть шлюпок, считая два катера. Они шли на вёслах вместе, каждый отряд в связке, и у каждой команды была отдельная задача. Например, экипаж яла должен был высадиться на правой раковине, перерезать кормовой канат и отправить двоих наверх, чтобы отдать крюйсель. Ночь была тёмной, море спокойным, ветер дул с берега, и всё шло гладко, пока они не оказались в миле от «Гермионы», где их заметили с двух испанских сторожевых канонерок. «Будь они прокляты», – выругался Гамильтон. Он перерезал буксировочный трос, прокричал троекратное «ура» и помчался к фрегату, уверенный, что все остальные последуют за ним. Но некоторые жаждали прикончить испанцев, поэтому направились к чёртовым канонеркам, и капитан Гамильтон со своей командой оказались практически в одиночестве, когда высадились на правой скуле и зачистили форкастель. Поднялся ужасный грохот, и к своему удивлению они обнаружили внизу испанцев – все по боевым постам и палят из пушек по какому-то воображаемому врагу, который ещё не появился. Поэтому сюрпризовцы прошли по переходному мостику на квартердек, где столкнулись с яростным сопротивлением. К тому времени доктор с экипажем гички высадились на носу слева и, забыв о том, что должны встретиться с другим отрядом на квартердеке, напали на испанцев на переходном мостике и покромсали их на куски, но из-за этого Гамильтон остался на квартердеке один на один с четырьмя испанцами, и те сбили его с ног. К счастью, несколько сюрпризовцев бросились на корму и спасли его, а мгновение спустя на переходный мостик по левому борту высадились морские пехотинцы, построились, дали залп в кормовой люк, а затем пошли в штыковую.

Но на борту было великое множество испанцев, и добиться перевеса не получалось, пока команде «Сюрприза» не удалось перерезать носовой канат, после чего они отдали фор-марсель, и шлюпки потащили «Гермиону» на буксире в море. Батареи, конечно, по ней стреляли, пока она находилась в радиусе пушечного выстрела, но только снесли гафель и ещё что-то из снастей; к двум часам пополуночи «Гермиона» вышла из зоны обстрела, а все пленники оказались под охраной. В этой схватке никто из команды «Сюрприза» не погиб, всего двенадцать были ранены, хотя бедняге канониру – я хорошо знал его – он стоял за штурвалом «Гермионы», когда она выходила в открытое море, изрядно досталось. Из трёхсот шестидесяти пяти испанцев сто девятнадцать были убиты и девяносто семь ранены. Капитана Гамильтона произвели в рыцари, а на «Сюрпризе» разрешили почти всегда иметь третьего лейтенанта, это неофициальная, но традиционная привилегия.

– Боже мой, сэр, какая славная победа, – воскликнула миссис Оукс, всплеснув руками.

– Так и есть, мэм, – сказал Джек. – Позвольте отрезать вам немного маринованного свиного рыла. Мистер Мартин, бутылка у вас, сэр. Но вести бой на полном ходу, мчась вниз по Ла-Маншу при бурном море, подняв все возможные паруса, на расстоянии пистолетного выстрела от подветренного берега, когда обе стороны равны по силам и палят друг в друга, как в ночь Гая Фокса, в некотором смысле даже более славно. Мистер Дэвидж, не расскажете нам про «Аметист» и «Тетис» в восьмом году? Боже, вот это было дело!

– Умоляю, расскажите, мистер Дэвидж, – попросила миссис Оукс. – Ничто не доставит мне большего удовольствия.

– Ваше здоровье, мистер Дэвидж, пока вы собираетесь с мыслями, – произнёс Джек, наполняя бокал миссис Оукс.

– Ну, мэм, – начал Дэвидж, вытирая рот. – Осенью того года мы были недалеко от побережья Бретани, с ост-норд-оста дул брамсельный ветер, когда поздно вечером мы заметили корабль – оказалось, это был тяжёлый фрегат – он выскользнул из Лорьяна, направляясь курсом вест-тень-зюйд. Мы тут же начали его преследовать…

Истории сменяли одна другую, а остальные сидящие за столом добавляли в каждую подробности, имена и заслуги различных офицеров, так что приятный общий гул дополнял беседу, не прерывая рассказчика; а Джек, верный флотской традиции, всё это время продолжал наполнять бокалы гостей вином. Когда он спрашивал Пуллингса, сидящего на другом конце стола, кто был первым капитаном «Эклера», миссис Оукс тайком обратилась к соседу:

– Мистер Рид, сожалею о своём невежестве, но мне прежде не приходилось обедать с офицерами Королевского флота, и я не знаю, можно ли даме удалиться.

– Думаю, да, мэм, – прошептал Рид, улыбаясь ей. – Но не раньше, чем мы выпьем за короля, и знаете, мы пьём за него, не вставая.

– Надеюсь, я продержусь до этого, – ответила она; хотя в действительности Кларисса по-прежнему держалась прямо и уверенно, она почти не покраснела и не отличалась чрезмерной разговорчивостью (чего нельзя было сказать о её муже). Когда разлили портвейн, Джек, торжественно прочистив горло, произнёс:

– Мистер Пуллингс, тост за короля.

– Мадам, джентльмены, – объявил Пуллингс. – За короля!

– Что ж, сэр, – сказала Кларисса Оукс, выполнив свой верноподданический долг. – Обед был великолепен, а теперь я оставлю вас наедине с вином; но могу ли я произнести тост, прежде чем уйду? За славный «Сюрприз», пусть он ещё долго поражает врагов Его Величества!