Кларисса Оукс

Глава седьмая

Стивен Мэтьюрин, будучи агентом разведки, связанным главным образом с делами флота, на протяжении многих лет испытывал раздражение, тревогу и глубокую печаль по поводу деятельности поклонников Наполеона среди высокопоставленных и хорошо осведомлённых людей в британской власти, которые передавали сведения французам. Их сообщения обычно касались перемещения судов, и из-за них было потеряно несколько военных кораблей, проваливались атаки, рассчитанные на эффект неожиданности, перехватывались конвои, причём иногда до половины торговых судов оказывалось в руках врага, а также (и это обстоятельство было наиболее болезненным для Стивена и его начальника сэра Джозефа Блейна) были арестованы британские агенты во всех тех странах, которые имели несчастье оказаться в составе искусственной империи Бонапарта.

С помощью человека, работавшего на одну из французских разведок, которому надоело это занятие и который опасался предательства, Стивену и сэру Джозефу удалось узнать имена двоих изменников: Эндрю Рэй, исполняющий обязанности второго секретаря Адмиралтейства, и его друг Ледвард, важный чиновник из Казначейства; но при аресте была допущена небрежность, преследование велось без особого рвения, и в итоге оба сбежали во Францию. Очевидно, что их защитил кто-то намного более высокопоставленный и разделяющий их взгляды. Стивен столкнулся с Ледвардом и Рэем, когда тех отправили в Пуло Прабанг в составе миссии, которая должна была добиться союза между местным султаном и Францией, в то время как Стивен был политическим советником делегации, прибывшей с противоположными намерениями. И он в прямом смысле порезал их на кусочки. Но их покровителя или, возможно, покровителей ещё предстояло найти, потому что после некоторого перерыва поток информации возобновился, уже не такой обильный и касающийся не только флота, но от этого не менее опасный.

Стивен расположился за своим письменным столом в капитанской каюте, это было единственное место, где он мог удобно разложить рукописи, шифровальные книги и донесения.

«Мой дорогой Джозеф», – написал он их первым, личным кодом, который оба знали наизусть. — «Как я хочу, о как же я хочу, чтобы это, самое первое, послание как можно скорее было вам доставлено, сначала китобоем «Дэйзи», направляющимся в Сидней, а затем самыми быстрыми способами, которые имеются в распоряжении губернатора (до Индии, а дальше по суше?). Похоже, нам выпал единственный шанс на миллион. Прошу, задумайтесь: герцог, хорошо принятый при дворе, имеет орден Подвязки, при этом хромой и со своеобразными нравами…»

– Войдите.

– Так это, команда «Все наверх», сэр, с вашего позволения, – сообщил Киллик.

– Передай капитану мои приветствия и просьбу меня извинить, – ответил Стивен, метнув на стюарда змеиный взгляд.

«Все наверх». Конечно, он же слышал сигнал боцманской дудки несколько минут назад. «...Со своеобразными нравами. До того, как он получил титул герцога, завёл связи в кабинете министров, стал членом Тайного совета и получил орден Подвязки, я видел его в Голландском...»

– Войдите.

Вошли девочки, одетые в новые платьица с синими бантами на рукавах, и, улыбаясь, сделали книксен.

– Вы сказали, что хотите посмотреть на нас, когда мы будем готовы, – сообщила Сара.

– И вы прекрасно выглядите, – сказал Стивен. — Повернитесь-ка кругом.

Они медленно повращались, держа руки подальше от жёстких юбок.

– Ну просто лучшие платья в мире. Эмили, дорогая, что это у тебя за щекой?

– Ничего, – ответила Эмили и плаксиво скривилась.

– Ну-ка доставай, доставай; неужели ты опозоришь нас всех жеванием табака перед самим королём островов Дружбы? – Он протянул корзину для мусора, и Эмили медленно и неохотно выплюнула жвачку.

– Ну, ну, – сказал он, целуя обеих. – Высморкайтесь и бегите. Не заставляйте мистера Мартина ждать: нельзя терять ни минуты.

– А вы пойдёте, сэр — придёте — явитесь, если вообще сможете? – спросила Сара.

«...Я видел его в Голландском доме[19]», – дописал Стивен и, откинувшись назад, чтобы освежить воспоминания, услышал как будто из другого мира голос Джека, который обращался к толпе на палубе: к тем, кто собирался на берег, и поэтому после тяжёлого рабочего дня нашёл время и силы переодеться в выходное платье – светло-синие куртки с медными пуговицами, белые парусиновые штаны, вышитые рубахи, широкополые шляпы с лентами и изящные лёгкие башмаки с бантиками – они стояли по правому борту; и к тем измождённым страдальцам, которые развлекались накануне вечером и пережили тяжёлый день после – по левому. Те, кто собирался на берег, где уже разожгли костры для пира, не могли дождаться, когда капитан закончит: они приплясывали на месте, и от этого припрятанные гвозди, болты и куски старого железа, похищенные ими для обмена, нестройно позвякивали.

– Повторяю для всей команды, – говорил Джек громко и веско. — Мы поднимем якорь с началом отлива. Все матросы должны вернуться к шлюпкам, как только увидят вторую сигнальную ракету; у вас будет пять минут после первой, чтобы попрощаться. Брать с собой женщин на борт запрещено. Никаких женщин, слышите?

– А как же миссис Оукс? – раздался полупьяный выкрик со стороны мрачного левого борта.

– Запишите его имя, мистер Уэст, – распорядился Джек, и те, кто стоял рядом с мясником, отодвинулись с ничего не выражающими лицами, оставив его в одиночестве.

– Команда моей гички на выход! – крикнул Джек; в скором времени он спустился по борту вниз, а Стивен вернулся к письму.

«Я видел его в Голландском доме во время мира, когда он только что вернулся из посольства в Париже. Когда дверь перед ним открылась, леди Холланд как раз говорила своим пронзительным металлическим голосом: «Я так восхищаюсь этим Наполеоном». Некоторые гости явно смутились, он же замер в тени дверного проёма, сжав руки, а лицо его осветилось, как если бы ему было даровано блаженное видение; затем он овладел собою и вошёл с обычными приветствиями. Леди Холланд побежала ему навстречу: «Какие новости из Парижа? Расскажите о вашем ужине с божественным первым консулом.»

А ещё этот человек участвовал в самых грязных вечеринках Ледварда и Рэя и, хотя он учился вместе с Ледвардом, публично никогда не показывал знакомства ни с ним, ни, конечно, с Рэем. Но окончательно меня убедил псевдоним, который они ему дали – Пилливинкс[20], мы часто встречали это имя в преступно небрежных бумагах Рэя, но не смогли истолковать.

Чтобы и вы убедились в этом, позвольте рассказать о моём источнике: это та самая женщина, которая снесла из двустволки голову мистеру Кейли несколько лет назад; и, как вы, должно быть, вспомните (а я поначалу не сумел), наш товарищ по клубу Гарри Эссекс добился замены её приговора на ссылку. Так сложилось, что она присоединилась к нам в Новом Южном Уэльсе.»

Затем последовали: сжатое описание их путешествия, того, как оно было прервано, и текущих задач; более подробный отчёт о прогулке с Клариссой, в котором он не удержался от краткого упоминания о жуках для сэра Джозефа; и, наконец, детальное изложение того, что он запомнил из разговора о Ледварде, Рэе и хромом, начиная с первого упоминания их имен, всё услышанное по дороге к берегу – а это была долгая прогулка, затянувшаяся ещё больше из-за её стёртой ноги. Восстановить точную последовательность рассказа иногда было непросто, поэтому время от времени, чтобы сосредоточиться, он смотрел в окно. Фрегат стоял кормой к берегу, ярко освещённому целым рядом костров; ночь была безлунной, пламя плясало над раскалёнными углями на белом песке, позади темнели смутные очертания деревьев, небо было иссиня-чёрным; свет от костров падал на правый борт китобоя; а вдоль всей их линии под звуки ритмичной песни и барабанов плясали стройные молодые смуглые фигуры. Они чередовали многочисленные танцевальные па с чёткостью и совершенством, которым позавидовала бы даже гвардейская бригада. Вперёд, назад и поворот; поворот, назад, вперёд, пол-оборота и всё сначала, затем стоявшие рядом менялись местами, причём их шаги и плавные движения рук идеально совпадали. В середине за кострами был сооружён временный навес из пальмовых листьев, там рядом с вождями сидел Джек, а затем другие знатные люди; справа от них Кларисса с мужем, затем Уэйнрайт и доктор Фальконер, Рид, Мартин и девочки, теперь уже с цветочными венками на шеях – они смотрели вокруг с изумлением и восхищением. Все медленно и рассеянно потягивали каву из кокосовых чашек, наполняемых из родовой чаши, стоявшей перед вождём.

Стивен вернулся к шифрованию; перед глазами у него все ещё маячили отблески костров, и он вычеркнул несколько строк, в которых последовательность была неправильной. Он опасался, что будет не в силах передать совершенно убедительный, искренний характер слов Клариссы, но их точное воспроизведение, со всей несвязностью изложения, могло бы этому поспособствовать.

Когда он в следующий раз отвлёкся, то осознал, что уже какое-то время не слышит ни песен, ни барабанов, их сменил глухой гул, напоминающий рёв толпы на корриде: оказалось, что на берегу теперь идёт кулачный бой. Он постоянно слышал о таких развлечениях, но на удивление никогда не видел официальных соревнований – только потасовки между юнгами в предыдущих плаваниях или драки на причале. Схватка показалась ему несколько необычной. Стивен взял свою маленькую подзорную трубу, которую всегда держал под рукой, и первоначальное недоумение подтвердилось.

Две молодые женщины, красивые и хорошо сложенные, били друг друга голыми руками. Дрались яростно, в полную силу, и, судя по крикам зрителей, обмен ударами был достойным с обеих сторон. Кларисса смеялась, девочки, похоже, не знали, как к этому относиться, некоторые матросы и все островитяне поддерживали одну или другую девушку с величайшей горячностью. Но в самый кульминационный момент, когда ни одна из соперниц ни на йоту не сдавала позиций, по непонятной Стивену причине старый вождь ударил по чаше для кавы, слуга продудел в раковину, и в поединок вмешалась сестра вождя, так что обе девушки отступили и разошлись, одна при этом потирала щеку, а другая грудь. Моряки, которым нравилось зрелище, издали вопль разочарования, но практически сразу с другого конца линии костров принесли запечённых кабанов и собак, рыбу и птицу, завёрнутых в листья, ямс, плантаны и плоды хлебного дерева.

Часы Стивена издали тонкий серебряный перезвон, и, взглянув на кипу бумаги, столь неосмотрительно им исписанную, он взмолился: «Пресвятая Мария, матерь Божья, это никогда не кончится, а у меня уже глаза закипают и готовы вытечь». Он надел на свечу зелёный абажур, вытер слезы, сменил очки и открыл новую шифровальную книгу.

Он не отвлекался до тех пор, пока громкий рёв не выдернул его из омута механической работы. Неуклюжий Дэвис лежал лицом в песке, а на нём сидел здоровенный островитянин, удерживая его внизу ломающим руку захватом. Вероятно, Дэвис подал какой-то знак или что-то сказал, потому что островитянин выпустил его, помог подняться и крайне доброжелательно сопроводил обратно к товарищам.

Часы Стивена опять прозвонили, и, пока они отбивали время, взлетела первая ракета. «Оох!» – вскричали все, а затем «Аах!» – когда ракета взорвалась. Он успел зашифровать едва ли ещё четверть страницы, когда взорвалась вторая ракета, послышались команды, а затем прибыли шлюпки. Отдельные матросы умудрились упиться кавой вождя, но большинство поднялись на борт очень тихо, и там их вполголоса поприветствовала якорная вахта.

Пересчитав всех овец, Джек заглянул в каюту.

– Я тебе не помешал? – спросил он с порога.

– Ни за что в жизни, дорогой мой. Я просто переписываю: сейчас закончу этот кусок, и я в твоём распоряжении.

Много лет назад Джек, сам по себе неглупый и сведущий в морских делах, догадался, что Стивен не просто корабельный хирург и не только человек, к политическим советам которого в вопросах отношений с иностранцами следует прислушиваться капитану; постепенно его связь с разведкой стала настолько очевидной, что не было ничего странного в том, что он составляет зашифрованные сообщения, иногда на удивление длинные.

Закончив отрывок, Стивен положил поверх бумаг небольшой свинцовый грузик и сказал:

– Полагаю, ты приятно провёл вечер.

– Действительно, очень приятно, благодарю. Вождь был очень щедр, необыкновенно щедр; а ещё никто не сбежал, не было ругани, драки были только для развлечения, мы поужинали по-королевски, какая же вкусная была черепаха, Стивен! Но, боюсь, Бондену и Дэвису с утра понадобится твоя помощь, и ещё Эмили стало плохо.

– Что с ними случилось?

– Бонден побоксировал с местным, и ему свернули нос; у Дэвиса сильный вывих после борцовского поединка, и кто-то рассказал Эмили, как делают каву, которую она пила.

– Теперь она знает даже больше, чем я.

– Ну, они садятся вокруг огромного котла и жуют корни кавы, и хорошенько разжёванное выплёвывают в котел, и так продолжается, пока не наберётся несколько галлонов, а затем оставляют бродить. Когда она про это узнала, её стошнило, хотя к тому времени она и без того уже съела чрезвычайно много сахарного тростника и выглядела очень нездорово.

– Полагаю, она выживет.

– Думаю написать Софи перед сном. Хочешь ей что-нибудь передать?

– Мой сердечный привет, конечно. Я надеялся написать Диане, но сомневаюсь, что у меня останется время на что-либо, кроме краткой записки.

– Тогда не буду тебя больше отвлекать, – сказал Джек, проходя к столу в дальнем конце просторной каюты. Они скрипели перьями, пока приглушённый звон склянок раз за разом отсчитывал время. В какой-то момент Стивен услышал, как Джек на цыпочках удалился в свою спальную каюту; и мало-помалу первый шифр был переведён во второй, практически неприступный.

В конце концов, когда зрение уже предельно утомилось от перескакивания с одной страницы на другую, он снял очки, закрыл ладонями глаза и сильно нажимал на них в течение нескольких минут. Пребывая в как будто пронизанной искрами темноте, он услышал свисток боцмана и его громкий решительный голос: «Все наверх, с якоря сниматься. Все наверх. Живее, живее, сони», а когда убрал руки от лица, то увидел на берегу первые признаки начинающегося дня.

Из-за необходимости спешить ещё сильнее он отступил от первоначального текста. «Я не знаю, как это осуществить, но постараюсь отправить её в Англию с копией этого сообщения; могу ли я рассчитывать на ваше покровительство для неё? Я не слишком сведущ в законах, но опасаюсь, что, хотя она теперь и жена морского офицера, ей могут досаждать из-за того, что она вернулась раньше положенного срока. Она уже сообщила нам сведения, равных которым по ценности не так много попадало в наши руки; не исключено, что она может рассказать больше, если обращаться с ней крайне осмотрительно; и, помимо всего прочего, я очень хорошо к ней отношусь. Её неприкосновенность обоснована с политической точки зрения; а с неофициальной это наш долг. И наконец, дорогой мой Джей, не могли бы вы передать вложенную записку моей жене?»

Весь этот последний час снаружи доносились бестолковые крики и вопли, едва проникавшие в его сосредоточенное сознание. Когда он привёл бумаги в порядок, с носа донёсся крик «Якорь вышел!»; в каюте было уже совсем светло. В дверь постучался мистер Адамс.

– С наилучшими пожеланиями от капитана, сэр, если у вас есть что-то для отправки в Сидней, нужно это немедленно упаковать. У меня его пакет, и он ещё не запечатан; а как только мистер Уэйнрайт проведёт нас по фарватеру, он заберёт корреспонденцию на «Дэйзи».

– Эта чёртова кат-таль будет когда-нибудь основана? Уснули что ли? – вопросил капитан Обри очень громко и внятно, и крайне недовольно.

Доктор Мэтьюрин и мистер Адамс ошарашенно переглянулись: они, конечно, уже слышали намного больше команд помимо тех, что обычно подают при снятии с якоря, звучавших и громче и более раздражённо, но никогда – настолько грозно, и Стивен вполголоса сказал, размахивая последним листом:

– Только чернила высохнут, и я ваш.

Они упаковали бумаги, запечатали, обмотали шнуром, завязали и снова запечатали; к ним спустился Оукс, чтобы узнать, всё ли готово. «Через четыре минуты», – был ответ, и, поднявшись на палубу, они обнаружили, что капитан Обри смотрит на часы, Уэйнрайт переминается на переходном мостике, а команда его шлюпки беспокойно поглядывает вверх. Наспех попрощавшись, вельбот отвалил; ветер наполнил фор-марсель «Сюрприза», и, затаив дыхание, они обошли с наветра самый дальний отрог рифа.

Стивен стоял на самой корме, глядя на Аннамуку, которая всё уменьшалась, а став совсем маленькой, начала перемещаться по кругу, пока не оказалась на траверзе, а «Сюрприз» тем временем пересёк отчётливо заметную линию, где цвет воды внезапно сменился с сине-зелёного на ярко-синий; она обозначала границу между местными течениями и ветрами с одной стороны и постоянным ост-зюйд-остом с другой. Долгий плавный поворот, в котором корабль сопровождали три линяющих птицы-фрегата, привёл к тому, что ветер теперь дул прямо в борт, и капитан Обри постепенно прибавлял парусов; после того как поставили брамсели, он задал курс норд-норд-ост, полрумба к осту, и спустился вниз, оставив за собой тревожную тишину.

Его завтрак был на столе, но, хотя накрыто было на двоих, обычного компаньона на месте не оказалось.

– Так это, он всё ещё в лазарете, – объяснил Киллик. – Приводит в порядок Дэвиса и Бондена. Могу быстренько за ним сходить.

Джек отрицательно покачал головой и налил себе кофе. «Чёртовы салаги», – пробормотал он про себя.

На самом деле Стивен занимался скатыванием пилюль в аптечной кладовой и вполуха слушал объяснения Мартина, почему тот бросил его ради доктора Фальконера. Объяснения эти не были правдой, и Мартин, чувствуя их неубедительность, всё глубже погружался в многочисленные подробности, что ещё больше роняло его в глазах Стивена. Доктор ничего не имел против лжи как таковой, и его не обижало её умелое использование, но одним из самых привлекательных качеств Мартина как раз была простодушная честность.

А в сам лазарет, где Бонден и Дэвис лежали со всеми надлежащими удобствами, поскольку всё то немногое, чем могли помочь медики, было сделано, спустились посетители, чтобы поведать, как тем повезло избежать капитанского гнева на палубе.

– Я его не видел таким взбешенным с тех самых пор, как он вернулся на посудину в Драй Тортугас и обнаружил, что мистер Баббингтон не доглядел и канаты запутались, – рассказывал Плейс.

– Там был крыж с крестом, – сказал Бонден голосом человека, страдающего от очень сильной простуды или только что сломавшего нос. — Кошмарное зрелище. Он заткнул бедного мистера Баббингтона так, что тот чуть не плакал. Прямо жалко было смотреть.

– Это было ничто по сравнению с сегодняшним, – заметил Арчер. – Там были невежество и глупость, плоды юности, как сказано в Библии, а здесь вражда между оуксовцами и остальными, мы из-за этого чуть не пропустили отлив. Не удивлюсь, если он в ближайший понедельник прикажет выпороть всю команду, а в довершение боцман выдерет своего помощника.

– Моя совесть чиста, как ни крути, – заявил Уильямс.

– Это послужит тебе большим утешением, когда твоя рубаха намокнет от крови в понедельник, дружище.

– Он заставил перевооружать распускной шкентель семь раз, прежде чем его устроило: ругался просто свирепо.

– Распускной шкентель, ха-ха. В ближайший понедельник вы с ним поближе познакомитесь, – высказался Неуклюжий Дэвис со своим редким скрипучим смехом.

Мартин прекратил бесполезные оправдания и, стыдясь рассказывать Мэтьюрину об экспедиции с Фальконером, перешёл на чудовищный переполох ранним утром, ругательства, которых он ранее никогда не слышал, и упрёки.

– Вы, должно быть, спали с восковыми шариками в ушах, – сказал он. – Иначе бы точно услышали капитанскую ругань и крики. Кажется, манёвры были выполнены настолько скверно, что капитан Обри начал беспокоиться по поводу отлива – что ещё пять минут и береговой бриз задует нам в нос. Не понимаю, как офицер с его опытом….

– Будьте добры, передайте мне ртуть. Она нам, без сомнения, скоро понадобится. Вам, так же как и мне, хорошо известно, что это единственное надёжное средство от сифилиса.

Мартин протянул склянку через стол и, с беспокойством взглянув на Стивена, спросил:

– Надеюсь, я вас ничем не обидел?

– Как по мне, так капитан Обри не допускает ни малейших ошибок в командовании кораблём. Прошу, расскажите о вашей прогулке с доктором Фальконером.

– Она была вовсе не такой успешной, как я надеялся. Когда мы отправились коротким путём через нагромождение чёрных скал, доктор Фальконер упал, вывихнул лодыжку и разбил свою подзорную трубу. Дальше идти мы не могли, но и вернуться тоже, пока резкая боль не утихнет, поэтому так и сидели там на солнцепёке на скалах, беседуя о вулканах, потому что это образование, похоже, имело вулканическое происхождение. Вскоре мы захотели есть, а больше того пить, но тут выяснилось, что, хотя у нас в избытке полевых сумок, сеток и коробок для образцов, котомку с припасами и бутылками мы забыли. Доктор пожелал, чтобы я сходил к пальмам внизу на берегу и принёс несколько кокосов, а когда я вернулся с пустыми руками, несмотря на мои отчаянные попытки залезть на самую низко наклонённую пальму из всей маленькой рощицы, то он был на удивление раздражён. Всё же со временем он восстановил самообладание и пространно рассказал мне о частой вулканической активности в этих краях. Он считает, что есть прямая связь между извержениями, особенно подводными, и теми огромными волнами, которые опустошают побережья, разрушают корабли и топят тысячи людей; и был вне себя от того, что ему пришлось покинуть Моаху до того, как он взобрался на тамошний вулкан, потому что надеялся установить связь между перерывами в его рокотании и уровнем моря. Он поднимался на гораздо более мощный и более активный вулкан на Сандвичевых островах, один их многих там, и я много узнал о вулканических шлаках, пепле, раскалённой пыли, различных видах лавы, лапилли и стекловидной пемзе. Вы помните, что у доктора Фальконера необычайно громкий голос; под палящим солнцем он казался ещё громче, хотя, возможно, это было из-за эха. Никаких птиц мы не видели, за исключением двух олушей вдалеке и обычной тёмной крачки. И всё же во время нашего возвращения, медленного и с постоянными остановками, по сравнительно ровной и тенистой местности, он показался мне более интересным: рассказывал о значении вулканов в жизни полинезийцев. Помимо всего прочего, они зримые боги, и им часто приносят жертвы в надежде избежать обычной судьбы бедняков и безродных, чьи души медленно поедают злые духи, обитающие внутри кратеров.

– А, Стивен, вот и ты!– воскликнул Джек, угрюмое лицо его расплылось в улыбке. – Я оставил для тебя половину кофейника, но уверен, что тебе понадобится ещё один, раз ты так запозднился на вахте. Глаза у тебя красные, как у хорька. Киллик! Эй, Киллик! Ещё один кофейник для доктора.

– Мы идём хорошим ходом, не так ли? Делаем много узлов, ничуть не сомневаюсь. Посмотри, как наклонён стол.

– Вполне недурно. Мы поставили все паруса, которые фрегат может нести, и даже наверное чуть больше разумного; но при отходе меня так чертовски расстроила и обозлила эта куча проклятых неумех, из-за которых я чуть не пропустил отлив, что я нуждался в глотке свежего воздуха. Попробуй кусочек жареного плода хлебного дерева: они хороши с кофе. Сестра вождя прислала мне целую сетку сушёных.

Он медленно съел кусок хрустящего плода, допил чашку кофе и продолжил:

– И всё же, знаешь, это не произвело того действия, на которое я рассчитывал. Возможно, скоро станет лучше, когда ветер будет позади траверза.

Ветер, как он и предвидел, оказался позади траверза к концу предполуденной вахты; на наветренном борту «Сюрприза» поставили лисели, и к тому времени, как матросам просвистали к обеду, корабль шёл на скорости восемь узлов и три фатома; свежего воздуха было в изобилии, солнце сияло, и на губах чувствовался солёный вкус морской пены.

Офицеры на квартердеке наблюдали за капитаном, шагающим туда-сюда бессчётное количество раз, но сохраняли молчание, стоя на подветренной стороне; рулевые и их старшина тоже держались неестественно напряжённо, когда он проходил мимо.

– Капитан Пуллингс, будьте добры, – произнёс Джек, пройдя отмеренную милю. – Мне нужно с вами поговорить.

В каюте Пуллингс сказал:

– Очень рад, что вы велели мне зайти, сэр. Я хотел попросить вас оказать честь кают-компании и пообедать с нами завтра по случаю воскресенья.

– Это очень любезно, Том, – ответил Обри, глядя ему прямо в глаза. – Но в настоящее время я вынужден отклонять приглашения в кают-компанию. Однако не принимай это на свой счёт.

– Боюсь, в прошлый раз всё вышло не совсем так, как мы хотели, – покачал головой Пуллингс.

– Нет, Том, – ответил Джек после ощутимой паузы. – Корабль разваливается на куски. Когда в кают-компании царит вражда, настоящая вражда, корабль гибнет, даже с такой командой, как у нас. Я не раз в этом убеждался. Как и ты.

– Богом клянусь, это так, – сказал Том.

– Я подумал, что хотя бы в какой-то степени можно поправить дело, назначив Оукса исполняющим обязанности лейтенанта.

– О нет, сэр, – воскликнул Пуллингс; он покраснел, и жуткий шрам заметно проступил у него на лице.

– У вас за столом прибавится народу, но грубить и вести себя вопиюще невежливо станет сложнее; это поставит Оукса наравне с прочими офицерами, а значит, те более не смогут им помыкать и этим раздражать его отряд; он будет сам нести вахту, и таким образом не будет ни от кого зависеть. Для открытого моря его навыков вполне достаточно.

– Да, сэр, – ответил Пуллингс, а затем чуть слышно из-за замешательства и нежелания оказаться сплетником или доносчиком добавил:

– Но это означает, что миссис Оукс будет столоваться с нами.

– Разумеется. И это одно из моих соображений.

– Но сэр… Некоторые офицеры неравнодушны к ней.

– Смею думать, что так и есть – она очень милая молодая женщина.

– Нет, сэр. Я имею в виду, что это серьёзно, чертовски серьёзно, убийственно серьёзно, по самый хер серьёзно.

– Ох, – Джек Обри был ошеломлён. – Вот это последнее — ты же не в буквальном смысле?

– Нет, сэр. Я лишь грубо выразился, прошу прощения. Но всё может стать и настолько серьёзно, если она будет сидеть с нами за одним столом день за днём…

Помолчав, Джек сказал:

– Говорят, муж всегда всё узнает последним. Я сейчас о себе, потому что корабль для меня, как жена, ты понимаешь. Вот негодяи. Но уверен, она никого из них не поощряла. Ладно, Том, спасибо, что сообщил мне, теперь я всё вижу в новом свете. Да, действительно. Теперь о позорной криворукости, проявленной сегодня утром; с причастными к ней офицерами я поговорю, но также были матросы, которые вели себя скверно: строптиво и нерадиво, это пренебрежение своими обязанностями. Подготовь список, и я с ними разберусь; чертовски неприятное занятие.

Он подошёл к штурманскому столу и измерил расстояние, остающееся до Моаху.

– Мы должны сплотить команду до того, как появится малейшая вероятность вступить в бой, – сказал он. – Том, ты не пообедаешь со мной и доктором завтра? Возможно, я приглашу ещё Мартина и Оуксов.

– Благодарю, сэр. Буду весьма рад.

– Буду ждать с нетерпением. И Том, прошу, передай Уэсту и Дэвиджу, что я хочу их видеть.

Оба ожидали вызова. Джек поручил им сняться с якоря, пока он сам с Пуллингсом заканчивал свои дела с Уэйнрайтом внизу, а когда поднялся на палубу, то обнаружил, что обычнейшее действие выполнено из рук вон безобразно. Но они не ожидали ни настолько леденящей ярости, ни того, насколько далеко зашли его наблюдения.

– Я хочу поговорить с вами о том, как вы себя ведёте на людях, – начал капитан. – Вам прекрасно известно, что любая вражда сеет рознь и позорит корабль; вам также известно, что все разногласия между офицерами в кают-компании, вне зависимости от размера корабля, сразу становятся достоянием общественности, потому что прислуживающие за столом тут же всё рассказывают своим товарищам, и таким образом это сказывается на всей команде, даже если это скрывают, потому что у каждого офицера есть преданные ему матросы из его отряда. Но вы и не пытались ничего скрыть. Вы публично, напоказ грубите друг другу, и вы гоняете Оукса так, что начинают возмущаться его подчинённые, о которых он хорошо заботится. Поскольку ваши товарищи не сплетники, я и понятия не имел о вашем поведении в кают-компании; но вы не можете отрицать, что за последние недели я неоднократно намекал вам, и да, часто не записывал вам на счёт вашу грубость и неучтивость на палубе. Результатом этой вражды, разобщения и соперничества стало сегодняшнее возмутительное зрелище – я поднимаюсь на палубу, а вы собачитесь, как две торговки рыбой, корабль же подобен Варфоломеевой ярмарке, и всё это в присутствии капитана «Дэйзи» и его людей. Благодарю Бога, что хотя бы других военных кораблей Его Величества поблизости не было. Только представьте, к чему такое привело бы в бою! В другой раз вы опозорили корабль своим представлением перед миссис Оукс и её мужем: вы оба, Уэст и Дэвидж, позволили, чтобы ваша взаимная неприязнь стала всем очевидна. Вы не оказали должного уважения гостям в том, что составляло ваш долг перед обществом. Со своей стороны я только кто отклонил приглашение капитана Пуллингса на завтрашний обед.

– Я тогда ещё не совсем пришёл в себя после падения, сэр, – подал голос Дэвидж.

– Но вы же, конечно, принесли свои извинения Оуксам на следующий день? – уточнил Джек. Дэвидж покраснел, но не произнёс ни слова.

– Мне нечего сказать по поводу ваших частных, личных разногласий. Но я безусловно настаиваю на том, чтобы вы следили за своим поведением на людях и вели себя, как подобает офицерам: в кают-компании – если там присутствуют матросы, и всегда – на палубе. Я пока ничего не говорю о своём докладе в Адмиралтейство, но обещаю следующее: если к тому времени, когда мы разберёмся с делами на Моаху, я обнаружу, что вы не придали должного значения моим словам, то Бог свидетель, вы посеете что пожали[21], я заменю вас шкиперами из числа тех, что есть среди матросов. У нас их хватает. Точка.

«Дражайшая Софи», – писал он. – «Тот, кто достоин называться капитаном, знает всё о своём корабле, его припасах, его слабых местах и так далее, а обычное ежедневное наблюдение выявляет для него мореходные и боевые навыки команды; но он так отдалён от своих офицеров и матросов, что о многом может узнать только от сплетников. Последние несколько недель меня беспокоила очевидная вражда среди членов кают-компании и то, как это плохо сказывается на дисциплине; я прямо и косвенно предлагал им вести себя более учтиво, но только сегодня утром от Тома, страшно смущённого тем, что приходится рассказывать о своих сотрапезниках, узнал истинную причину конфликта. Я списывал всё на усталость от продолжительного плавания с одними и теми же людьми, с повторяющимися шутками, возможно, усугублёнными какими-то дурацкими насмешками, которые зашли слишком далеко, проигрышами в карты, шахматы или в спорах – но всё зашло гораздо дальше, чем мне следовало допускать. Я очень виноват. Сегодня утром, как раз перед тем, как я вызвал их, чтобы сделать выговор за чудовищную неразбериху, которую они устроили при снятии с якоря, Том сообщил мне, что причиной их взаимной ненависти является миссис Оукс, и что не следует делать её мужа исполняющим обязанности лейтенанта, потому что её присутствие за столом в кают-компании может довести их соперничество до крайности.

Позор, что такой скромной и воспитанной женщине так докучают и вынуждают её трапезничать в удручающем уединении мичманской берлоги; я уверен, что она не поощряла никого из них, даже в самой невинной манере, как это бывает на кораблях, никогда не говорила ничего вроде: «Вы не могли бы застегнуть мне эту пуговицу, у меня руки-крюки» или «Надеюсь, вам не кажется, что у меня шея слишком открыта». Нет. На том постыдном обеде в её честь в кают-компании, когда половина хозяев были немы, как рыбы, она очень смело поддерживала разговор. А мне смелость в женщинах нравится. Кстати, я совершенно ошибался насчёт Стивена, когда опасался, что он чересчур увлечён: вчера они вместе отправились на прогулку по острову и вернулись оба необыкновенно довольные и восторженные, с какими-то диковинными цветами и сумкой, полной Стивеновых птиц и жуков. Я думал пригласить её завтра с супругом на обед, отметить отплытие, но теперь уже не уверен. Я был настолько взбешён тем, какой опасности подвергся корабль из-за дурного обращения сегодня утром, что у меня нет особого желания развлекаться; да и сам Оукс, хоть и неплохой моряк, в остальном на диво скучен. Посоветуюсь со Стивеном: он сейчас как раз осматривает её в своей каюте.»

Накануне вечером Джек со Стивеном всласть помузицировали – доктор сидел, из-за крена упираясь ногами в специально приспособленную для этого прижимную шину от люка, а Джек играл на скрипке стоя; несмотря на это, когда капитан проснулся в начале утренней вахты в воскресенье, чувство унижения из-за позора его корабля было по-прежнему сильным, и он отчётливо помнил молчаливое удивление на лице Уэйнрайта, и как тот деликатно отвёл глаза, когда они поднялись на палубу. Где-то в подсознании у него сохранилось воспоминание о том, что ветер стихал всю среднюю вахту, поэтому он не был удивлён, обнаружив корабль под обвисшими, мокрыми от росы парусами, скользящим по серому морю с едва заметной рябью на сильной зыби, идущей с юга.

– Доброе утро, мистер Дэвидж, – произнёс он, беря курсовую доску. – Доброе утро, мистер Оукс.

– Доброе утро, сэр, – ответил Дэвидж.

– Доброе утро, сэр, – повторил Оукс.

Хотя на западе ещё виднелись звёзды и их отблески, на востоке небо достаточно посветлело, чтобы можно было разглядеть доску; а по состоянию неба по правому борту Джек понял, что затишье долго не продлится.

– Акул видели? – поинтересовался он. Дэвидж окликнул дозорного: нет, никаких акул совсем не видать, сэр.

– Я гляну под кормовым подзором, сэр, – сказал Оукс. – Иногда у нас там попутчики.

Минутой спустя он сообщил:

– Всё чисто, сэр.

– Спасибочки, мистер Оукс, – ответил Джек. Он прошёл к ограждению переходного мостика, повесил рубаху и штаны на леер, набрал полную грудь воздуха и нырнул поглубже.

Он слышал шипение пузырьков позади, вес тела как будто изменился, вода была достаточно прохладной и чудесно освежала. Он энергично проплыл с полмили и развернулся, рассматривая корабль, его дифферент, его совершенные обводы, то, как он поднимается и опускается, иногда совсем исчезая из виду за вздымающимися волнами зыби. Солнце поднялось уже достаточно, чтобы всё небо посветлело, окрасившись в нежно-голубой цвет, и Джек чувствовал тепло лучей на затылке. Но остаток мрачных мыслей всё равно сохранялся, и он не мог радоваться всем своим существом. Неодолимая ярость, однако, полностью рассеялась, когда, находясь в двадцати ярдах от фрегата, он заметил миссис Оукс, облокотившуюся на поручни квартердека, у самой кормы.

– Святые небеса, – вскричал он про себя. – Она же может увидеть меня голым. – Немедленно нырнув, он поплыл изо всех сил, чтобы продвинуться как можно дальше на одном глотке воздуха.

Ему не стоило переживать и задерживать дыхание до почти болезненного предела, потому что с одной стороны Оукс спешил к жене, чтобы прикрыть ей глаза, а с другой – Киллик с полотенцем, чтобы прикрыть самого Джека.

Киллик, который заметил приближение капитана издалека, с удивительной точностью подгадал время его первого завтрака – как служитель, которому приходится жить в одной клетке со свирепым могучим львом, должен успеть подготовить куски конины к тому моменту, когда в зверинце прозвучит первый удар колокола.

В кои-то веки Стивен присоединился к этому самому первому завтраку. Он был так поглощён шифрованием, что не успел изучить даже десятую часть образцов растений, а птицам и их паразитам вообще не смог уделить сколько-нибудь пристального внимания. Мысль об этом заставила его вылезти из постели при первых признаках рассвета, потому что он буквально дрожал или даже бурлил от возбуждения, знакомого ему с самого раннего возраста, когда он семилетним впервые увидел дабецию, а на следующий год лощину, заросшую рыжиком посевным, и всего лишь пару недель спустя – пиренейскую выхухоль, редкую и злонравную родственницу землеройки.

– Я тут только что чуть не продемонстрировал миссис Оукс ужасное зрелище, – сказал Джек, когда оба в молчании выпили по две чашки кофе. — Я уже плыл обратно и находился на расстоянии пистолетного выстрела, когда заметил её у поручней. Если бы она посмотрела в мою сторону, увидела бы голого мужчину.

– Да, это действительно было бы неподобающе, – ответил Стивен. – Передай, пожалуйста, кусок плода хлебного дерева. – Он припомнил более ранний случай, когда миссис Оукс действительно лицезрела голого мужчину через портик в каюте, где он её осматривал, оставаясь совершенно невозмутимой. Тогда Джек стоял в лодке, раздавая указания по подъему каната, перерезанного острыми кораллами, и собирался нырнуть сам; Кларисса рассматривала его с некоторым интересом.

– Капитан Обри очень видный мужчина даже по меркам Ирландии, не так ли? – спросила она. – Но как же он чудовищно изранен, правда?

– Едва ли я смогу сосчитать все его раны, которые мне пришлось зашить и перевязать, или мушкетные и пистолетные пули, которые я извлек, – сказал Стивен. – Но, как вы, должно быть, видите, мэм, они все почётные и находятся спереди, кроме тех, что сзади.

Это было задолго до их прогулки по Аннамуке. На самом деле, это был первый раз, когда он заметил нечто странное в её отношении к мужчинам, почти болезненно ненормальное, что привело его в замешательство, поскольку ни выражение лица, ни повседневное поведение не выдавали никаких нарушений в её жизни. Он всё ещё думал о ней, когда Джек сказал:

– Кстати о миссис Оукс: давно не слышал, как она исторгает вопли из альта Мартина, да и игру его самого, если на то пошло.

– Кажется, я понимаю его слова о неподходящем устройстве шеи или, возможно, головы. Как, по-твоему, вышло, что так мало людей играют на альте? На сотни тех, кто пытается освоить скрипку, едва ли находится один, который пробует альт. И это при том, что альт звучит — или может звучать – весьма приятно.

– Не могу тебе с уверенностью сказать. Возможно, альт не так легко достать. Возможно, им сложнее овладеть: подумай, как редки действительно первоклассные музыканты, сравнимые со скрипачами вроде Крамера или Крейцера, скажем, в моцартовском… Войдите. Том, заходи и садись, – воскликнул он, наливая ему чашку кофе.

– Благодарю, сэр. Я зашёл только потому, что в прошлый раз забыл спросить, хотите ли вы сегодня оснастить церковь.

– Да, – ответил Джек, и его лицо опять помрачнело. – Церковь, как ничто иное, вносит в жизнь понимание порядка. Но только покаянные псалмы и Свод законов.

Церковь в полном смысле слова, с тентом над квартердеком; но до церкви прошла церемония смотра отрядов, официальная проверка всех матросов, выстроенных в ряды вместе с отрядными офицерами, и их боевых постов. По мнению Джека, это была одна из лучших возможностей для капитана прочувствовать настроение команды. Проходя мимо строя, он мог посмотреть в глаза каждому матросу, старшине или унтер-офицеру на борту; и он будет полным тупицей, если по выражению или отсутствию такового на их чисто вымытых и свежевыбритых лицах не получит хоть какого-то представления об общем состоянии духа на корабле.

Это работало в обе стороны: сюрпризовцы тоже пытались угадать, что на уме у капитана. Продвигаясь вперёд в сопровождении Пуллингса и каждого из отрядных офицеров поочередно, он оставлял после себя уныние и тревогу. Несмотря на купание, завтрак и даже отличный устойчивый ветер, сердце его по-прежнему полнилось гневом и негодованием. Работы на корабле производились небрежно, что выставило его в дурном свете – все эти ругательства, крики и шум, не достойные ни моряков, ни офицеров, при выполнении простейшей процедуры, с которой прежняя команда «Сюрприза» управилась бы без малейшей суеты, достаточно было приказа «Сняться с якоря» – то есть так, как положено на военном корабле, а не на безалаберном капере. Это было поругание святынь, и, проходя вдоль строя, капитан буквально исходил недовольством. Улыбнулся он только однажды, когда подошёл к отряду главного канонира, где при мистере Смите находился Рид, впервые официально появившийся на палубе после несчастного случая.

– Рад вас снова видеть, мистер Рид, – сказал Джек. – Вы ведь здесь с позволения доктора?

– О, так точно, сэр; он считает, что я вполне годен к исполнению... – начал было Рид, но тут его начавший уже ломаться голос сорвался и превратился в глухое карканье: – ...несложных обязанностей.

– Очень хорошо. Но всё равно вам надо беречь себя. У нас не так много моряков на борту.

Далее он проследовал к Оуксу и фор-марсовым, отряду, который был всегда самым весёлым на корабле, но сейчас выглядел самым обеспокоенным. Это отчасти объяснялось чувством вины, а проявлялось в том числе преувеличенным вниманием к чистоте и красоте воскресных нарядов в попытках смягчить гнев; но было нечто ещё, что капитан не мог уловить. Он прошёл мимо с суровым лицом, не услышав ни одного тихого замечания, которыми обычно сопровождались построения. Затем к баковым и далее к Джемми-птичнику и его подопечным. «Как же они быстро растут», – подумал он. «Наверное, Фанни и Шарлотта уже такие же длинноногие». И хотя он приветливо посмотрел на девочек и спросил у них, как дела, они глазели на него более обеспокоенно, чем обычно. В их теперь уже далёком детстве в Меланезии официальные сборища иногда заканчивались человеческими жертвоприношениями – достаточное основание для тревоги, но помимо этого они гораздо лучше капитана чувствовали настроение матросов; так что их страх достиг невиданных высот, и они дрожали, отвечая ему.

Стивен и Мартин сидели в пустом лазарете, стараясь не помять выходную одежду, и слушали, как Падин гремит хирургическими инструментами, заканчивая полировать их и раскладывать в надлежащем порядке. Нарушив молчание, Мартин тихо произнёс:

– Я должен полнее объяснить вам своё вчерашнее поведение. Я не пошёл с вами и миссис Оукс потому, что уже некоторое время испытываю – как бы это сказать? – влечение, растущее влечение к ней, потакать которому было бы преступно. Я понял, что должен избегать её общества даже ценой неискренности и невежливости, о которых я, уверяю вас, Мэтьюрин, очень сожалею.

– Вы ничуть меня не обидели, мой дорогой Мартин, – сказал Стивен, пожимая ему руку. – Конечно, лучше сбежать, чем сгореть; а если оставить в стороне мораль, то с чисто научной точки зрения мы зато сумели охватить существенно бóльшую территорию.

– Потому-то я и сломал свой альт, – продолжил было Мартин свою мысль, а затем, осознав слова Стивена, хлопнул себя по карману и воскликнул:

– Точно! На обратном пути мы с доктором Фальконером присели между старых, трухлявых деревьев, поваленных каким-то давним ураганом – полагаю, вы не оказывались в подобном месте – и там я обнаружил огромное разнообразие жуков. Вот, – он вытащил из кармана плоскую коробочку. – Я собрал несколько и прошу вас их принять.

Стивен открыл коробочку и наклонился к свету.

– Какая славная добыча! – воскликнул он. – Дровосеки все до единого; нет, этот скорее из пестряков – какие цвета! Сэр Джозеф остолбенеет, а я вам бесконечно благодарен. Вижу, они все дохлые?

– Да, я не мог вынести их постоянных безнадёжных попыток выбраться, этот скребущий звук. Так что умертвил их винным спиртом.

Падин высунул голову из люка как кролик из норы и тут же втянул её обратно. «Дорогой господин, «сам» над нами», – нервно прошептал он, естественно на ирландском.

– Наверное, мне следует предупредить вас, что капитан намеревается пригласить вас пообедать с ним, Пуллингсом, четой Оуксов и мной.

– О, благодарю, – ответил Мартин с вымученной улыбкой. – Теперь, когда я заранее предупреждён, я смогу сохранять самообладание в течение обеда.

И всё же, когда Джек, исполнив ритуал осмотра лазарета, обратился к нему: «Мистер Мартин, я надеюсь, мы будем иметь удовольствие видеть вас сегодня на нашем обеде?» – Мартин ответил:

– Увы, сэр. Прошу меня извинить. Я крайне неважно себя чувствую, и даже вынужден воздержаться от церковной службы, но позвольте сказать, что я высоко ценю вашу доброту. Мне и впрямь очень нехорошо, только в таком на редкость нездоровом состоянии человек может отказаться от приглашения своего патрона и командира.

Отказываться от приглашения капитана на флоте было категорически не принято – это приравнивалось к декларации враждебных намерений, что граничило с мятежом, если не с государственной изменой; но Джек, который не считал ни Стивена, ни Мартина полноценными моряками, отреагировал совершенно спокойно, предположив, что тот съел что-то не то на Аннамуке, и посоветовал прилечь.

– Подушка – лучшее лекарство для мужчины; хотя мне и не следует говорить такое в обществе медиков. – Затем попросил посоветовать псалмов помрачнее и продолжил свой обход.

Когда они с Пуллингсом приближались к канатному ящику, дорогу им перебежала крыса, и Джек воскликнул:

– Будь я проклят! Это же здесь мы нашли миссис Оукс, переодетую мальчишкой. На самом деле, если задуматься, не такое уж далёкое событие ни в смысле времени, ни в смысле пройденного расстояния, а она уже кажется такой же частью корабля, как носовая фигура.

Пуллингс, который в равной степени почитал и ненавидел эту фигуру, что-то пробормотал в знак согласия, а Джек после паузы продолжил:

– Как ты думаешь, где она тогда раздобыла штаны? Оуксу они были явно малы.

– Они принадлежали несчастному Миллеру, сэр, – ответил Пуллингс, подразумевая мичмана, погибшего в их последнем бою. – На распродаже вещей у грот-мачты Рид купил его форму в надежде, что дорастёт до штанов ко времени, когда мы окажемся в Новом Южном Уэльсе. Однако не дорос, ну и, думаю, уступил их — но это я только предполагаю, сэр. Как было на самом деле, я не знаю, – добавил он, не желая показаться доносчиком.

– Вполне вероятно, – согласился Джек, вспоминая юного Миллера. — Они схожего размера.

Больше он ничего не сказал до того, как они вышли опять на свет дня, такой яркий, что пришлось прищуриться, но это заодно ясно показало команде, что внизу не произошло ничего, могущего изменить настроение шкипера, и что истинный ад близок.

Широкое открытое румяное лицо Джека Обри с голубыми глазами никакая мимика не делала злобным или некрасивым, но обида за корабль и затаённая ненависть к тем, кто так с ним поступил, придали ему выражение львиной ярости, производившее на удивление устрашающий эффект. Не изменилось оно и во время богослужения, строгого ритуала, на сей раз не смягчённого присутствием преподобного Натаниэля Мартина; тот хоть и не был силен в проповедях, всё же добавлял человечности, которой так не хватало сегодня. После обычных молитв, прочитанных решительно и сурово, и покаянного псалма команда услышала, как капитан, ещё немного возвысив свой и без того громкий голос, начал зачитывать наводящий ужас Свод законов военного времени – ещё более неумолимым тоном. Он сильнее обычного сделал упор на словах: «Если какой-либо офицер, матрос, морской пехотинец или иной служащий во флоте осмелится на ссору с вышестоящими офицерами, будучи при исполнении обязанностей, или не подчинится любому правомерному приказу кого-либо из вышестоящих офицеров – каждый такой человек, будучи признан виновным... будет казнён». «Если кто-либо во флоте устроит ссору или драку с кем-либо из сослуживцев, или попытается вызвать какую-либо ссору или беспорядки с помощью недостойных или оскорбительных речей или жестов, он, после признания его виновным, должен понести наказание, соответствующее его преступлению.» И затем: «Никто из лиц, состоящих на службе во флоте или имеющих к ней отношение не должен... нерадиво исполнять возложенные на него обязанности или оставлять свой боевой пост под страхом смерти…»

Из-за присутствия миссис Оукс и девочек он пропустил статью двадцать девятую, каравшую повешением за содомию, и сразу грозно зачитал тридцать шестую: «За все остальные преступления, не являющиеся уголовными… которые не перечислены в данном Своде, или для которых в данном Своде наказание не определено, должны последовать наказания в соответствии с законами и традициями, принятыми в подобных случаях в море», и после этого пристально посмотрел на собравшихся, так что те вспомнили о самых жестоких морских обычаях, вроде протаскивания под килем; из-за этого Эмили, которая была трусливее Сары и заметила, как изменилось лицо Джемми-птичника, опять начала хныкать.

Закончив чтение и проведя полуденные измерения, капитан отпустил матросов на обед — с тем аппетитом, который они смогли вызвать при помощи грога, и начал, как часто в последнее время, отмерять милю за милей вдоль наветренного борта квартердека.

Пробили «Сердцевину дуба», подавая сигнал к обеду в кают-компании, число участников которого уменьшилось: Мартин скрывался в своей каюте с парой припрятанных сухарей. Капитан в элегантном белом жилете ходил туда-сюда, суровый, как судья, выносящий смертный приговор. Ничто не предвещало весёлого собрания.

И всё же у Джека было превосходное представление о гостеприимстве: когда он только поступил на службу, то оказался под началом племянника любезного адмирала Боскауэна, а этот офицер придерживался традиции своего дяди, известной всему флоту – традиции, которая соответствовала природным душевным наклонностям капитана Обри. Поэтому, когда Киллик явился, чтобы сообщить, что доктор снаряжён и напудрен, парадный мундир его чести висит на спинке стула, а гости уже на одном якоре, он мгновенно просветлел и поспешил вниз по сходному трапу в каюту, которая формально считалась его спальней, но сейчас из-за малочисленности обедающих была превращена в столовую, где среди орхидей сверкало серебро — Килликова радость, а на стуле во главе стола висел мундир. Джек обрядился в великолепие золотого шитья и эполет, быстро оглядел стол и каюту, а затем прошёл в салон, где стояли наготове для гостей его скудные запасы джина, настоек и мадеры.

Гости прибыли все вместе, небольшие препирательства об очерёдности были слышны с галфдека; но война закончилась не начавшись, и в капитанскую каюту они зашли в соответствии с установленным порядком. Миссис Оукс, Багряная Жена[22], как сифиане и некоторые другие её называли, вошла первой, одетая в своё бывшее свадебное платье, теперь немного переделанное; она присела перед капитаном Обри в изящнейшем реверансе с идеально прямой спиной, точно подгадав под качку, и отошла в сторону, чтобы пропустить Тома Пуллингса, почти такого же блистательного, как сам капитан; затем появился Стивен – как простому хирургу, то есть уоррент-офицеру, галуны на синем мундире ему не полагались, но разрешались вышитые петлицы на воротнике; самым последним был Оукс, у него никаких знаков отличия не было, и единственным украшением служили отполированные до ярчайшего блеска пуговицы.

Однако он был веселее всех в компании, улыбался и посмеивался про себя; очевидно, что он перед встречей подкрепился грогом, и когда Джек спросил Клариссу, что ей принести выпить, она ответила, что будет рада разделить с супругом его бокал мадеры, в такой свойственной всем жёнам манере, что женатые мужчины, включая Киллика с помощником, в душе улыбнулись. Но, когда по звону склянок они проследовали к столу, Клариссу посадили справа от Джека, с другой стороны от неё сел Стивен, а напротив – Пуллингс; Оукс оказался слева от Пуллингса, так что от жены его отделяло всё пространство стола. Правда, он часто посматривал на неё с какой-то собачьей преданностью и, поймав её взгляд, говорил Киллику «Хватит», когда тот едва успевал налить ему половину бокала.

И всё же ни ограничение в вине, ни зловещая атмосфера на корабле не сказались на настроении Оукса, и Стивену, который сидел прямо напротив, показалось, будто недавно что-то произошло между ним и Клариссой, какое-то новое понимание, возможно, скреплённое делом.

– Доктор, – заговорил Оукс, перегнувшись через стол и улыбаясь. – Вот вы человек учёный, а вы знаете, что это такое – чем больше от него отрезаешь, тем больше оно становится?

Стивен задумался, наклонил голову, отпил глоток вина и среди выжидательного молчания произнёс:

– Может быть, сельдерей?

– Нет, сэр. Не сельдерей, – ответил Оукс с явным удовлетворением.

Другие предположили сено, бороду, ногти; Киллик шепнул Стивену на ухо: «Попробуйте хрен, сэр». Но никто не угадал, и в итоге, когда уносили посуду после супа, Оуксу пришлось объяснить, что чем больше отрезаешь от дыры – например, на одежде – тем она больше.

Все признали его правоту, даже Пуллингс отвлёкся от переживания своей вины за нынешнюю обстановку на корабле и сказал, что это очень хорошо придумано – одна из умнейших вещей, что он слышал; Джек тоже теперь смотрел на Оуксов с каким-то новым уважением. А с галфдека, где готовили к подаче рыбу, доносился голос Киллика, объяснявшего своему помощнику и Криворожему Джеку этот кажущийся парадокс.

Оуксы скромно наслаждались этим триумфом, пока ели рыбу – благородное создание, похожее на бонито, но с пурпурными пятнами; Джек в это время объяснял Клариссе теорию пассатных ветров, Пуллингс с вежливым вниманием слушал, не отрывая от него взгляд, а Стивен изучал анатомию рыбы.

– Доктор,– сказал Оукс, полностью очистив тарелку. – Помните таверну «Батхерст» в Сиднее? Так вот, туда захаживал один солдат с парой друзей, и мы играли по полпенни за вист, и после каждых двух-трёх робберов он выкуривал трубку. И вот как-то раз он сидит без трубки. Мы его спрашиваем: «Разве ты не будешь курить?» – «Нет», – отвечает он. – «Вчера вечером я раскурил трубку свёрнутым листком, на котором была напечатана какая-то баллада, и с тех пор слышу в голове пение. Уверен, это та самая баллада.”

Стивен заметил обеспокоенное выражение на лице Клариссы, но супруг, вдохновлённый тем, как приняли его выступление, не заметил её взгляда и пустился рассказывать о человеке, который носил волосы ниже плеч, а когда лысый товарищ спросил его, почему он их так отрастил, ответил – хочу узнать, смогут ли они вырасти настолько, чтобы дать семена, которые можно будет посеять на лысых макушках.

– Отлично, отлично, мистер Оукс, – воскликнул Джек, стуча ладонью по столу. – Ваше здоровье, сэр.

Когда подали жареную свинину, он выпил за каждого из гостей, и в особенности за Клариссу: на его взгляд, под воздействием солнца и свежего ветра она стала выглядеть гораздо лучше.

– Возвращаясь к моим пассатам, мэм, – продолжал он. – Я надеюсь, что мы скоро столкнёмся с теми, что дуют с северо-востока, и тогда вы увидите, на что способен этот корабль, потому что нам придётся лавировать против ветра, галс за галсом, а «Сюрприз» отличный ходок в бейдевинд – ничто так не мило этому кораблю, как идти круто к устойчивому крепкому ветру.

– О, мне наверняка понравится, – ответила Кларисса. – Нет ничего более восхитительного, чем стоять, держась обеими руками, в то время как корабль сильно кренится, и брызги проносятся вдоль борта.

Она говорила с искренним воодушевлением, так что Джек одобрительно посмотрел на неё – даже более чем одобрительно – и быстро опустил глаза, чтобы никто не заметил его восхищения.

– Доктор, – обратился он через стол. – Бутылка у вас.

Оукс какое-то время молчал. Молчал, пока подавали пудинг с изюмом и пока его ели; но, проглотив последнюю ложку своей порции, поднял бокал и, счастливо улыбаясь всем сидящим за столом, продекламировал:

Жить надо с удовольствием, поверьте:

Ничто нас не убьет быстрее смерти.

А вот на форкастеле в последнюю собачью вахту веселья было мало, хотя вечер выдался прекрасный, спокойный и по всем статьям подходящий для танцев, которые обычно устраивали в это время по воскресеньям; одни только девочки играли в северную разновидность классиков, которой научились у оркнейцев – но делали это тихо, а матросы наблюдали за ними, почти не разговаривая.

На квартердеке и того не было, и когда Стивен поднялся туда незадолго до заката, то обнаружил несущего вахту Дэвиджа – тот стоял возле коечной сетки и выглядел осунувшимся, постаревшим и несчастным, а также Клариссу на её обычном месте у гакаборта в полном одиночестве.

– Я так рада, что вы появились, – сказала она. – Я начинала впадать в уныние, как кастрированный кот, а после такого прекрасного обеда это неблагодарно; а ещё это очень странно, потому что девочкой я никогда не была против побыть одной, а в Новом Южном Уэльсе только и мечтала об уединении. Возможно, это из-за того, что мне действительно неприятно, когда меня кто-то не любит… Рид, Сара, Эмили – мы были так дружны, ума не приложу, чем я могла их обидеть.

– Общеизвестно, что юность непостоянна.

– Да, полагаю, что так. Но это неутешительно. Посмотрите, солнце скоро коснётся моря.

Когда последняя оранжевая полоска исчезла и остались только лучи, пронизывающие лимонно-жёлтую дымку, она продолжила:

– Наверное, жизнь капитана в море должна быть очень одинокой. Конечно, у капитана Обри всё иначе, потому что есть вы, но большинству из них приходится сидеть взаперти, не имея никого, с кем поговорить… Многие ли берут в море жён или любовниц?

– Что касается жён — то крайне редко, а уж для дальних плаваний это почти неслыханное дело, думается мне. Любовниц же обычно никто не одобряет, от Лордов Адмиралтейства до простых матросов. Они вредят репутации офицера и его авторитету.

– Действительно не одобряют? Но ведь ни матросы, ни флотские офицеры не славятся целомудрием.

– Только на суше. Но в море вступают в действие другие правила. Они не особенно логичны и непоследовательны, но их хорошо понимают и соблюдают.

– Правда? Правда?– Она заинтересованно наклонилась вперёд, но затем вздохнула и, встряхнув головой, произнесла:

– Впрочем, как вам известно, я слишком мало знаю о мужчинах в обычном смысле слова, в обычной повседневной жизни – то есть о том, каковы они днём, а не ночью.