Кларисса Оукс

Глава шестая

Ночь была безлунной и малооблачной, но вдоль всего берега в темноте, радуя глаз, тлели угли, вспыхивавшие при каждом дуновении ветра с моря; это были остатки костров, вокруг которых моряки «Сюрприза» и «Дэйзи» вместе с островитянами танцевали и пели с таким жаром, что эхо разносилось по всей округе, и в конце концов Джек со Стивеном отложили смычки и занялись сначала перемалыванием зёрен и приготовлением кофе на спиртовке (потому что Киллик находился среди уволенных на берег, а камбузная печь на спящем корабле была потушена), а затем игрой в бэкгаммон.

Когда каждый выиграл по паре раз, они перекусили мелкими, необыкновенно ароматными бананами, гора которых лежала на подносе, и Джек после некоторого размышления заговорил:

– Как тебе известно, когда мы покидали остров Норфолк, на тендере мне доставили некоторые распоряжения. Я не говорил о них до настоящего времени, потому что, в отличие от большинства моих приказов, не считая сугубо флотских, в них не было упомянуто твоё имя. Там не было сказано: «Посоветуйтесь с доктором Мэтьюрином». Тем не менее в них было изложено не только то, что с британскими кораблями и моряками дурно обращаются на Моаху, как ты уже знаешь, но ещё и то, что на острове есть две враждующие стороны, более-менее равные по силам, и после решения проблемы с кораблями, или, скорее, дополнительно к этому, я должен поддержать ту сторону, которая более вероятно признает власть короля Георга. А так как мне прекрасно известно твоё отношение к империям и колониям, я не хотел вовлекать тебя в то, что ты не одобряешь.

Джек взял ещё один банан и, медленно очистив его, съел. Стивен превосходно умел слушать: он никогда не перебивал, не суетился и не поглядывал украдкой на часы. И хотя Джек к этому привык, вежливое, бесстрастное и внимательное молчание друга во время столь продолжительной и щекотливой речи его нервировало, и, пока он жевал свой банан, решая, что говорить дальше, где-то в глубине его сознания возникла мысль, что испытываемая им неловкость совершенно не обоснована: он прекрасно знал, что Стивен получал бесчисленное множество приказов, которые никогда не разглашал и даже не упоминал.

– Но, с другой стороны, – продолжил Джек вслух, – мне пришло в голову, и сейчас кажется ещё более очевидным, что причина, по которой твоё имя не было упомянуто в моих приказах, заключается в том, что люди в Сиднее даже предположить не могут, что ты сведущ в каких-либо вопросах, кроме медицины. Я в этом совершенно уверен; к тому же Уэйнрайт, который только что прибыл с Моаху и, похоже, вполне заслуживает доверия, сообщил, что стороны уже более не равны по силам. Капитан французского капера, плавающего под американским флагом, но с командой из французов, поддержал вождя северной части острова в борьбе против правителя юга, точнее, правительницы; он намерен подождать, пока север и юг измотают друг друга, а затем уничтожить вождей и своих союзников, и врагов, и превратить это место в рай, где у тех, кто выживет, и у французских колонистов всё будет общим: ни богатства, ни бедности. – Он поразмышлял, чтобы воспроизвести сообщение Уэйнрайта как можно полнее, и добавил:

– Капитана зовут Жан Дютур.

Лицо Стивена внезапно оживилось и расцвело довольной улыбкой.

– Какая радость, – сказал он. – Лучше и быть не может.

– Ты его знаешь? – воскликнул Джек.

– И даже лично. Он много лет писал про равенство, способность к совершенствованию человеческой натуры и добродетель как неотъемлемую черту рода человеческого. Бедняга, он судит о других по себе, но у него много последователей. Мы встречались с ним в Париже; а как-то, к своему изумлению, я увидел его в Онфлёре, где он с большим воодушевлением разъезжал на каком-то двухмачтовом судне. В личном общении он добрейший человек на земле; общая цель его мироустройства – благо других, он потратил состояние, пытаясь помочь евреям обосноваться в Суринаме, и ещё столько же – а он действительно богат – на фермы и мануфактуры для малолетних преступников. И, хотя я считаю, что тот, кто рассказал капитану Уэйнрайту о макиавеллиевом намерении Дютура прикончить полинезийских союзников, вероятно, несколько преувеличил, я не сомневаюсь, что ради защиты порядка Дютур может быть крайне безжалостен – с несогласными у него действительно разговор короткий. Он вроде и не грешит, но итог по сути почти такой же. Идеи одной из его книг про тихоокеанский рай заразили того американского морского офицера… Киллик, что ты там делаешь с этой молодой особой? – крикнул Стивен в открытое кормовое окно.

– Ничего, сэр, – незамедлительно ответил Киллик и, судорожно вздохнув, продолжил: – Всё в полном порядке, совершенно естественно. Я просто желал ей спокойной ночи. Она это, меня подвезла, потому что шлюпка на корабль ушла слишком рано.

– Киллик, немедленно поднимайся на борт, – скомандовал Джек.

– Так это, абордажные сети натянуты, сэр. И я думал забраться через кормовую галерею, а вы, оказывается, ещё не спите, – объяснил Киллик дрожащим голосом, в котором слышалась некая обида и даже упрёк за то, что они так засиделись.

– Лезь в окно, – приказал Джек.

В окно на корме можно было попасть, подпрыгнув с каноэ; Киллик так и попытался сделать, хотя его пошатывало после тяжких трудов, и рухнул в воду, вызвав всплеск фосфоресцирующих брызг, не хуже иного фейерверка; потом повторил попытку, и в этот раз ему удалось ухватиться за карниз.

Так он и висел, тяжело дыша, до тех пор пока молодая женщина с громким хохотом не подтолкнула его снизу, после чего он оказался в каюте, мокрый, раздосадованный и совершенно утративший самообладание, и сразу удалился прямиком через дверь, склонив голову, бормоча и пытаясь отдавать честь.

Капитан и доктор снова уселись, и в глубине души каждый испытывал удовлетворение от того, что наконец получил моральное преимущество перед Килликом; Джек вернулся к тому пункту приказов, где говорилось, что Моаху при любых условиях принадлежит британской короне, потому что Кук захватил весь архипелаг в 1778 году.

Стивен заметил:

– Думаю, так можно сказать о великом множестве других мест в Тихом океане. Помню, как сэр Джозеф рассказывал мне, что Отахейт, или, как некоторые говорят, Таити, когда он был там, наблюдая за прохождением Венеры по диску Солнца, называли островом Короля Георга, хотя на самом деле этот остров открыл и присоединил к короне Уоллис, а не Кук. Он считал, что ни вожди, ни их народ не принимали это подданство всерьёз, и я полагаю, что упомянутая выше дама относится к этому так же – дань вежливости, не более.

– Прости, если сегодня я глупее, чем обычно, но о какой даме идёт речь?

– О Пуолани, конечно. О бедной слабой женщине, по выражению Уэйнрайта, королеве юга. Я предположил, что ты намереваешься поддержать именно её, так как капер, помогающий её противнику на севере – одновременно и американский и французский – вдвойне враждебен нам.

– Точно. Прости. Она совсем вылетела у меня из головы.

– И всё же, быть подданным далёкого короля Георга…

– Да хранит его Бог.

– ...даже если это всего лишь политическая формальность, дорогой мой, то во всяком случае не такая ужасная участь, как оказаться под прямым и непосредственным управлением Франции или Америки, или же поборника строя, искореняющего все известные человеку формы общественного бытия, который, скорее всего, погонит всех скептиков и еретиков на костёр.

– То есть я правильно понимаю, что ты не возражаешь? – спросил Джек, уже действительно измученный, сонный и отупевший.

– Как тебе хорошо известно, – продолжил Стивен, – я сторонник того, чтобы людей оставили в покое, каким бы несовершенным ни казалось их политическое устройство. По мне, не надо указывать другим народам, как им навести у себя порядок, а также принуждать их к счастью. Но я ещё и флотский офицер, брат; давным-давно ты объяснил мне, что при употреблении в пищу корабельных сухарей надо научиться выбирать меньшего из двух долгоносиков. Уже только поэтому можно сказать, что у меня нет возражений против того, чтобы Моаху стал номинально британским владением.

Они разошлись уже к концу безмолвной средней вахты, и Стивен, заглянув в спящий лазарет, прокрался через кают-компанию с потайным фонарем в свою каюту внизу в надежде спастись от адского скрежета кусков песчаника и швабр, привычных криков, хлюпания помп и грома вёдер, начинавшихся перед рассветом: сон был ему необходим даже для обычной умственной деятельности, а тут ещё предстоял выходной на Аннамуке, день, полный напряжённых наблюдений и исследований, и для полноценной работы ему потребуются все силы.

Джек Обри, напротив, в выдающейся степени обладал жизненно необходимой морякам способностью – сразу проваливаться в глубокий, восстанавливающий силы сон, и через час-другой просыпаться бодрым, иногда даже чересчур. Он искупался и с удовольствием поглощал свой первый завтрак, поданный угрюмым, мрачным и неестественно покорным Килликом, когда сверху передали, что от «Дейзи» отходит маленькое каноэ.

Это был Уэйнрайт собственной персоной, который сообщил, что прибыл старый вождь Терео, и по его приказу рынок не откроется и торговля не начнётся, пока не состоится обмен визитами и подарками. Поэтому на берегу было пусто, а у борта не толпились каноэ с гостями.

– Терео – пожилой джентльмен, властный и очень щепетильный, – пояснил Уэйнрайт. – Он разбранил Пакиа за бесцеремонность и отобрал у него красные перья. Его подарки прибудут примерно через полчаса, а затем вам нужно отправить ответные и посетить его. Думаю, будет ошибкой начать пополнять запасы воды до того, как вы испросите его позволения.

– Есть вероятность, что возникнут трудности?

– Нет, если вы будете правильно себя с ним вести.

– Капитан Уэйнрайт, я буду вам бесконечно признателен, если вы поможете мне справиться со всеми этими церемониями. Нельзя допустить недопонимания, разногласий и потери времени.

– Конечно, я помогу вам, сэр. Но это я ваш должник: помощник вашего мистера Бентли в этот самый момент конопатит красный вельбот, а сам он обтесывает новый ридерс. Возможно, сэр, если вы покажете мне, что у вас есть для обмена, я смогу подобрать достойный ответ на те дары, что вам преподнесут. Пакиа описал мне всё вплоть до последнего ярда тапы.

Они как раз перебирали тесла, топоры, бусины, стеклянные шарики, набивные ткани, латунные и оловянные посудины, когда от берега отчалило пахи, на вёслах которого сидели девушки, а командовала ими необыкновенно тучная женщина в возрасте.

– Это сестра Терео, – пояснил Уэйнрайт. – Весёлая старушка. Наверное, стоит оснастить боцманский стул.

Она определённо была весёлой – судя по морщинам на её лице, обычным его выражением была улыбка или смех, но в тот момент, когда её бережно опустили на палубу, она вела себя с естественной и впечатляющей важностью. Трое из девушек с пахи проворно поднялись на борт, чтобы сопровождать её; они тоже носили платья от плеч до колена и, как Уэйнрайт шёпотом пояснил Джеку, имели благородное происхождение, из знатных родов Тонгатапу. Они были выше ростом и не так смуглы, как весёлые полуобнажённые девушки с самого первого пахи, и тоже сохраняли торжественный вид.

Они разложили дары – рулоны тапы, ткани тёмно-красного, оранжевого или естественного коричневого цвета, которую делают из коры; молодых кабанов в рогожных кулях; корзины с живыми цыплятами и битой дичью, среди которой оказалась султанка и какие-то пастушки, увидев которых Мартин замер, как охотничий пёс; ещё там были бруски сандалового дерева; запечённое собачье мясо, сахарный тростник, фрукты и ягоды; а также две внушительные дубинки из прочного тёмного дерева, каждую из которых венчал зуб кашалота. Команда фрегата столпилась на форкастеле и вдоль переходных мостиков, кое-кто искоса поглядывал на девушек в каноэ или даже обменивался кивками и приветственными жестами с теми, с кем виделся накануне вечером, но большинство наблюдало с молчаливым восхищением.

Джек сказал Уэйнрайту:

– Пожалуйста, передайте ей, что я глубоко благодарен вождю за великолепные дары; и вскоре надеюсь иметь честь засвидетельствовать ему своё почтение лично вместе с нашими собственными приношениями, но, безусловно, без такого прекрасного сопровождения; что я буду просить его позволения пополнить на острове запасы воды и купить у его людей провизию; а сейчас приглашаю её и этих юных леди пожаловать в мою каюту. Умоляю, скажите это со всей возможной изысканностью.

Уэйнрайт говорил определённо дольше и, по-видимому, цветистее, поскольку знатоки языка Южных морей одобрительно кивали при некоторых оборотах, а после завершения речи сестра вождя обратила к Джеку благосклонное лицо. Он сопроводил дам в каюту, где Уэйнрайт рассадил их в соответствии с полинезийским этикетом, а Джек преподнёс каждой пучок красных перьев и кое-какие другие мелкие подарки. Перья были восприняты чрезвычайно благосклонно; последовавшая за ними мадера уже не так. Выражение приятного предвкушения на лицах сменилось удивлением, а у некоторых тревогой. Но после минутного замешательства вновь вернулись вежливые улыбки, хотя и несколько натянутые, и встреча закончилась выражением благожелательности и почтения с обеих сторон.

Вскоре после этого пахи отправилось обратно к берегу, и Джек последовал за ним на своей гичке с парадно одетым экипажем, а примерно через час после его возвращения из успешной во всех смыслах поездки Стивен впервые за день появился на палубе.

Конечно же, он проспал допоздна, а затем ещё надолго задержался в лазарете, и всё же увиденное его поразило: солнце уже высоко, день сияет вовсю, корабль бурной деятельностью напоминает улей, берег забит людьми и пестрит разноцветьем: при таком ярком свете даже пирамида из кокосов на белом коралловом песке, с аквамариновым морем перед ней и зеленью пальм и садов позади, как будто тлела жёлто-коричневым огнём, что уж говорить о грудах бананов, ямса, плодов хлебного дерева, листьев и корней таро и корзин с блестящими рыбами. Стивен глядел во все глаза и не мог оторваться. Появилось ещё одно пахи, мужчины и женщины его команды пели; они обогнули фрегат, управляя своим широким, искусно построенным прекрасным судном при лёгком ветре, как заправские моряки, избегая якорного и швартового канатов (тянувшихся и с носа, и с кормы), и направились к берегу, чтобы выгрузить ещё рыбы. Над садами за прибрежной полосой пролетела стая некрупных попугаев, которых доктор не смог распознать: напоминают голубей, зелёные и быстро летающие. А на «Сюрпризе» кипела работа: огромные бочки с водой уже начали грузить на борт, поднимая с баркаса; они раскачивались над палубой, сопровождаемые множеством возгласов: «Все вместе – поберегись — осторожней там – Джо, криворукий ты чёрт – помалу, помалу, ещё чуть вперёд, приятель» – а затем исчезали в грота-люке, где снизу тоже раздавались крики — приглушённые, но подчас куда более выразительные.

И водой дело, конечно, не ограничивалось. Джек и Терео договорились, что вся торговля будет происходить на берегу – очень сложно вести дела с пятьюдесятью каноэ одновременно – поэтому там развернулся большой, изобильный и удивительно разнообразный рынок. Основные товары для обмена с «Сюрприза» – инструменты и всё металлическое, бутылки и всё стеклянное, ткань и шляпы, имевшие наибольшую ценность, а также украшения, бусы и безделушки были сложены в бочки, на каждой из которых сидел матрос; первоначальные торги провёл Уэйнрайт, установивший определённый курс обмена, и на этой основе дело продолжили наиболее сведущие люди из команды «Сюрприза». Покупки непрерывным потоком текли на борт, где их принимали мистер Адамс, его стюард, баталёр Пыльный Джек, Джемми-птичник, когда речь шла о птице, и Уэйтман, корабельный мясник, когда дело касалось кабанов. Этих животных начали привозить по одному или по два задолго до того, как Стивен встал; они были довольно мелкие, тёмные и мохнатые, с острыми спинами и длинными ногами, и неописуемо обрадовали девочек. Свиньи выглядели, визжали, а главное пахли совсем так же, как на их родном острове Свитинга, поэтому так живо напомнили девочкам прошлое, что те плакали, разговаривали с ними на полузабытом меланезийском и старались облегчить их страдания – животных загнали на форкастель, пока не появится время расширить помещение внизу, где содержались полученные вчера свиньи, поэтому они были встревожены и напуганы. Тем, что внизу, было ещё хуже, так что, стоило им услышать и почуять своих соплеменников наверху, они подняли чудовищный гвалт: и это тоже было прекрасно знакомо Эмили и Саре.

Они побежали к Джемми-птичнику и рассказали, что несчастные твари умирают от голода и требуют еды. Долгое время Джемми, который была занят со своими курами, отмахивался от них, говоря, что свиньи — это забота мясника; но в конце концов они так ему надоели, что в минуту затишья он подошёл к Уэйтману, одному из немногих крайне неприятных людей на корабле, и сообщил, что, судя по визгу, свиньи голодны. В ответ он получил ожидаемую грубую отповедь – да кто он такой, чтобы давать советы корабельному мяснику по поводу свиней? Уэйтман же не учит Джемми-птичника, как обращаться с его грёбаными курами? Или черепахами? Черепахами, поцелуй меня в зад! В любом случае – кабанов внизу кормили, им предложили всё, что есть на корабле, от хлеба до табака, не говоря уже о ведре первосортных помоев. И что, они к нему притронулись? Нет, сквайр, не стали. И будь я, Уэйтман, проклят, если предложу им что-то снова: их нужно засолить и разложить по бочкам, пока на них ещё осталось хоть какое-то мясо; а если Джемми-птичнику это не нравится, то тем хуже для него.

К этому моменту повторяющиеся возгласы «С вашего позволения, сэр» и «Если позволите, ваша честь» прогнали Стивена с переходного мостика, а затем дальше и дальше назад вдоль квартердека к самому гакаборту, где за кучей сеток с ямсом он обнаружил миссис Оукс, которая во все глаза восхищённо смотрела на остров, позабыв обо всём на свете. Её восторг как будто прибавил ей в глазах Стивена красоты и здоровья, несмотря на оставшиеся следы синяка.

– Разве это не великолепно, доктор? – воскликнула она. – Я всегда мечтала путешествовать, особенно по дальним странам, но так ни разу и не попробовала – ну, конечно, за исключением… – она махнула рукой в направлении Нового Южного Уэльса и продолжила:

– Именно так я себе всегда и представляла чужие страны и острова великого Южного моря. Боже, какое великолепие! Надеюсь, я навсегда сохраню его в памяти, и как же страстно я хочу сойти на берег! Как вы считаете, капитан отпустит Оукса в увольнение?

– Прошу прощения, мэм, – вмешался Пуллингс. – Боюсь, нам необходимо освободить шлюпбалки.

Стивена и Клариссу разделила группа моряков, энергично вытравливающих восьмидюймовый канат; она спустилась до середины сходного трапа, так что её голова оказалась на уровне палубы, и продолжала наблюдать за окружающим сквозь мелькающие ноги матросов; доктор же прикидывал, не взобраться ли на крюйс-марс, когда через толпу к нему протиснулась могучая фигура Падина.

– Дорогой господин, – закричал он; волнение окончательно испортило его и без того плохой английский. – Этот грязный вор мясник, Иудин сын, он мучает свиней, вот так вот, забери дьявол его душу!

– Свиней? – переспросил Стивен, но ещё до того, как Падин закончил рассказывать – даже по-ирландски объяснение заняло много времени из-за его ужасного заикания – доктор догадался, что речь именно о свиньях. Лёгкое дуновение ветра принесло запах, который был ему так же хорошо знаком, как и Падину или девочкам, поскольку тоже сопутствовал ему большую часть детства. Он рос вместе с крестьянами, и, как это исстари было принято в Ирландии, некоторые свиньи входили в их дом и выходили, как добрые христиане, такие же привычные, как собаки, разве что в целом чище и умнее; а в одном из его домов в Каталонии они с крестным вырастили дикого кабана – из полосатого игривого поросёнка в гигантского тёмного зверя с огромными клыками, весом в девятнадцать скоров[16], который выбегал из буковой рощи им навстречу, своим неровным галопом похожий на лошадку-качалку, так что пугались все, кроме самых смелых лошадей. И хотя свиней в конечном счёте съедали, и съедали с удовольствием, для Стивена эти животные обладали некоторой неприкосновенностью хотя бы потому, что были личностями, а не частью стада. Они с Падином прошли вдоль шкафута, то и дело уворачиваясь от корзин с черепахами, которые поднимали на борт, от катящихся один за другим бочонков и от бесконечных мешков с ямсом. У среза форкастеля к ним подбежала Сара, более смелая и решительная из девочек.

– О сэр, – обратилась она к Стивену. – Только послушайте кабанов там внизу. Мы просим Джемми сказать мяснику, что им надо дать таро, но он отказывается.

Падин начал было говорить, указывая на фор-люк; из-за заикания он не смог произнести ничего кроме «Мук[17]... мук... мук...», но его жест и усиливающийся шум внизу были достаточно красноречивы. Стивен поднялся на форкастель, где Мартин разглядывал загон у правого борта.

– Доброе утро, сэр, – поприветствовал тот. – Весёленькие тут у нас дела творятся.

– И вам доброго утра, коллега, – ответил Стивен. – Да уж, веселье изысканное.

Уэйтман, который с несколькими баковыми укреплял ограждения для загона на левом борту, разглагольствовал, как кормил чёртовых свиней, подробно описывая, что им предложили – помои, достойные капитанского стола, даже банкета у лорд-мэра, но они не тронули ни кусочка, ни капли не выпили, и (понизив голос) будь он проклят, если попробует ещё раз или послушает каких-то болтливых птицеводов, потому что он корабельный мясник, и не позволит учить себя своему ремеслу разным… Тут его голос стал совсем неслышным.

– Ты же не хочешь уморить свиней голодом? – поинтересовался Джо Плейс. – Им нужно питаться регулярно, иначе они очень скоро станут негодными.

– Я считаю, что это предосудительная жестокость, – заметил Слейд.

– Почему ты не кормишь этих несчастных сукиных детей внизу? — спросил Дэвис.

Уэйтман отвечал на эти и другие замечания, излагая свои объяснения с такой нарастающей горячностью, что его голос вскоре стал напоминать пронзительный и раздражённый поросячий визг.

В этот момент все старшие офицеры были или на берегу, или внизу.

– Это может решить только капитан, – заметил Стивен тихонько. – Он уже отчалил обратно.

Они прошли назад по переходному мостику и уселись на брас-битенги – самое уединённое место, которое удалось найти – наблюдая за тем, как капитанская гичка пробирается через множество каноэ у берега.

– Сара и Эмили сказали мне, что нужно немного таро, – сказал Мартин. – Они сбегали и принесли горстку из той кучи, и свиньи на форкастеле прямо набросились на него. Я обратил на это внимание Уэйтмана, но он и слушать не стал. Он и в лучшие-то дни человек неприветливый и грубый, а сейчас просто перешёл все разумные границы. Форменная свинья, если можно так выразиться.

– Пожалуй, можно. Как же я хочу оказаться на берегу.

– Ох, и я, Боже всевышний! Как только закончим обходы, наверняка сможем с чистой совестью попроситься в увольнение. Мои сачки, коробки и подходящая одежда – всё готово. Что мы там можем найти? Полинезийскую сову, ха-ха? Но прежде чем продолжать, должен сообщить вам две новости, которые не годилось предавать гласности на форкастеле. Первая вас обрадует; а вторая, боюсь, расстроит. Во-первых, среди дичи, которую вождь преподнёс в качестве даров сегодня утром, были два пастушка неизвестного науке вида, два разных пастушка, и великолепная султанка.

– Ради Бога, это точно не камышница?

– Нет. Намного крупнее и гораздо более яркая. Так как дичи было в изобилии, я тайком забрал их, потому что они более подходят для научных исследований, нежели для застолья в кают-компании.

– Это в высшей степени правильно. Какой чудесный сюрприз! Но вы говорили о плохой новости.

– Да, увы. Вчера вечером я перебирал нашу коллекцию, обновляя перец и камфору, и, добравшись до лори, пошёл спать, оставив чучела на рундуке. А утром все лори с красными перьями оказались полностью ощипаны, а те какаду, у которых были алые перья в хвостах – изуродованы.

– Эти порочные, бесчестные, похотливые псы знают, что на острове за красные перья можно получить всё: а хотят они одного. Чума и вечное проклятие на всю эту гнусную команду.

Джек поднялся на корабль с левого борта – для церемоний времени не было – и его тут же перехватили Пуллингс и Адамс со множеством вопросов; осознав, что какое-то время капитан будет занят, Стивен поспешил вниз, чтобы взглянуть на пастушков и султанку. Один только их внешний вид вызывал огромный интерес, но и изучение остеологических особенностей также обещало многое, поэтому Стивен сказал:

– Мы просто обязаны немедленно освежевать их, затем Падин осторожно срежет плоть с костей в лазаретный котёл: это, без сомнения, сделает бульон для больных питательнее, а мы получим целые скелеты. Отнесите их в вашу каюту – так будет менее заметно, а я схожу за инструментами.

Он был в лазарете, гремя в полумраке пилами, клещами и ретракторами, и только что прикрикнул на Рида: «Мистер Рид, я прекрасно слышу вас отсюда, и если вы не оставите свои попытки встать, я попрошу капитана, чтобы он вас выпорол», когда появился Оукс.

– Вот вы где, доктор, – воскликнул он. – Мне сказали, что я найду вас здесь. Могу ли я попросить вас о любезности, сэр?

– Всецело к вашим услугам, мистер Оукс.

– Если вы отправитесь на берег, не могли бы вы взять с собой мою жену? Она горит желанием оказаться на острове Южного моря, а я не могу пойти в увольнение, потому что мы совсем скоро выходим в море, а сделать надо ещё слишком много.

– Хорошо, мистер Оукс, – ответил Стивен, стараясь улыбаться по возможности сердечно. – Буду счастлив сопроводить миссис Оукс через сорок минут.

– О, благодарю вас, сэр. Она будет так признательна…

Стивен последовал за ним наверх по трапу, но гораздо медленнее.

– Мистер Мартин, – сказал он. — Вот скальпели для нас обоих. Если вы займетесь ближайшим пастушком, я разберусь с султанкой. Я только что согласился взять с нами на берег миссис Оукс. Вы не возражаете?

Выражение лица Мартина переменилось.

– Прошу прощения, —произнёс он после краткой паузы. – Совсем забыл вам сказать: меня пригласил с собой доктор – хирург с китобоя.

Капитанская гичка прошуршала днищем по коралловому песку; баковое весло выскочило из уключины; установили сходню, и два матроса помогли спуститься на берег миссис Оукс – один сиял улыбкой, другой был холоден, но она мило поблагодарила обоих. Стивен последовал за ней; ему передали дробовое ружьё, патронташ и охотничью сумку; Плейс, старинный друг, попросил остерегаться львов и тигров, а также этих мерзких змей, и гичка сразу отчалила обратно.

– Хотите взглянуть на рынок? —спросил Стивен.

– О да, с вашего позволения, – ответила миссис Оукс. – Просто обожаю рынки.

Они прогулялись туда и обратно в солнечном свете, вызывая живое, но дружелюбное любопытство, не такое навязчивое, как ожидал доктор. Увидев, что он с женщиной, даже вчерашняя разговорчивая девушка произнесла только «Хо айя-ова», незаметно, но понимающе улыбнулась и помахала рукой; даже докучливых детей приструнили.

Уэйнрайт и моряки «Сюрприза», знавшие язык Южных морей, показали им диковины, которые предлагали туземцы Аннамуки, и даже тем, кто никогда не благоволил к Клариссе или утратил это чувство, было приятно продемонстрировать ей беглость своей речи и глубину познаний.

Они обошли рынок как минимум дважды, иногда останавливаясь, чтобы посмотреть на удивительно искусно сработанные каноэ, которые подняли, чтобы проконопатить, или на сети, или на изготовление плетеных парусов. Клариссе, как ребёнку, было чрезвычайно интересно всё увидеть и понять, и всё вызывало у неё восторг. Но, наблюдая за тем, как мужчина выкладывает на лопасти рулевого весла инкрустацию из перламутра в виде глаз, она заметила, что Стивен с тоской проследил за парой птиц — ptilopus? – и после некоторой паузы произнесла:

– Пойдёмте займемся собиранием ботанических образцов. Уверена, на острове должны быть необыкновенно любопытные растения.

– Разве вы не хотите посмотреть на рыбу, которую только что привезли на другой конец берега? – спросил Стивен; и, хотя Кларисса в определённых случаях могла быть невосприимчивой и даже глупой, в иное время скрыть истинные намерения человека за светскими манерами от неё было невозможно; а сейчас большая проницательность и не требовалась.

– Давайте пойдём по этой широкой тропе, – предложила она. – Кажется, она ведёт – вряд ли это можно назвать деревней, но там больше всего домов; и, полагаю, теряется в – можно ли это назвать джунглями?

– Боюсь, что нет. Это самое большее редкий подлесок вплоть до отдалённых зарослей тростника перед лесом; но нужно отметить, что в настоящих джунглях в период дождей невозможно увидеть ни одного живого существа. Можно услышать птиц. Заметить кончик хвоста исчезающей змеи или неясный силуэт огромного буйвола, но в итоге вернуться домой, если ты, конечно, не заблудился, покрытым кровоточащими царапинами от вьющегося ротанга, изъеденным пиявками и с пустыми руками, так ничего и не узнав. Здесь гораздо лучше.

Они прошли вперёд вдоль ручья, мимо трёх или четырёх домов, стоящих поодаль друг от друга – всего лишь крыши из пальмовых листьев на столбах, с приподнятым полом – все пустые, потому что их обитатели были на рынке; вдалеке виднелись ещё дома, наполовину скрытые пальмами и бумажными деревьями; но на деревню это было мало похоже. А так как ветер дул с суши, то вскоре людской шум остался позади, и они шли в тишине, едва нарушаемой ритмичным шумом прибоя у внешнего рифа. Когда они проходили мимо трёх удивительно аккуратных полей с таро и сахарным тростником, то оттуда вспорхнула стайка птиц. Стивен одним плавным движением вскинул ружьё к плечу, прицелился и подстрелил одну из них.

– Какой-то попугай неопределённого вида, – с удовлетворением отметил он, убирая добычу в сумку.

На звук выстрела из крайнего дома, недалеко от тропинки, вышла пожилая женщина; она что-то дружелюбно прокричала хриплым старческим голосом и заковыляла им навстречу, обнажая морщинистую грудь. Она красноречивыми жестами пригласила их войти, и они прошли по гладкой ярко-зелёной лужайке под благодатную тень дома, ровный пол которого был покрыт толстым слоем циновок, кое-где с полосками тапы. На них все и расселись, произнося приветливые, но непонятные друг другу слова, и старушка с многозначительным видом дала каждому по маленькой сухой рыбешке, выразительно произнеся «путу-путу». Кларисса преподнесла хозяйке булавку с головкой из синего стекла, которая, похоже, привела ту в восторг, после чего гости откланялись, но, пока дом не скрылся из виду, время от времени оборачивались, чтобы помахать на прощанье.

Тропа шла все выше и выше, по-прежнему следуя вдоль очень полноводного ручья, но теперь она вела мимо молодых насаждений тутовника и плантанов; солнце, приближаясь к зениту, палило всё сильнее и сильнее.

– Вы не находите, что после корабельной палубы твёрдая земля кажется необыкновенно прочной и устойчивой? – спросила Кларисса, прервав молчание, впервые установившееся после того, как они покинули корабль.

– Это всегда так, – ответил Стивен. – Каждый раз, когда я иду по улицам Дублина после пребывания в море, мне кажется, что они вымощены железными плитами. К тому же в большом городе я считаю себя обязанным носить кожаные башмаки или даже, спаси Господи, сапоги; из-за их непривычной тяжести после веревочных шлепанцев, в которых я обычно хожу на корабле, и безжалостной твёрдости мостовой я уже к полудню совершенно измучен, становлюсь раздражительным и…

Примерно в десяти ярдах на верхушке молодого сандалового дерева доктор заметил жука, довольно крупного, из рода жуков-оленей, который начал поднимать надкрылья и расправлять крылышки. Через мгновение он окажется в воздухе. Стивена жуки не слишком интересовали, и уж менее всего жуки-олени, но его друг сэр Джозеф Блейн был ими крайне увлечён – он больше гордился тем, что является председателем Энтомологического общества, нежели чем главой морской разведки – а Стивен был очень привязан к сэру Джозефу. Поэтому он опустил дробовик и поспешил к сандаловому дереву. Ему оставалось только протянуть руку, когда насекомое величественно отправилось в полёт, держа своё длинное туловище почти вертикально. Ветер дул вниз по склону от леса к морю, и жук не мог набрать высоту. Он плыл по воздуху, направляясь к деревьям, на высоте между шестью и восемью футами от земли, и бежавший изо всех сил Стивен едва мог за ним угнаться; он не одолел бы следующих пятидесяти ярдов, но неуклюжее создание врезалось в торчащую ветку и упало на землю.

Вернувшись с трофеем, Стивен обнаружил Клариссу в тени хлебного дерева; она полоскала ноги в ручье.

– Я нашла кое-что получше, – вскричала она, показывая наверх; и действительно, там, где дерево разделялось на четыре основные ветви, виднелся невероятный каскад из орхидей трёх разных видов – оранжево-коричневые, белые с золотым зевом и красные, как фламинго.

– Вот это для меня и есть путешествие в чужие страны, – сказала она с упоением. – Оставьте львов и тигров себе.

Поглазев некоторое время по сторонам, она воскликнула:

– Как же я счастлива. – А затем: – Плоды хлебного дерева можно есть?

– Думаю, их нужно чистить, – ответил Стивен. – Но мне говорили, что, если их должным образом приготовить, то они могут заменить как овощи, так и пудинг. Думаете, нам следует уподобиться матросам и пообедать в полдень?

– Это было бы прекрасно. Последние полчаса меня одолевает просто волчий голод. Опять же я всегда обедаю в полдень. Оукс всего лишь мичман, как вы знаете.

– Тем лучше. Сейчас полдень, солнце прямо у нас над головой, и только благодаря раскидистой кроне этого дерева, благослови его Бог, мы сейчас в тени. Давайте посмотрим, чем нас снабдил Киллик.

Он открыл охотничью сумку с другой стороны и достал бутылку вина, два серебряных стакана, сэндвичи с жареной свининой, завёрнутые в салфетку, два куска холодного пудинга с изюмом и фрукты. Несмотря на жару, оба изрядно проголодались, поэтому ели быстро и пили херес, разбавляя водой из ручья. Они мало говорили, пока не перешли к фруктам, но эта немногословность была лучше любой беседы. Когда последняя банановая кожура отправилась вниз по течению, а остатки вина были разлиты и допиты, Кларисса подавила зевок и сказала:

– Несмотря на всё удовольствие и волнение, я почему-то хочу спать. Вы простите, если я полежу там, где тень погуще?

– Конечно, отдыхайте, дорогая моя, – ответил Стивен. – Я пойду собирать растения вдоль ручья до конца тростниковых зарослей, где начинаются высокие деревья. Вот моё ружьё, вы знаете, как с ним обращаться?

Она уставилась на него, как если бы он отпустил оскорбительную шутку – в этот момент доктор снова вспомнил о Медее – но затем, опустив глаза, ответила:

– О да.

– Правый ствол заряжен порохом, но без дроби, в левом есть и то, и другое. В случае малейшей тревоги нажимайте на передний спусковой крючок – и я тут же вернусь. Но всегда есть вероятность, что приближающиеся шаги могут оказаться мистером Мартином или хирургом с китобоя. Они, возможно, к нам присоединятся.

– Сомневаюсь, — откликнулась миссис Оукс.

Стивен Мэтьюрин растянулся на ветке дерева: это позволяло ему рассматривать поверх тростников цепочку лежащих за ними заводей с илистыми берегами. «Есть такая вещь, как неразумное великодушие», – сказал он сам себе, глядя на процессию из пурпурных и фиолетовых султанок, ходулочников неизвестного вида с коричневыми отметинами на шее и других необычных болотных птиц на расстоянии пятнадцати ярдов. Они прошествовали сперва слева направо, а затем обратно; крупные птицы величественно выступали, а мелкие вроде галстучников метались у них между ног. «А ещё чрезмерная услужливость. Эта женщина даже не поблагодарила меня за ружьё». Стивен осознавал, что в последние мгновения разговора её настроение переменилось: он, без сомнения, сказал что-то бестактное. Что именно – он не понял; она же, не будучи естествоиспытателем, не осознавала величину его жертвы – часы, невосполнимые часы хождения по девственному краю, который он больше никогда не увидит, полному незнакомых форм жизни. «Вряд ли есть смысл это сравнивать», – размышлял доктор, спускаясь вниз.

Когда он вернулся к хлебному дереву, неся с собой внушительную коллекцию образцов растений, но, конечно, ни единой птицы, потому что был без ружья, то обнаружил, что её настроение не слишком улучшилось. Да, она прекрасно поспала, спасибо, сэр, никто её не побеспокоил; и надеется, что доктор нашёл всё, что хотел. Стивен не чувствовал с её стороны ни враждебности, ни обиды; у него скорее сложилось впечатление, что до обеда и даже во время его она была в крайне приподнятом настроении, а сейчас наступила обычная реакция, дополненная физической усталостью; а ещё он заметил, что одна пятка у неё стерта до волдырей. Очевидно, что тащить её дальше в лес невозможно. Чтобы как-то восстановить прежнюю атмосферу, он рассказал ей о триумфе девочек: капитан Обри поставил мясника на место, приказав ему замешать в помои для свиней немного таро и насыпать его в зерно; свиньи набросились на всё это с воплями поросячьего восторга; а ещё капитан поменял категорию животных: теперь они считались ягнятами, и таким образом попадали в ведение Джемми-птичника.

– Сара и Эмили были безмерно рады, – говорил он. — И всё же вели себя очень достойно для своих лет, старались открыто не торжествовать над мясником и не ранить его чувства.

– Да, они такие милые маленькие создания, – отозвалась Кларисса. – Мне они очень нравятся, хотя и невзлюбили меня так, что даже обидно.

Беспечная стая разнообразных попугаев пролетела на расстоянии выстрела; Стивен выбрал двух, аккуратно подстрелил и принёс. Восхитившись их оперением, она продолжила:

– Чрезвычайно не люблю, когда ко мне испытывают неприязнь. Это напомнило мне о бедном юном мистере Риде. Как у него дела?

– Он так хорошо себя чувствует и настолько подвижен, что, боюсь, слишком рано начнет вставать. Я наказал Падину привязать его к койке, если он не будет слушаться.

– Я очень рада. Мы так дружили какое-то время. Он сможет сделать карьеру во флоте? Очень надеюсь на это, он без ума от военно-морской службы.

– О, ничуть не сомневаюсь в этом. Почётное ранение, прекрасные связи, блестящие рекомендации от капитана; если его не убьют раньше, то он закончит свои дни адмиралом.

– А остальные офицеры?

– Пуллингса почти наверняка произведут в пост-капитаны, когда мы вернёмся.

– Как вы полагаете, Уэста и Дэвиджа восстановят в чине?

– Что до этого, не мне судить, но сомневаюсь. На берегу полно неудачливых морских офицеров; и многие из них, уверен, отважные и способные моряки.

– Но капитана Обри же восстановили.

– Капитан Обри, помимо его воинских заслуг – богатый человек, у него есть высокопоставленные друзья и надёжно обеспеченное место в парламенте.

Кларисса обдумывала это какое-то время, а затем совершенно иным тоном и с каким-то другим выражением лица сказала:

– Как приятно сидеть здесь в тени, где не так жарко, под этими потрясающими цветами, с кем-то, кто не донимает тебя вопросами или… ухаживаниями. Вы же не подумаете, что я заигрываю, если спрошу, заметен ли ещё мой синяк? На борту у меня нет порядочного зеркала, поэтому я не знаю.

– Ну, синяка как такового уже нет, – ответил Стивен.

Кларисса осторожно ощупала кожу вокруг глаза и продолжила:

– Я в грош не ставлю мужчин как таковых, но всё же люблю выглядеть приятно или по меньшей мере прилично, как я уже упоминала; терпеть не могу кому-то не нравиться, а уродство и неприязнь, похоже, идут рука об руку… Мне как-то туманно рассказывали о происхождении девочек – они же не местные аборигенки, полагаю?

– О нет, вовсе нет. Они меланезийки с острова Свитинга, далеко отсюда, последние уцелевшие из общины, которая вымерла из-за оспы. Мы забрали их, потому что было крайне маловероятно, что они выживут там вдвоём.

– Что с ними будет?

– Не могу вам сказать. Приют в Сиднее оказался неприемлем. Сейчас я собираюсь отвезти их в Лондон, где моя знакомая миссис Броуд содержит тёплую и уютную гостиницу в свободном округе Савой. У меня там комната, снятая на год вперёд. Она добрая женщина, у неё полон дом чудесных юных племянниц и кузенов. Хочу, чтобы Сара и Эмили пожили у неё, пока я не подберу что-то получше.

Кларисса колебалась; она дважды начинала говорить, но осекалась, и наконец произнесла:

– Надеюсь, ваша миссис Броуд сможет уберечь их, как минимум, до тех пор, пока они не начнут понимать что к чему, и сможет предохранить от дурного обращения. Я действительно надеюсь, что ими ещё не воспользовались недостойным образом, хотя они такие маленькие и неискушённые.

– Знаете, они же совсем дети.

– Я была ещё младше. – Фруктовый голубь приземлился на другом берегу ручья и напился воды. – Как медик, вы наверняка сталкивались с кровосмешением в семьях?

– Весьма часто.

– Хотя, возможно, инцест — это слишком сильное слово в моём случае: мой опекун приходился мне только очень дальней родней. Я приехала к нему, когда была примерно как Эмили. Он жил в большом доме с парком и озером, в очень уединённом месте: весьма мило. Полагаю, во времена его отца в парке водились олени, но сам он жил практически безвылазно в четырёх стенах, главным образом в своей библиотеке, и не обращал внимания на браконьеров, потому что не имел понятия об охоте. Он был робким, добрым, нервным человеком, высоким и худым; я думала, что он очень старый, но это конечно не так, потому что его племянница Фрэнсис, дочь старшей сестры, была ненамного старше меня. А вот слуги действительно были старыми: они жили в доме ещё во времена его родителей. Он был человеком просвещённым, добрым, очень хорошим и терпеливым учителем; мне он действительно нравился, несмотря на… Фрэнсис меня не особо интересовала, но, так как выбора не было, мы с ней вместе играли и бегали по саду и парку. Мы ревновали друг друга к его вниманию, и, что удивительно, к нашим урокам – мой опекун, я звала его кузен Эдвард – занимался с нами чтением и письмом на латыни и английском, а череда несчастных французских гувернанток – всем остальным. Они у нас никогда не задерживались, говоря, что это место слишком труднодоступное – и правда, дороги были такими узкими и разбитыми, что даже зимой добраться до церкви в экипаже можно было только в сильный мороз. И всё же мы не были отрезаны от мира. К нам приходили торговцы, и это всегда было событием; заезжали гости к тёте Чейни, пожилой леди, которая жила наверху, но никогда не покидала своей комнаты, опасаясь простуды. Миссис Беллингхэм летом приезжала из Бишопс Торнтон почти каждую неделю, и если дороги были слишком грязными, она ехала прямо через поле. Они с тётей Чейни учили нас, как правильно зайти в комнату, как выйти, закрыв за собой дверь, как сидеть тихо и смирно и как делать реверанс. Были и другие гости, хотя мой опекун крайне не любил визитёров. Да, несмотря на то, что я только что рассказала, и я не знаю, как это внятно объяснить.

У нас было много игр; кузен Эдвард играл с нами в шахматы, бэкгаммон, а в большом зале в волан; а ещё было то, что мы называли играми в темноте, когда свет был погашен, шторы опущены, это чем-то было похоже на прятки; он находил то одну, то другую, и делал вид, что ест нас, а мы визжали. Но через некоторое время игра приняла другой оборот. Он всегда был очень деликатен, почти не причинял мне боль, но, похоже, считал, что хоть это и наша тайная игра, в ней нет ничего особенного.

Мы с Фрэнсис никогда об этом между собой не разговаривали. Но когда мы отправились в школу в Винчестере – вы ведь знаете Винчестер? – тон её вопроса резко контрастировал с остальным невыразительным монологом.

– Только понаслышке. Я мало знаю об Англии.

– Это монастырь французских доминиканок, и многие девочки там были из семей эмигрантов. Там, услышав шушуканье, хихиканье и дикие предположения по поводу брака, рождения детей и того, что этому предшествует, мы с ней переглянулись и отлично поняли друг друга, хотя никогда не говорили об этом вслух. Тогда у меня и появилось какое-то представление о том, что произошло. Хотя я по-прежнему не могла взять в толк, почему вокруг этого столько шума. Начало фразы «Груб и краток сам миг наслажденья[18]» было мне прекрасно понятно, а её окончание нет. Для меня это ни в малейшей степени не было связано с наслаждением, даже кратким; поэтому большая часть того, что я читала про романтические привязанности, плавание к любимой через Геллеспонт и тому подобное, оставалась для меня непостижимой, поскольку все стремились именно к этому, как к истинной конечной цели. Мы скрыли свою осведомлённость об этой теме, а вскоре научились и не слишком усердствовать в учении. Мы знали латынь гораздо лучше других девочек. Это было одной из причин общей нелюбви к нам; второй была моя резкость.

Когда мы вернулись из пансиона – монахини, в конце концов, не пожелали меня дольше терпеть, и я не могу их за это винить – то обнаружили, что всё изменилось. Тётя Чейни умерла; многие слуги ушли; и никто больше не заезжал в гости. Только библиотека и уроки остались прежними; как и игра в темноте. Но затем через некоторое время к нам присоединился мистер Саузем, он остался нашим единственным визитёром — армейский офицер, здоровенный, грубый и высокомерный человек с мерзкими привычками. Кузен Эдвард попросил нас быть с ним особенно любезными. Когда он появлялся, мы старались понадёжнее спрятаться; но в основном из-за его запаха и общей непривлекательности – само по себе «это» не имело особого значения.

Так жизнь и продолжалась, очень медленно; кажется, была зима, и мы всё время мёрзли: только в библиотеке было натоплено. Обстановка вокруг становилась всё более убогой. Серебро пропало. В парке на другой стороне озера, где обвалилась стена, расположились лагерем цыгане; а сорняки в саду стали выше человеческого роста. Все слуги ушли, за исключением двух очень старых женщин, одна из которых не могла найти другую работу, а другая предпочитала такую жизнь богадельне. Торговцы к нам больше не заглядывали. Экипаж давно пришёл в негодность, а незадолго до того, как Фрэнсис отослали в Йоркшир, мы пересели из двуколки на повозку, запряжённую ослом; на ней, когда дороги были сносными, кузен Эдвард ездил в Олтон за покупками. Той зимой, несмотря на ненависть к езде верхом, он поехал на пони. Кстати, Фрэнсис я больше не видела и не слышала, что с ней сталось. Сейчас, оглядываясь назад, я предполагаю, что она оказалась беременной, и или вынашивание ребёнка, или попытка избавиться от него её убили.

Цветок орхидеи упал Клариссе на колени: она взглянула на него, повертела так и эдак и продолжила свой странный сбивчивый рассказ, как если бы размышляла вслух, используя понятные только ей аллюзии и намёки.

– От этого самого пони он и принял смерть. Какие-то работники с фермы нашли его валяющимся на дороге и притащили домой на волокуше. Миссис Биллингхэм из Бишопс Торнтон позаботилась о достойных похоронах; там собрался весь приход, и они сказали, что мои друзья, несомненно, за мной приедут. Но единственными, кто приехал, были мистер Саузем и какие-то люди от адвоката, которые сделали опись всего в доме. Он сообщил мне, что у меня нет ни гроша, на мой счёт не оставлено никаких распоряжений, но он найдет мне работу в Сент-Джеймсе. Знаете Сент-Джеймс? – И снова её голос переменился, как будто она проснулась.

– Конечно, знаю, – ответил Стивен. – Я бываю в «Блэкс» каждый раз, когда приезжаю в Лондон.

– Значит, вы член клуба?

Стивен кивнул.

– Я раньше работала на другой стороне улицы, точнее ещё дальше, за «Баттонс». Да, у мамаши Эббот. Но я всегда хорошо относилась к клубу «Блэкс», потому что именно один из его членов спас меня от виселицы. Вы бывали у мамаши Эббот?

– Иногда я заходил туда и пил с ней самой чай, пока мои друзья были наверху.

– Тогда вы знаете небольшую гостиную справа. Там я и работала, занимаясь счетами: единственное, чему меня научили монахини помимо французского, было умение вести счётные книги точно и аккуратно. Там или в одной из маленьких комнатушек дальше, где я составляла компанию мужчинам, ожидающим свою девочку. Иногда они приходили просто поговорить, потому что им было одиноко. Мамаша Эббот была ко мне очень добра. Она научила меня одеваться и раздеваться, дала мне в кредит одежду; и она никогда не заставляла меня делать что-то против воли, пока много позже мне не пришлось, как говорят, подчиниться обстоятельствам, когда девочек не хватало, и все они были очень заняты.

– Прошу прощения, — произнёс Стивен и, наклонившись вперёд, схватил мелкое прямокрылое насекомое и положил его коробку для образцов.

– Жить в борделе, конечно, очень странно, – продолжала Кларисса. – Но это почти как на корабле – живёшь особенной жизнью, в своём сообществе, но совсем не так, как весь остальной мир, и ты начинаешь терять связь с понятиями и языком этого остального мира и прочими такими вещами, так что когда выходишь наружу, то чувствуешь себя чужаком, как и моряк на суше. Не то чтобы у меня было какое-то представление об этом остальном мире – обычном, нормальном взрослом мире – потому что я его никогда толком не видела. Я пробовала его понять, читая романы и пьесы, но без толку: они все придавали такое значение физической любви, как будто всё вертелось вокруг неё, а для меня она важна не больше, чем потребность высморкаться. Какое значение имеют невинность или распущенность – абсурдно соотносить верность с интимными частями тела, это полная нелепость! Удовольствия мне это не доставляло, разве что я немного подыгрывала тем, кто мне нравился – а у меня были приятные клиенты – или тем, кого жалела. Именно от них я иногда старалась узнать, о чём в действительности думает весь остальной мир. Очевидно, что клиенты мамаши Эббот принадлежали к наименее косной его части, но они отражали всё остальное, так что кое-что от них мне узнать удалось. Был один одинокий мужчина, который приходил и сидел со мной часами, рассказывая о своих борзых. У него был «менаж а труа»; его жена и любовница были лучшими подругами, он имел детей от обеих, а любовница, которая была вдовой, вдобавок имела ещё и своих. И все они открыто жили в одном доме, большом просторном доме на Пикадилли. Несмотря на это, и его, и женщин, и их окружение везде принимали и чрезвычайно уважали. А где же пресловутое публичное осуждение прелюбодеяния? Или это сплошное лицемерие? До сих пор теряюсь в догадках. Но одетым он, правда, выглядел величественно: голубая лента — это же орден Подвязки, да? Так что, возможно…

Оба подняли головы на звук выстрела.

– Это наверняка Мартин или доктор Фальконер, – сказал Стивен.

– О Боже, – воскликнула Кларисса. – Надеюсь, они не пойдут этой дорогой. Мне так нравится с вами разговаривать, что жаль будет всё загубить светским пустословием. Бог мой, я должно быть утомила вас своими признаниями. Пока я болтала, солнце уже начало садиться. Нам, наверное, пора возвращаться на корабль.

– Передайте мне свою обувь, я положу её в сумку. Вы не сможете в ней идти с такой стёртой ногой.

По дороге к морю они обсуждали разных обитателей борделя, их привычки, то, как своеобразно и иногда трогательно ведут себя клиенты, и в какой-то момент Стивен спросил:

– Вам случалось встречаться с мужчинами, которые часто ходили туда вдвоём, один называл себя Ледвард, а другой Рэй?

– О да, их имена мне неоднократно попадались в счётных книгах. Но они были больше по мальчикам; девочек звали, только если хотели чего-то особенного – цепей или ремней, ну понимаете. Но они ведь никак не могут быть вашими друзьями?

– Нет, мэм.

– Кстати, удивительно, но они были знакомы с весьма достойными людьми. Помню одного очень важного человека, который присоединялся к их самым затейливым вечеринкам. И у него тоже была голубая лента. Но знакомство с ними он никогда открыто не признавал. Я пару раз видела, как они проходили мимо друг друга по Сент-Джеймс-стрит и ещё пару раз в Рэнелаге, так он им даже не кивнул, а они и шляпы не приподняли, хотя он герцог.

– Этот человек хромал?

– Совсем немного. Он носил какой-то особый сапог, чтобы это скрыть. Господи, как я осипла, я буквально договорилась до хрипоты. Никогда так ни с кем не разговаривала. Надеюсь, я не была бестактной и нестерпимо скучной. Так мило с вашей стороны, что вы выслушали меня, но, боюсь, я испортила вам весь день.