Кларисса Оукс

Глава первая

Стоя у гакаборта, а точнее облокотившись на него, Джек Обри смотрел на кильватерный след фрегата – тот тянулся не слишком далеко и не особо выделялся на глади прозрачного сине-зелёного моря; впрочем, для столь лёгкого ветерка борозда была приличная. Судно только что сделало поворот и шло левым галсом, и, как Джек и ожидал, на следе была странная зазубрина там, где натуго выбрали и уложили шкоты – своенравный корабль немного рыскнул, невзирая на все усилия рулевого.

Джек знал «Сюрприз» лучше, чем любой из кораблей, на которых ему приходилось служить: ещё в бытность мичманом его пороли за нарушение дисциплины в каюте, над которой он сейчас стоял, а в качестве капитана этого корабля он сам нередко использовал грубую силу, чтобы объяснить юным фендрикам, что на корабле можно, а что нет.

Он прослужил на этом фрегате много лет и любил его даже больше, чем первый вверенный ему корабль; любил не как военное судно или боевую машину, потому что даже когда Джек впервые взошёл на борт «Сюрприза», тот не впечатлял размером и боевой мощью. Теперь же, после двадцати с лишним лет войны, когда стандартные фрегаты уже вооружались тридцатью восемью или тридцатью шестью восемнадцатифунтовыми пушками и имели водоизмещение в тысячу тонн, шестисоттонный «Сюрприз» с его двадцатью восемью девятифунтовками безнадёжно отставал. Собственно говоря, все суда этого класса, как и сам «Сюрприз», уже были либо проданы, либо разобраны, так что в строю не осталось ни одного, в то время как французские и американские верфи невероятно быстро наращивали свою мощь. Нет, Джек любил «Сюрприз» именно как корабль, быстрый и манёвренный, который в умелых руках мог обогнать любое известное ему судно с прямым парусным вооружением, особенно в бейдевинд. «Сюрприз» помог ему поправить пошатнувшееся положение, когда они оба оказались не у дел – Джека вытурили со службы, а корабль выставили на продажу – и Обри стал ходить на нём в качестве капера. Конечно, это сразу немного подогрело его любовь, но истинной её причиной было всё же искреннее восхищение самим кораблём, его ходом и всеми теми бесчисленными мелкими особенностями, которые и составляли его сущность. К тому же сейчас Джек был не только капитаном, но и владельцем судна, потому что Мэтьюрин, корабельный хирург, в своё время купивший выставленный на продажу фрегат, недавно согласился уступить его Обри. И что ещё более важно, они оба, корабль и человек, снова состояли в списках флота – Обри восстановили в чине после исключительно блестящей операции по захвату французского фрегата (а также избрания в парламент), а «Сюрприз» получил статус судна, зафрахтованного Его Величеством – не то, что было раньше, но всё равно неплохо.

Первым заданием «Сюрприза» в этом путешествии должна была стать доставка Обри и Мэтьюрина, который являлся не только медиком, но и агентом разведки, на западное побережье Южной Америки, с целью помешать французам заключить союз со стремящимися к независимости чилийцами и перуанцами и склонить симпатии последних в сторону Англии. А так как Испания формально считалась союзником Британской империи, действовать предполагалось под личиной каперов, нападая на промышляющих в южных морях американских китобоев и купцов, а также на французские суда, которые могут встретиться в восточной части Тихого океана.

Но этот план был сорван из-за высокопоставленного, чрезвычайно высокопоставленного и до сих пор не выявленного предателя в Кабинете Министров, поэтому операцию пришлось отложить. Обри и Мэтьюрина отправили на совершенно другое задание в Южно-Китайское море, так что с «Сюрпризом», укомплектованным прежней каперской командой и под командованием джекова первого лейтенанта Тома Пуллингса, они тайно встретились на другом конце мира в устье пролива Салибабу, 4 градуса северной широты и 127 восточной долготы. Оттуда они отправили свои призы в Кантон под конвоем «Муската утешения», восхитительного небольшого корабля, одолженного капитану Обри губернатором Явы, а сами проследовали на «Сюрпризе» в Новый Южный Уэльс, в бухту Сиднея, где Обри надеялся пополнить припасы и произвести важные ремонтные работы перед путешествием в Южную Америку и далее, а Мэтьюрин – познакомиться с чудесами природы антиподов, в частности, увидеть Ornithorhynchus paradoxus, то есть утконоса.

К несчастью, губернатор был в отъезде, и если надежды Обри пошли прахом из-за враждебности местных чиновников, то воплощение стивеновых мечтаний едва не стоило тому жизни, потому что возмущённый утконос, которого неосторожная рука схватила прямо в разгар брачных игр, всадил в неё ядовитые шпоры. Неудачная поездка в безрадостные и безлюдные края.

Но теперь ненавистные каторжные земли скрылись далеко на западе, вокруг была только чёткая линия горизонта, и Джек снова находился в своём привычном мире, на борту собственного любимого корабля.

Стивен исключительно быстро оправился от того болезненного состояния, когда он был отёкший, оглохший, ослепший и едва двигался. Цвет его лица сменился со свинцовой синевы на привычную желтоватую бледность. Сейчас было слышно, как он играет в каюте на виолончели развесёлую пьеску, которую сочинил по случаю рождения дочери.

Джек улыбнулся, думая о друге – он был очень сильно к нему привязан – но после пары тактов сказал себе: «Не представляю, как из Стивена вышел такой любящий отец. Он прирождённый холостяк – никакого представления о домашнем уюте и семейной жизни – совершенно не приспособлен для женитьбы, и менее всего на такой женщине, как Диана. Она, без сомнения, блистательное создание, прекрасная наездница и ей нет равных в бильярде и висте, но имеет склонность к крупной игре и некоторому разгулу – частенько проявляет строптивость – в любом случае, мало подходит Стивену — в ней нет книжной мудрости – больше увлечена разведением лошадей. И всё же они произвели на свет ребёнка. Ещё и девочку!»

Кильватерный след теперь уходил вдаль безукоризненно прямой линией. Джек после паузы продолжил мысль: «Он очень хотел иметь дочь, я знаю, и хорошо, что теперь она у него есть. Главное, чтобы она не оказалась для него чем-то вроде утконоса». Он бы, наверное, добавил ещё соображений на тему женитьбы и отношений между мужчинами и женщинами, отцами и детьми, зачастую никудышных, но его мысли прервал крик Дэвиджа:

– Уложить снасти!

«Уложить снасти». Команда была отдана машинально, небрежно, в ней не было необходимости, потому что после поворота оверштаг матросы, как само собой разумеющееся, начали быстро сворачивать бегучий такелаж, брасы и булини, как сотни раз до этого. Да, они сопровождали работу разговорами чаще, чем обычно принято на военных судах, но делали свою работу аккуратнее многих. Но без этой команды чего-то не хватало бы, какой-то крохотной частички флотской обрядности, на которой держалась корабельная жизнь.

«Жизнь в море – что может быть лучше?» – думал Джек. И действительно, в настоящий момент у него было всё, о чём можно мечтать: хороший и вполне сносно снаряжённый корабль (потому что вернувшийся губернатор успел сделать за несколько дней всё возможное), прекрасная команда из бывших моряков Королевского флота, приватиров и контрабандистов, лучших в своём деле, курс на остров Пасхи и тысячи миль плавания по синему морю. А прежде всего — он восстановлен в чине, и, хотя «Сюрприз» уже не был судном Его Величества в полном смысле слова, его будущее, как и будущее Джека как морского офицера было гарантировано, насколько вообще можно рассуждать о гарантии в таких тонких материях. Скорее всего, по возвращении на родину его ждёт назначение: увы, не на фрегат, фрегаты он уже перерос – но, вероятно, на линейный корабль. Возможно, даже коммодором небольшой отдельной эскадры. В любом случае, в не таком уж далёком будущем он станет адмиралом, тем более что это звание получают скорее за старшинство и за то, что удалось до него дожить, а не за заслуги. А тот факт, что Обри был членом парламента от Милпорта (гнилое местечко, подарок от кузена Эдварда), означал, что он вне зависимости от собственных заслуг почти наверняка поднимет свой флаг, ещё находясь на службе. Гнилое местечко или нет, а голос в парламенте это голос в парламенте.

Он осознавал это с того самого момента, когда в «Газетт» напечатали, что капитан Королевского флота Джон Обри восстановлен в списках с прежним чином и старшинством и назначен на тридцатидвухпушечный фрегат «Диана», и это наполняло всю его массивную фигуру непреходящим счастьем. А сейчас у него была и другая внезапная причина для радости: его друг чудесным образом выздоровел. «Почему же меня так всё бесит, чёрт возьми?» – спросил он сам себя.

Пробило пять склянок. Малыш Рид, вахтенный мичман, метнулся к кормовым поручням, а вслед за ним старшина-рулевой с лагом и катушкой. Лаг с плеском упал в воду, линь потянулся прямо за кормой. «Давай», – произнёс старшина сиплым голосом заядлого любителя пожевать табак, и Рид поднёс к глазам двадцативосьмисекундные песочные часы. Наконец он внятно и пронзительно крикнул: «Время!». «Три и полтора, приятель», – прохрипел старшина.

Рид лукаво взглянул на капитана, но, заметив мрачное и замкнутое выражение его лица, прошёл вперёд и доложил Дэвиджу: «Три узла и полтора фатома, сэр, с вашего позволения», – но достаточно громко и повернувшись к корме.

Кильватерный след вытягивался быстрее, чем Джек ранее предсказывал – отсюда этот лукавый взгляд. «Как с утра вышел из себя, так до сих пор не могу успокоиться, как сварливый старик. Какой позор!» – сказал тот сам себе и продолжил размышлять.

Глубокая привязанность с Стивену никак не мешала Обри временами испытывать по его поводу не менее сильное недовольство, иногда даже подолгу. Для быстрого и качественного переоснащения корабля прежде всего требовалось установить хорошие отношения с местной колониальной администрацией, которая была настроена категорически против ирландцев и католиков (Ботани-Бэй был переполнен участниками восстания Объединенных ирландцев девяносто седьмого года). В подобных условиях само присутствие Стивена, человека вспыльчивого, отчасти ирландца и несомненно католика сделало это невозможным. Справедливости ради, не столько само присутствие, сколько тот факт, что он ответил на оскорбление после обеда в доме губернатора в самый первый день их пребывания в поселении для ссыльных. Кровью залило все ступени из батского известняка. Джеку пришлось неделями сталкиваться с препятствиями и притеснениями со стороны чиновников: возмутительный досмотр корабля якобы в поисках сбежавших каторжников, задержание шлюпок, арест подвыпивших членов команды, получивших увольнение на берег – и только после возвращения губернатора Джеку удалось положить этому конец, дав обещание, что никто из каторжан не покинет Порт-Джексон на борту «Сюрприза».

Едва ли беднягу Стивена можно было винить за несчастные обстоятельства его рождения или за ответ на столь серьёзное оскорбление; но в чём он действительно был виноват – и Джек не мог найти этому оправдания – так это в том, что Стивен, даже не подумав посоветоваться с ним, спланировал побег своего бывшего слуги Падина Колмана, такого же паписта и в ещё большей степени ирландца (потому что он говорил только на родном языке), чей смертный приговор за кражу из аптеки лауданума, к которому он пристрастился на службе у Стивена, смягчили до отправки на каторгу в Новый Южный Уэльс. Джека поставили обо всём в известность, когда он был измотан работой и последними приготовлениями к отплытию, неописуемо раздосадован женским легкомыслием, своенравием и бесстыдством, а также страдал излишней желчью от официальных обедов в условиях непереносимой жары. И он был насколько возмущён, что это поставило их дружбу под угрозу. Побег случился во время суматохи после столкновения Мэтьюрина с утконосом, и в настоящий момент Падин находился на борту. Это случилось с согласия его хозяина и всей команды; но формально капитан Обри своего слова не нарушал, потому что беглец был не из Порт-Джексона, а из Вуло-Вуло, а это день пути на север. Но для себя Джек понимал, что это чистой воды отговорка; и в любом случае, выходило, что им воспользовались, а он этого страшно не любил.

Причём воспользовались не впервые. На протяжении всего плавания из Батавии в Сидней Джек вынужденно соблюдал обет целомудрия, потому что просто не с кем было его нарушить. И во время переговоров в Сиднее, напряжённых и неприятных, он также его сохранял, потому что был слишком измотан к концу дня. Но после возвращения губернатора Макквайра всё изменилось. На нескольких официальных и неофициальных приёмах он пересекался с Селиной Уэсли, симпатичной полной молодой особой с выдающимся бюстом, ничем не примечательной репутацией и жаждой романтических приключений. Пару раз они сидели рядом на обедах, ещё пару на ужинах, у неё были связи на флоте, она много знала о мире и очень много болтала, так что они без труда нашли общий язык. По её словам, она терпеть не могла попов и монахинь, а целибат считала противоестественной чепухой. И когда как-то раз в перерыве вечернего концерта, который давали в каких-то садах в пригородах Сиднея, она попросила Джека прогуляться с ней в лощину, где растут древовидные папоротники, тот испытал такое почти юношеское возбуждение, что едва мог слово произнести. Селина взяла его под руку, и они пошли, скрываясь от света фонарей, мимо беседки, вниз по тропе. «Похоже, мы сбежали от бдительного ока миссис Мак-Артур», – сказала она, хихикая и крепче сжав его руку.

Они спускались все ниже и ниже по лощине, пока из тени папоротников не вышла фигура. «А, вот и ты, Кендрик», – воскликнула миссис Уэсли. – «Я уж не чаяла тебя найти. Спасибо вам огромное, капитан Обри. Думаю, вы легко сможете найти дорогу назад по звёздам. Кендрик, капитан был так любезен, что проводил меня сюда по темноте».

У него были и другие поводы для недовольства, например, слабый или встречный ветер, задержавший их в окрестностях Птичьих островов, а затем необычное направление пассата, против которого фрегату приходилось пробиваться день за днём в крутой бейдевинд, меняя галс каждые четыре часа. Или более банальные, вроде того, что он взял в команду с «Муската» только двух мичманов, за которых чувствовал особую ответственность; но оба его весьма раздражали. Рида, симпатичного парня, потерявшего руку в битве с даяками, сюрпризовцы баловали сверх меры, отчего он зазнался. А Оукс, его лучший друг, вихрастый юноша лет семнадцати-восемнадцати, любит распевать совершенно не подобающим офицеру образом и весел, как телёнок на лужайке.

Джеку вспомнился Натаниэль Мартин, преподобный Мартин, пастор без прихода, человек начитанный и заядлый натуралист, который присоединился к команде «Сюрприза» в качестве помощника хирурга, чтобы посмотреть мир в компании Мэтьюрина. Мартин был крайне респектабельным джентльменом, к которому сложно было не испытывать симпатию, хотя его игра на альте вряд ли могла бы служить хорошей рекомендацией где-либо. И всё же Джеку он не нравился. Конечно, Мартин в определённых аспектах был лучшим товарищем для Стивена, чем он сам, но Джеку казалось, что они слишком уж много времени проводят вместе, болтая о приматах на крюйс-марсе или бесконечно перебирая стивенову коллекцию жуков и засушенных жаб в кают-компании. Джеку не хотелось углубляться в эти мысли, и он переключился на необъяснимо странное поведение команды. Конечно, это не Королевский флот — матросы независимы, не слишком почтительны и достаточно разговорчивы – скорее товарищи, а не подчинённые. Не то чтобы Джеку это не нравилось. Он к такому привык и считал, что хорошо узнал всех за время, проведённое вместе в каперстве и в долгом переходе от Салибабу в Новый Южный Уэльс. И всё же, похоже, в Сиднее что-то случилось. Все стали намного веселее, шептались о чём-то на баке, что вызывало внезапные взрывы смеха, и Джек постоянно замечал, как на него смотрят с заговорщицкими улыбками. На любом другом корабле это могло бы предвещать беду, но на «Сюрпризе» и офицеры порой вели себя странно. Временами ему казалось, что даже Том Пуллингс, которого он знал с самого первого своего назначения, посматривает на него задумчиво, нерешительно и с иронией.

Конечно, у него были поводы для недовольства и раздражения, но ни один не мог сравниться с унизительным эпизодом в папоротниковой роще, который постоянно всплывал в его сознании, полном неудовлетворённых желаний. И всё же этого было недостаточно, по его мнению, чтобы объяснить растущую раздражительность, недовольство чужими действиями и первые признаки сварливости – желание сорваться на ком-либо. Он даже в юности не испытывал ничего подобного – впрочем, его никогда ранее так не надувала женщина.

«Наверное, стоит попросить у Стивена синюю пилюлю», – подумал он. – «Или даже две. А то ещё удар хватит в таком-то возрасте».

Он прошёл вперёд, и при его приближении наветренная сторона квартердека опустела; только старшина-рулевой и матрос у штурвала повернули вслед ему головы, когда он миновал их. Внезапно «Сюрприз» рыскнул к ветру на полрумба, и наветренные шкаторины марселей угрожающе затрепетали.

– Следите за рулем, чёртовы салаги! Какого чёрта вы на меня пялитесь, как долбанутые олухи? За рулём следите, слышали? Мистер Дэвидж, Кранц и Уэббер сегодня без грога.

На квартердеке все изобразили удивление и помрачнели, но, спустившись по сходному трапу в свою каюту, Джек услышал взрыв хохота на баке. Стивен продолжал играть, поэтому Джек вошёл на цыпочках, приложив палец к губам и всячески делая вид, что он нематериален, невидим и неслышим. Стивен рассеянно ему кивнул, доиграл музыкальную фразу и произнёс:

– Вижу, ты спустился.

– Да, – ответил Джек. – Откровенно говоря, так и есть. Я знаю, что сейчас не самый удобный для тебя момент, но мне нужен твой совет, если позволишь.

– Всенепременно. Я всего лишь репетировал нелепые вариации весьма посредственной музыкальной темы. Но если ты хочешь поговорить о чём-то совсем личном, давай закроем люк и присядем на рундуке там сзади.

После отплытия большая часть консультаций касалась венерических заболеваний; кто-то из моряков их стеснялся, кто-то нет, но обычно офицеры предпочитали, чтобы об их болезни никому не было известно.

– Не то чтобы это совсем личное, – сказал Джек, тем не менее закрыв люк и усевшись на рундук у кормовых окон. – Но я чертовски не в духе… С самого утра зол и несправедлив ко всем. Есть какое-нибудь средство для улучшения нрава и вообще для благожелательности? Какой-нибудь экстракт счастья? Я думал о синей пилюле, может, с толикой ревеня.

– Высунь язык, – велел Стивен, а затем, покачав головой: – Ложиcь на спину.

Через некоторое время он произнёс:

– Как я и думал, причина твоего болезненного состояния – печень, ну или, как минимум, это самый нездоровый из твоих органов. Она увеличена в размерах и легко прощупывается. Мне это уже давно не нравится. И доктору Редферну твоя печень тоже не нравилась. У тебя есть и другие явные признаки разлития желчи: пожелтевшие белки глаз, тёмные круги под глазами, вечно недовольный вид. Конечно, как я говорил тебе все эти годы, ты слишком много ешь, слишком много пьешь и недостаточно двигаешься. А ещё я заметил, что в этом плавании, несмотря на то, что, с тех пор как мы покинули Новый Южный Уэльс, море было потрясающе спокойным, и двигались мы со скоростью, едва ли превышающей прогулочную, а главное – вокруг не было никаких акул, совсем никаких, хотя мы с Мартином пристально их высматривали – ты забросил купание в море.

– Мистер Харрис сказал, что мне это вредно. Сказал, что это закупоривает поры и вызывает преобладание чёрной желчи над жёлтой.

– Кто такой мистер Харрис?

– Человек удивительных талантов, его мне порекомендовал полковник Грэхем, когда ты отлучился в свою поездку в буш. Пользует тебя только тем, что растёт у него в саду или в окрестностях, а ещё натирает тебе позвоночник особым маслом. Он делает чудесные лекарства. В Сиднее его всячески превозносят.

Стивен ничего на это не ответил. Он видел слишком много вполне образованных людей, носившихся с подобными личностями удивительных талантов, чтобы кричать, спорить или испытывать что-либо кроме лёгкого разочарования.

– Я сделаю тебе кровопускание, – сказал он. – А ещё смешаю лёгкое желчегонное. И так как сейчас мы уже далеко от Нового Южного Уэльса и владений твоего чудотворца, советую возобновить купание в море и проворное лазанье на верхушки мачт.

– Ладно. Но, Стивен, ты же не хочешь сказать, что мне нужно принять лекарство сегодня? Завтра смотр, как ты помнишь.

Стивен знал, что для Джека Обри, как и для многих знакомых ему капитанов и адмиралов, «принять лекарство» означало проглотить немыслимое количество каломели, серы и турецкого ревеня (часто добавляемого к предписаниям их собственных медиков) и провести весь следующий день на стульчаке, пыхтя, тужась, потея и истязая нижний отдел пищеварительного тракта.

– Нет, – ответил Стивен. – Это просто микстура, после которой надо будет сделать несколько безобидных промываний.

Джек понаблюдал, как его кровь равномерно стекает в миску, затем прочистил горло и проговорил:

– Полагаю, у тебя есть пациенты с, кхм, желаниями?

– Было бы странно, если бы их не было.

– Я имею в виду, прости за грубость, что им хер покою не даёт.

– Да, я понимаю, о чём ты. Но фармакопея тут мало чем может помочь. Иногда, – он взмахнул ланцетом, – я предлагаю небольшую простую операцию – немного боли, возможно, вздох сожаления, и свобода на всю оставшуюся жизнь – тихое плавание на ровном киле без штормов страсти, без искушений, без грехов... Но когда они отказываются, а они всегда так делают, хотя и утверждали, что всё отдадут за избавление от страданий – то, если речь не об очевидном физическом недуге, всё, что я могу посоветовать, это научиться обуздывать свои чувства. Мало кто преуспел. А некоторые, боюсь, впали в безумные крайности. Но в твоём случае, братец, определённо есть физический недуг. Хочу обратить внимание, что Платон и прочие древние умы считали печень средоточием любви. Cogit amare jecur – печень учит любить, как говорили римляне. Поэтому я хочу ещё раз тебе напомнить о своей просьбе почаще купаться в море, подниматься на мачты, работать на помпе по утрам, не говоря уже об умеренности за столом, чтобы предупредить неразумные выходки твоего органа.

Он перевязал разрез на вене и, вымыв миску в штульце, продолжил:

– Что до меланхолии, на которую ты жалуешься, дорогой мой, не ожидай слишком многого от моих лекарств. Увы, юность и беспечное счастье нельзя заключить в аптечную склянку. Подумай вот о чём: некоторая меланхолия и раздражительность возрастают по мере того, как идут твои годы. Можно сказать, с возрастом характер у всех людей ухудшается. Достигнув среднего возраста, мужчина осознаёт, что его возможности уже не такие, как раньше, и выглядит он не так, как когда-то, у него отрос живот, и каким бы страстным он ни был в душе, женщинам он не интересен. И он восстаёт против этого. Сила духа, смирение и философский взгляд на вещи ценнее любых пилюль, что красных, что белых, что синих.

– Стивен, ну ты же не хочешь сказать, что я постарел?

– Известно, что мореходы живут недолго, поэтому стареют раньше, чем скромные сквайры. Джек, ты вёл самый нездоровый образ жизни из всех возможных, постоянно под воздействием сырости, часто промокая до костей, вставая посреди ночи по сигналу вашего чёртова колокола. Ты был ранен Бог знает сколько раз, и пашешь, как чёрт. Неудивительно, что ты весь седой.

– Я вовсе не седой. У меня волосы очень приятного светло-соломенного цвета.

Джек носил длинные волосы, заплетая их в косицу, перевязанную широкой чёрной лентой. Стивен дернул за край ленты, чтобы развязать бант, и предъявил Джеку конец его косы.

– Чёрт меня побери, – пробормотал тот, глядя на неё при свете дня. – Да, чёрт меня побери, ты прав. У меня есть седые волосы… много седых волос. Я совершенно седой, как барсук. А я и не замечал.

Пробило шесть склянок.

– Хочешь, расскажу о том, что тебя порадует? – спросил Стивен.

– Да, пожалуй, – произнёс Джек, отвлёкшись от своих волос и улыбаясь той особенно милой улыбкой, которая была хорошо знакома Стивену с первых дней их знакомства.

– Двое из наших пациентов были на островах, мимо которых ты планируешь пройти, а именно: Филипс на острове Норфолк, а Оуэн на острове Пасхи. Филипс побывал на Норфолке ещё до того, как оттуда убрали каторжников, и неплохо его изучил. Он провёл там год, по словам Мартина, а именно ему Филипс рассказывал об этом месте — во всяком случае, достаточно долго – после того, как корабль, на котором он служил, разбился. Название корабля не помню, какой-то фрегат.

– Должно быть, это «Сириус» капитана Ханта. Их вынесло на коралловый риф в девяностом, как нас едва не вынесло на скалы возле острова Инаксессибл. Боже, я в жизни так не боялся, как тогда. А ты разве нет, Стивен?

– Нет. Но не думаю, что мне следует мериться с кем-то мужеством: если помнишь, я всё время провёл внизу, играя в шахматы с беднягой Фоксом, и ничего не знал до того момента, как мы прибыли в пункт назначения. Так вот, как я говорил, Мартин пришёл в восторг, узнав, что там сейчас есть тонкоклювые буревестники. Он любит разных буревестников даже больше, чем я. Так что тонкоклювые его весьма интересуют. Он очень надеется, что мы сможем попасть на берег.

– Конечно. Буду рад сделать ему приятное, если высадка будет возможна: говорят, там иногда очень высокие прибойные волны. Я поговорю с Филипсом. И попрошу Оуэна рассказать мне всё, что он знает об острове Пасхи. При таком ветре уже завтра утром мы сможем увидеть Маунт Питт на острове Норфолк.

– Очень надеюсь, что мы сможем выйти на берег. Помимо всего прочего, там растут знаменитые норфолкские араукарии.

– Увы, боюсь, они уже давно изучены. Огромные деревья, но рангоут из них не выдерживает даже средних нагрузок.

– Действительно, помню, как мистер Сеппингс зачитывал нам в Сомерсет-хаусе интереснейший доклад. На самом деле я имел в виду, что такие удивительные и любопытные растения как араукарии могут служить пристанищем для столь же удивительных и любопытных насекомых, которые так же мало известны, как и место их обитания.

– Кстати, о Мартине, – заметил Джек, который и гроша ломаного бы не дал за жуков, какими бы уникальными они ни были. – Я вчера дважды о нём вспоминал. Первый раз, когда разбирал с Адамсом кучу бумаг по поместью, пытаясь привести их в некое подобие порядка – их прислали семь разных юристов после того, как я заплатил по закладным отца, а дети их все перемешали, чтобы добыть марки – и он обратил моё внимание, что я могу предлагать кандидатуры священников для трёх приходов. И для ещё одного, когда настанет моя очередь. Я подумал, что это, возможно, заинтересует Мартина.

– А они приносят какой-то доход?

– Понятия не имею. Когда я был мальчишкой, пастор Рассел из Вулкомба имел свой экипаж, но у него были средства и женился он на женщине с хорошим приданым. Больше ни о ком не знаю, разве что у викария в Комптоне был маленький и убогий дом. Ты же знаешь, я ушёл в море, когда был не сильно старше Рида, и больше не возвращался. Я надеялся, что Уиверс пришлёт мне общее описание активов в Сидней; уверен, это прояснило бы все детали.

– А почему ты вспомнил о Мартине второй раз?

– Я перетягивал струны на скрипке и вдруг подумал, что любовь к музыке и умение играть никак не связаны с характером человека, никоим образом, понимаешь? Отличные примеры тому – оксфордские друзья Мартина, Стэндиш и Полтон. Стэндиш играл очень хорошо для любителя, но с ним что-то было не так, понимаешь. И я это говорю не потому, что он постоянно страдал от морской болезни, или потому что он нас бросил, и не потому, что считаю его странным, просто он какой-то не такой. А с Джоном Полтоном, который играл ещё лучше, можно было обойти вокруг света без единого резкого слова или косого взгляда. Меня больше всего удивляет в Мартине, что он играл с двумя такими виртуозами, но ни один не смог убедить его правильно настраиваться.

Джек сразу же пожалел о том, что так резко высказался о друге Стивена – это прозвучало злобно, поэтому быстро продолжил:

– А самое странное, что оба подались в паписты.

– Ты находишь странным, что они вернулись к религии предков?

– Ничуть, – воскликнул Джек, чувствуя себя неловко. – Я всего лишь подумал, нет ли какой-то связи между музыкой и католицизмом.

– Так завтра у нас смотр, – сказал Стивен.

– Да. Жаль, что пришлось пропустить его на прошлой неделе. Это помогает сплотить команду после долгой стоянки, а также буквально прочувствовать пульс корабля. Люди определённо ведут себя странно последнее время, ухмыляются, паясничают…

В тоне Джека слышался отчётливый вопрос, но Стивен, который прекрасно знал, почему команда ухмыляется и паясничает, заметил только: «Надо не забыть побриться».

В настоящий момент на борту «Сюрприза» не было морской пехоты, и команда была гораздо меньше, чем у обычного военного корабля его ранга — ни салаг, ни юнг, и совсем мало золотых галунов и прочего великолепия. Но барабан на борту был, и в пять склянок предполуденной вахты, когда корабль шёл под громадой парусов при слабом устойчивом ветре в одном румбе от крутого бейдевинда, небо было идеально чистым, а на горизонте в двенадцати или тринадцати лигах впереди отчётливо виднелась гора Маунт Питт на острове Норфолк – Уэст, вахтенный офицер, скомандовал своему помощнику Оуксу: «Сигнал к смотру». Оукс обернулся к Пратту – музыкально одарённому матросу, и повторил: «Сигнал к смотру», после чего Пратт решительно взмахнул палочками, и сигнал общего сбора загремел, раздаваясь по всему кораблю.

Конечно, это не стало ни для кого сюрпризом: рубахи и парусиновые штаны были выстираны ещё в пятницу, а в субботу высушены и приведены в порядок. Во время долгого завтрака в воскресенье утром всем сообщили, что нужно приготовиться к смотру, а на случай, если кто-то пропустил мимо ушей, мистер Балкли, боцман, гаркнул предостерегающе: «Все слышали, от носа до кормы? Приготовиться к смотру, когда пробьют пять склянок». А его помощники ещё громче повторили: «Вы там все слышали? Переодеться в чистое и побриться к смотру в пять склянок».

Задолго до этого матросы предполуденной вахты принесли свои вещевые мешки и сложили их на пустом участке квартердека позади штурвала, оставив свободным только пространство у сходного люка, чтобы в капитанскую каюту проникал свет. Когда пробили четыре склянки, то и подвахтенные принесли своё барахло и сложили из него пирамиду на запасном рангоуте перед шлюпками, весело толкаясь и подначивая друг друга, со смехом и шутками о ночной вахте мистера О. В Королевском флоте такое было немыслимо, и кое-кто из старых вояк попытался присмирить своих товарищей-каперов. Но к тому моменту, когда офицеры всех выстроили, и каждый из них отрапортовал мистеру Пуллингсу, что в его отряде все «присутствуют, подобающе одеты и чисты, сэр», команда действительно выглядела вполне прилично, так что Пуллингс мог с чистой совестью повернуться к капитану Обри и, сняв шляпу, сообщить: «Все офицеры доложились, сэр».

– Тогда сделаем обход корабля, если не возражаете, – откликнулся Джек. И все разом замолчали.

Первыми были ютовые под началом мистера Дэвиджа, который отдал честь и вытянулся перед капитаном. Шляпы слетели с голов, моряки стояли прямо и неподвижно, насколько это было возможно при сильной зыби, пока Джек медленно шёл вдоль строя, внимательно глядя на знакомые лица. Большинство сохраняли торжественное выражение, лишь Киллик неодобрительно кривился, будто видел Джека впервые. Но в некоторых взглядах ему показалось нечто, что он не смог определить. Веселье? Тайное знание? Цинизм? Во всяком случае, в них не было обычного искреннего и бездумного дружелюбия.

Следующим стоял Уэст, несчастный безносый Уэст – жертва трескучих морозов к югу от мыса Горн, и его отряд шкафутовых; и пока Джек их пристально осматривал, внизу в лазарете один из членов этого отряда, пожилой моряк по имени Оуэн, отсутствовавший на смотре по причине болезни, говорил:

– Вот там я и был, на острове Пасхи, джентльмены, когда «Проби» лавировал от подветренного берега, а я орал во всю глотку своим товарищам, чтобы они меня не бросали. Но они были бессердечными ублюдками, и как только им удалось проползти мимо мыса, так и пошли по ветру, клянусь, даже до шкотов не дотронулись, пока не пересекли экватор. И что думаете, какую пользу им это принесло? Никакой, джентльмены, абсолютно. Их всех убило и скальпировало племя пичоки с севера залива Нутка, а корабль сожгли ради железа.

– Как с тобой обращались жители острова Пасхи? — спросил Стивен.

– В целом неплохо, сэр. Не такие подонки, как моя бывшая команда, хотя и очень склонны к воровству. И должен признать, что они ели друг друга чаще, чем нужно. Я не то чтобы чересчур разборчив, но мало приятного, когда тебе предлагают человеческую руку. Если это был какой-нибудь неопределённый кусок мяса, я не отказывался, когда был действительно голоден, но от вида руки желудок просто выворачивало. В общем, мы неплохо ладили. Я малость говорил на их языке…

– Как так получилось? —заинтересовался Мартин.

– Ну, сэр, их язык похож на тот, на котором говорят на Таити и других островах, только погрубее звучит, как шотландский диалект.

– Полагаю, ты хорошо знаешь полинезийский язык? – спросил Стивен.

– Что-что, сэр?

– Язык Южных морей.

– Благослови вас Бог, сэр. Я бывал на островах Общества бессчётное количество раз, а ещё плаванье за пушниной очень долгое, до самой северо-западной Америки, поэтому зимой после окончания торговли мы часто оказывались на Сандвичевых островах, я их наречие тоже освоил. В Новой Зеландии очень похоже говорят.

– Да все знают язык Южных морей, – заметил Филипс, другой пациент с койки по правому борту. – Я вот знаю. И Брентон, и Скроби, и старина боцман – любой, кто ходил туда на китобоях.

– Потом у меня появилась подружка, она научила меня многим словам из их языка. Мы жили в доме, построенном древними менехунами давным-давно, он был разрушен, но наш конец ещё вполне крепок: каменный дом в форме каноэ длиной футов в сто и в двадцать шириной, а стены толщиной в пять футов.

– А мы с ребятами на острове Норфолк как-то срубили сосну двести десять футов высотой и тридцать в окружности, — заявил Филипс.

Капитан Обри в сопровождении главного канонира мистера Смита и мистера Рида прошёл до конца следующей группы, состоящей из командиров орудийных расчётов, артиллерийских унтер-офицеров и оружейного мастера, и когда Джек внимательно смотрел на бородатого Нехемию Слейда, командира пушки, прозванной «Скорая смерть», неожиданная высокая волна накренила корабль в подветренную сторону. Артиллеристов качнуло к коечным сеткам, а Джек, хотя и служил на море с ранних лет, практически с самого детства, всё же потерял равновесие и упал на грудь Слейду. Взрыв искреннего веселья со стороны следующего отряда явно свидетельствовал о том, что это зрелище от души их позабавило. Это были фор-марсовые – самые молодые, смышлёные и нарядные члены команды во главе с мистером Оуксом. Он был простым пухлощеким юношей, но на удивление всем нравился. Часто пьяный, всегда весёлый, он излучал жизнерадостность, никого не тиранил и ни на кого не доносил, и хотя не отличался особыми познаниями в навигации, мог наравне с лучшими из своих матросов взбежать наверх до краспиц и повисеть на них вниз головой.

– А ещё на острове Пасхи есть удивительная вещь, – продолжал Оуэн, – которую называют моаи.

– Махаи? Тоже мне диво, — фыркнул Филипс.

– Заткнись, Филипс, – сказал Стивен. – Оуэн, продолжай.

– Которые называют моаи, – повторил Оуэн, делая ударение на каждом слове. — Это платформы, построенные на склонах холмов, обращенные к морю, длиной до трехсот футов и до тридцати в высоту, и сложены они из отёсанных камней длиной порядка шести футов. И на этих платформах установлены огромнейшие идолы из серого камня, которые туда притащили, статуи мужиков двадцати семи футов росту и восьми в плечах. Большинство из них опрокинуты, но некоторые до сих пор стоят, а на голове у них огромные круглые шапки из красного камня, так вот эти шапки – я сидел на одной из тех, что сброшены на землю, со своей подружкой – четыре фута шесть дюймов в диаметре и четыре фута четыре дюйма в высоту, я собственноручно измерил.

С чувством некоторого облегчения Джек дошёл до форкастеля, где его приветствовали боцман мистер Балкли и плотник мистер Бентли, в добротных мундирах из западноанглийского сукна, суровые мужчины, под стать остальным баковым — морякам средних лет. Те, сняв шляпы перед капитаном, приглаживали волосы на макушках, у некоторых уже облысевших; свои косицы длиной до пояса они доплетали бечёвкой.

За ними в те времена, когда «Сюрприз» числился на королевской службе, стояли бы юнги во главе со старшиной корабельной полиции. Но на капере юнг не было, и их место довольно-таки нелепо занимали две девочки, от которых было ещё меньше проку с точки зрения боеспособности – Сара и Эмили Свитинг, меланезийки с отдалённого острова Свитинга, единственные, кто выжил после эпидемии оспы, принесённой китобоями из Южных морей. Их привёл на борт доктор Мэтьюрин, и забота о них естественным образом легла на Джемми-птичника, присматривающего за корабельными курами, который в этот самый момент шептал им: «Подравняйтесь и сделайте поклон». Девочки выровняли свои чёрные босые ноги по шву палубы и приподняли по бокам парусиновые белые робы в реверансе.

– Сара и Эмили, – произнёс капитан. — Надеюсь, у вас всё хорошо?

– Всё хорошо, сэр, спасибо большое, – ответили девочки, напряжённо глядя ему в лицо.

Дальше – на камбуз, с начищенными до блеска котлами, весёлым коком и его мрачным помощником, по традиции вместе с должностью получившим прозвище «Криворожий Джек», так же как плотника всегда именовали Чипсом, а птичника — Джемми. Потом на нижнюю палубу, где на ночь развешивали гамаки, а сейчас было пусто, в каждом отсеке по свече, а на рундуках разложены всяческие украшения и картинки; нигде ни пылинки, даже мелкий песок не хрустел под ногами, только тонкие столбики солнечного света, ниспадающие параллельно сквозь решётчатые крышки люков. Сердце Джека как будто забилось чаще, и они прошли к мичманской берлоге и каютам, тянувшимся по обоим бортам до кают-компании. Помещение для мичманов казалось слишком тесным, когда на борту было много штурманских помощников, мичманов и прочих юнцов, теперь же чересчур просторным, потому что из всех остались только Оукс и Рид, тем более что Мартин, помощник хирурга, и Адамс, капитанский клерк, жили и столовались в кают-компании, где пустовали каюты казначея, штурмана и офицера морской пехоты.

Они не заглянули в кают-компанию, хотя она бы выдержала самую строгую и предвзятую проверку – даже проножки офицерского стола были отполированы сверху и снизу, и вместо этого спустились ниже в лазарет, который Стивен предпочёл устроить именно здесь, а не в традиционном месте на носу – воздуха там было бы больше, но и шума тоже, а кроме того, приятелям-доброхотам там было легче напоить его пациентов.

– А ещё, джентльмены, – говорил Оуэн, – я бы хотел рассказать вам про крачек, или мартынов, как некоторые их называют. Они прилетают только при определённом положении Луны и звёзд, и местные точно знают, когда. Их тысячи и тысячи, все орут, и гнездятся они на острове недалеко от берега, он торчит из воды как Басс-Рок, но в разы больше.

– На острове Норфолк тьма-тьмущая буревестников, – перебил Филипс. – Они появляются в сумерках, пикируют с неба прямо в свои норы, живут они там. И если ты подойдешь ко входу в нору и позовёшь «ке-ке-ке», буревестник ответит «ке-ке-ке» и высунется. Мы ловили за ночь по двенадцать-четырнадцать сотен.

– Да чтоб тебя с твоими буревестниками… – начал Оуэн и осёкся, навострив уши. Джек открыл дверь; Стивен, Мартин и Падин встали, их пациенты замерли в напряжённых позах.

– Ну, доктор, – произнёс капитан, – надеюсь, промывание трюма помогло?

Как только Стивен заявил о том, что на «Сюрпризе» по сравнению с «Мускатом» ужасно воняет из трюма, его стали промывать морской водой — заливали её вечером, а утром выкачивали.

– Вполне удовлетворительно, сэр, – ответил доктор Мэтьюрин. – Но, конечно, не сравнить с «Мускатом». И ещё: я помню, что это судно изначально было французским, а французы закапывают своих покойников в балласт, поэтому я беспокоился, нет ли у нас там внизу склепа.

– Это исключено. Балласт неоднократно меняли, множество раз.

– Тем лучше. И всё же я был бы благодарен за дополнительную вентиляционную трубу. В таком тяжёлом воздухе мои пациенты становятся раздражительными, вплоть до ссор.

– Позаботьтесь об этом, капитан Пуллингс, – распорядился Джек. – А если кто-то рискнёт затеять ссору, внесите его в список нарушителей дисциплины.

– Сэр, – сказал Стивен, – вот те, о ком я говорил – Филипс, который хорошо знает остров Норфолк, и Оуэн, который провёл несколько месяцев среди обитателей острова Пасхи.

– А, да. Ну, Филипс, как твои дела?

– Неважно, сэр, простите, сэр, – выдавил Филипс слабым, срывающимся голосом.

– А у тебя, Оуэн?

– Я не жалуюсь, сэр, но такая жуткая жгучая боль...

– Так какого чёрта ты, идиот, не держался от борделей подальше? Не мальчик ведь! Подумать только – дешёвые публичные дома в Сиднейской бухте, да хуже тамошнего сифилиса в мире нет. Конечно, у тебя припекает. И у вас вечно только одно на уме, в каждом чёртовом порту... Если бы у вас из жалованья вычитали оплату лечения венерических болезней, как это делают на флоте, при расчёте вы не получили бы ни пенни, ни чёртова медного фартинга. – Капитан Обри, всё ещё тяжело дыша, опросил остальных пациентов об их самочувствии, и они, как оказалось, все шли на поправку и поблагодарили его за это. Джек вновь обратился к Филипсу:

– Значит, ты был на «Сириусе», когда его выбросило на берег? Там что, возле острова грунт якоря не держит?

– Нет, сэр, – ответил Филипс, который теперь заговорил вполне по-христиански. – Это было ужасно: повсюду у берега коралловые рифы.

– На острове Пасхи ещё хуже, сэр, там рифы есть и в отдалении от берега, где лот не достаёт, и прибой очень сильный, – произнёс Оуэн, впрочем вполголоса.

– Мы не смогли высадиться на юге острова, так что пошли кругом него к северо-востоку; там легли в дрейф при лёгком бризе с берега, и все матросы ловили груперов, как вдруг с брига «Сапплай», что лежал в дрейфе мористее, крикнули капитану Ханту, что нас несёт на рифы. Так оно и было. Скомандовали «всем ставить паруса», и мы их поставили; но затем нас подхватило течение — оно на этой стороне острова идёт с севера, сэр — и начало прижимать к берегу. Поэтому, ну и ещё из-за качки мы не смогли с этим справиться, даже при ветре с раковины. Мы бросили оба становых якоря, но их канаты тут же перерезало кораллами; затем шварт и запасной становой – и потеряли их тоже, в одну склянку после полудня налетели на риф, нас протащило дальше через него, и мы лишились мачт. Капитан распорядился открыть кормовой люк и продырявить все бочки со спиртным…

Филипс произнёс всё это на одном дыхании, а когда наконец сделал паузу, чтобы вдохнуть, Оуэн начал: «Сэр, а на острове Пасхи..»

– Доктор, – перебил его Джек. – Я попрошу мистера Адамса пообщаться отдельно с каждым их этих людей и записать их рассказы. А сейчас я собираюсь выяснить, помогла ли ваша идея с промыванием трюма избавиться от крыс и запаха. Колман, свет сюда.

Падин так спешил, что уронил фонарь, зажёг его снова и опять уронил, после чего капитан Обри, обозвав его в сердцах и с несвойственной ему резкостью криворуким мудочёсом, ушёл, оставив после себя неодобрительное молчание и некоторое замешательство.

Стивен ни с кем не обсуждал капитана и, очевидно, не мог поделиться проблемами своего друга Джека в кают-компании, но в то же время легко мог обсуждать своего пациента Обри с Мартином, человеком благоразумным и чрезвычайно начитанным. Он перешёл на латынь:

– Редко, даже, наверное, никогда я не наблюдал такую высокую степень радражительности в течение столь долгого времени, как будто досада накапливалась в человеке. Очевидно, что мои клизмы и желчегонное не помогли; подобная непрерывная и растущая озлобленность вызывает у меня опасение, что это не просто застой в печёночных протоках, но какое-то заболевание, приобретённое в Новом Южном Уэльсе.

В медицинских вопросах Мартин не считал нужным придерживаться каких-то моральных ограничений, поэтому спросил:

– Под заболеванием вы подразумеваете то, что весьма распространено среди моряков любого ранга?

– Не в данном случае. Я задал ему прямой вопрос: не замешана ли тут сделка с Венерой? «Нет» – и меня удивила яростность его ответа. «Совершенно определённо нет». Он добавил какой-то комментарий, но я не разобрал. Тут что-то странное; настолько, что я с беспокойством вспоминаю обзор милейшего доктора Редферна о различных формах гепатита, которые он наблюдал в колониях, иногда связанных с гидатидными кистами… Он мне показывал такую на человеке, который употреблял исключительно ром и мясо кенгуру, и у него была уникальная степень цирроза. Но применительно к нашим целям хуже всего выглядела его больничная карта, которая содержала неимоверно длинное описание страданий от дисфункции печени, меланхолии, депрессии, иногда достигавшей полного отчаяния, чрезвычайной раздражительности. И всё это не было вызвано каким-то известным возбудителем болезни, хотя аутопсия показала, что квадратная доля печени была испещрена жёлтыми узлами размером с горошину. Редферн назвал это «печенью Ботани-Бэй», и я опасаюсь, что наш пациент подхватил это или какое-то другое заболевание из Новой Голландии. Определённо у него наблюдается раздражительность и нечто большее, чем просто томление духа.

– Печально наблюдать, как болезнь меняет человека, даже состоявшуюся личность, – заметил Мартин. – А наши лекарства иногда не лучше. Они будто сужают рамки свободы воли.

– Доктор может утверждать, что ему заблагорассудится, Том, – говорил капитан Обри. – Но я думаю, что на «Сюрпризе» пахнет так же хорошо, как на «Мускате», если не лучше.

Они шли по переходному мостику, который был устроен на «Сюрпризе» между кормовой платформой и канатным ящиком, где вместе с кабельтовами и перлинями хранились свёрнутые якорные канаты. Их обычно поднимали на борт промокшими, зачастую воняющими и покрытыми илом, так они и лежали в ящике, и всё это капало с них сквозь щели между досками в трюм. Но теперь, после стоянки в Сиднейской бухте, где «Сюрприз» швартовался или к причалу, или к сваям, канаты были сухими и тёплыми; Джек помнил, как в юности нежился в кольцах канатов и досыпал после утренней вахты, сбежав от шума мичманской берлоги.

– Пахнет отлично, сэр, – отозвался Пулингс. – Но грызунов по-прежнему хватает, несмотря на воду в трюме. Я видел не меньше десятка с тех пор, как мы вышли из лазарета.

Он проворно пнул одну особенно наглую серую крысу-путешественницу, которая забралась на борт в Сиднее, и отправил её в полёт через ближайшую бухту каната прямо на решётчатую перегородку. Из-за канатов с пронзительным визгом выскочила какая-то фигура, отбрасывая крысу.

– Какого чёрта ты здесь делаешь, парень? – заорал Джек. – Не слышал сигнал сбора? Ты, чёрт побери, кто такой?! – Затем он немного ослабил свою железную хватку и, отступив назад, спросил:

– Что это такое, мистер Пуллингс?

Пуллингс поднял фонарь и ничего не выражающим голосом произнёс:

– Кажется, это молодая женщина, сэр.

– В мичманской-то форме? – Джек взял фонарь, который как будто увеличил его в размерах, и внимательно изучал незнакомку какое-то время: Пуллингс был определённо прав.

– И кто привёл тебя сюда? – спросил Обри c холодной неприязнью.

– Я сама, сэр, – ответила девушка дрожащим голосом.

Это была полная чушь. Её слова можно было опровергнуть в два счёта, но он не хотел заставлять её лгать и изворачиваться до тех пор, пока она не загонит себя в угол и не будет вынуждена назвать имя — это было слишком очевидно, и совесть не позволяла ему так поступить.

– Идём дальше, мистер Пуллингс, – сказал Джек.

– Мы что, оставим её здесь?

– Разве вы меня не слышали, сэр? Берите фонарь.

Молча они осмотрели парусную кладовую, кладовые боцмана, оружейника, плотника и конопатчика, и затем вернулись наружу, где все снова обнажили головы, но изменились в лице при виде того, как бледен и грозен был капитан.

– Не будем оснащать церковь, капитан Пуллингс, – произнёс Обри. – Для этого случая как раз лучше подойдёт Свод.

Смотр как таковой был закончен, и команда переместилась ближе к корме до самого сходного люка, рассаживаясь рядами на квартердеке на скамьях, табуретах, вымбовках, уложенных на фитильные кадки, или на битенгах вокруг грот-мачты. Для капитана и офицеров поставили стулья с наветренной стороны, для мичманов и унтер-офицеров с подветренной.

Перед капитаном Обри поставили стойку для сабель, покрытую флагом, с водружённым на ней Сводом законов военного времени; всё это время с ясного неба светило солнце, палубу овевал тёплый ветерок, дувший наискосок со стороны носа и едва наполнявший громаду парусов фрегата. Ни ветер, ни такелаж, ни блоки почти не создавали шума, и только вода шептала за бортом. Остров Норфолк на левом крамболе как будто то поднимался, то опускался на длинных размеренных волнах; он стал ощутимо ближе. Все молчали.

– Тишина везде, – воскликнул Пуллингс, и через мгновение Джек встал, откинул тонкую обложку Свода законов военного времени и начал читать: там было тридцать шесть статей, и девятнадцать из перечисленных преступлений карались смертной казнью, иногда с комментарием «или иным наказанием, сопоставимым по сути и строгости с совершённым преступлением, которое назначит флотский суд». Он зачитывал их нарочито медленно и громко, так что Свод, сам по себе не суливший ничего хорошего, звучал ещё более мрачно и угрожающе. Когда капитан закончил, тишина стала как будто ещё глубже, и в ней ощутимо таилась тревога.

Он закрыл Свод, холодно оглядел команду от носа до кормы и произнёс:

– Капитан Пуллингс, мы уберем бом-брамсели и бом-кливер. Когда их закрепят, можно сигналить к обеду.

Обедали в тишине, почти не было слышно криков и стука по бачкам, которыми обычно приветствовали воскресный пудинг с изюмом и грог; пока матросы ели, Джек мерил шагами квартердек, как тысячу раз до этого: семнадцать вперёд, семнадцать назад, поворачиваясь на рым-болте, который он за время этих променадов отполировал башмаком до блеска.

Теперь, конечно, всё стало совершенно понятно: шутки, которые он слышал мельком, скрытые намёки на усталость мистера Оукса, на его потребность в укрепляющей диете и так далее. Джек прокручивал ситуацию в голове снова и снова; время от времени вспышки гнева мешали ему размышлять здраво, но когда он спустился вниз и приказал позвать молодого мичмана, то уже полностью овладел собой.

– Ну, мистер Оукс, – произнёс Джек. – Вам есть что сказать?

– Никак нет, сэр, – ответил Оукс, отвернувшись, потому что его лицо пошло пятнами. – Совсем ничего. Отдаю себя на вашу милость. Мы надеялись, точнее я надеялся, что вы увезёте нас подальше от того страшного места. Она там была очень несчастна.

– Значит ли это, что она отбывала там наказание?

– Да, сэр. Но я уверен, приговор был несправедливым.

– Тебе прекрасно известно, что я отказал десяткам, сотням других.

– И всё же вы взяли на борт Падина, сэр, – возразил Оукс и тут же всплеснул руками в безнадёжно-глупой попытке взять назад свои слова и откреститься от них.

– Убирайся, – приказал Джек. – Сегодня я не буду принимать никаких мер и решений, все-таки воскресенье. Но лучше собери свои вещи.

Когда тот ушёл, Джек позвонил, вызывая стюарда, и осведомился, закончился ли обед в кают-компании.

– Нет, сэр, – ответил Киллик. – Думаю, они даже ещё не перешли к пудингу.

– Тогда, когда они закончат – именно когда полностью закончат обедать – вызови ко мне капитана Пуллингса. Передай ему мои приветствия, и что я хочу его видеть.

Он тщательно просмотрел записи физических измерений, которые подготовил для Гумбольдта: температура морской воды и уровень солёности на разных глубинах, атмосферное давление, температура воздуха по сухому и влажному термометру. Джек обошёл больше половины земного шара, ведя эти наблюдения, и испытывал по этому поводу определённое удовлетворение. Через некоторое время он услышал шаги Пуллингса.

– Присаживайся, Том, – сказал он, махнув в сторону стула. – Я поговорил с Оуксом, и единственное объяснение, которое он мог предоставить, это то, что она была ужасно несчастна. А затем этот чёртов идиот припомнил мне Падина.

– Вы об этом не знали, сэр?

– Конечно, нет. А ты?

– Мне казалось, на корабле всем об этом известно, но уверенности у меня не было. И я не уточнял. У меня сложилось впечатление, что, ввиду деликатности ситуации, вы предпочли закрыть на неё глаза, или нам бы пришлось поднять вопрос о возвращении в Ботани-Бэй.

– Разве ты как первый лейтенант не должен был меня об этом уведомить?

– Вероятно, должен был, сэр. И если я повёл себя неправильно, то прошу прощения. На военном корабле Его Величества с вымпелом, где есть морская пехота и корабельная полиция со старшиной и капралами, меня бы неизбежно уведомили об этом официально, и я был бы обязан доложить вам. Но у нас здесь, без солдат и корабельной полиции, чтобы быть в чём-то уверенным, мне пришлось бы подслушивать у дверей. Нет, сэр, никто не хотел рассказывать ни мне, ни вам, чтобы вы оставались в неведении до тех пор, пока не станет слишком поздно, а следовательно, вас нельзя будет ни в чём обвинить, и вы могли бы плыть к острову Пасхи с чистой совестью.

– Ты считаешь, что теперь уже слишком поздно, так ведь?

– Жратва подана, сэр, если вам угодно, – сообщил Киллик из-за двери в столовую.

– Том, – сказал Джек. – Мы оставили эту мерзкую девку в канатном ящике по правому борту. Полагаю, Оукс носил ей еду, но она не может оставаться там вахту за вахтой: её нужно разместить на носу вместе с девочками, пока я не решу, что с ней делать.

Это было редкое воскресенье, когда капитан был настолько не в духе, что никого не пригласил к себе на ужин, редкое воскресенье, когда Мэтьюрин ужинал в кают-компании, а Обри роскошествовал в одиночестве; некоторые капитаны такое любили, но не он – ему нравилась компания офицеров и мичманов, а в особенности хирурга. Тем более что Стивена вряд ли можно было считать гостем, потому что они в течение многих лет жили в одной каюте, а до недавнего времени тот вообще был владельцем корабля. Можно было ожидать, что Мэтьюрин зайдет выпить кофе, но в итоге Джек не видел его до самого вечера, когда тот пришёл с лекарствами и клизмой: всё время до этого они с Мартином потратили на описание наиболее скоропортящихся образцов, собранных в буше, а также на письма жёнам.

– У меня для тебя весёленькая история, – воскликнул Джек. – Просто расчудесная история, право слово.

Одиночество и крепкий дневной сон только ухудшили настроение капитана. Цвет его лица Стивену тоже совсем не нравился.

– И что же произошло? – спросил он.

– Что произошло?! Да ничего, корабль превратили в публичный дом. Оукс привёл сюда девицу и прятал её в канатном ящике с самой Сиднейской бухты, и все знали об этом, а меня моя собственная команда выставила идиотом.

– Ах это? Это такая мелочь, друг мой. А что до делания из тебя дурака, то ничего подобного, наоборот, это выражение их симпатии, потому что люди не хотели, чтобы ты оказался в неловком положении.

– Ты знал, и ничего мне не рассказал?

– Конечно, нет. Я бы не смог рассказать своему другу Джеку, не уведомив тем самым капитана Обри, воплощение власти; а ты должен признать, что я никогда не был и не буду доносчиком.

– Всем известно, как я ненавижу женщин на борту. Они приносят несчастье, почище кошек и священников. Но даже безотносительно этого, если рассуждать разумно, присутствие на борту женщины никогда не приводило ни к чему хорошему – от них постоянные сложности, как ты сам мог убедиться на Хуан-Фернандесе. Она мерзкая шлюха, а он неблагодарное ничтожество.

– Ты её вообще видел?

– Видел мельком в канатном ящике сегодня утром после того, как вышел от тебя. А ты?

– Да, видел. Я зашёл к девочкам, спросить как дела и послушать, как они излагают катехизис, и с ними был какой-то мичман, молодой и незнакомый мне, очень симпатичный юноша. А потом я понял, что это на самом деле девушка, и предложил ей присесть. Мы обменялись парой фраз – её зовут Кларисса Харвилл, и говорила она с приличествующей скромностью. Она определённо воспитанна и образованна. Обычно таких называют девушками из хорошей семьи. Таких девушек не отправляют в Ботани-Бэй.

– Вздор. Вспомни Луизу Уоган.

Он покосился в сторону, будто увидел там Луизу, и вернулся к своей ярости.

– Бордель, – кричал он. – В следующий раз вся нижняя палуба будет заполнена непотребными бабами из Портсмута, или шлюха будет в каждой второй каюте! Дисциплина летит к чертям! Содом и Гоморра!

– Дорогой Джек, — сказал Стивен. – Если бы я не знал, что со мной говорит твоя печень, а не твоя голова или, упаси Боже, сердце, твой праведный гнев и серьёзность меня бы опечалили. И вообще, не тебе бросать в него камни, постыдись. Как ты сам когда-то поведал мне давным-давно, на море истории пересказываются бесконечно, как эхо, и всем на корабле прекрасно известно, что, когда тебе было лет примерно как Оуксу, тебя разжаловали и отправили на нижнюю палубу за то, что ты спрятал девчонку в той же самой части корабля. Неужели ты не видишь, что твоё нынешнее стремление быть святее Папы нелепо и крайне грубо?

– Ты можешь говорить, что хочешь, но я высажу их обоих на острове Норфолк.

– Ты не мог бы спустить штаны и наклониться, опершись на рундук? – попросил Стивен, прыснув клизмой в открытое кормовое окно.

Позже, будучи на позиции морального превосходства во всех смыслах, Стивен продолжил:

– Больше всего во всей этой истории меня удивляет то, как ошибочно ты истолковал чужой образ мыслей, но как хирург, я во многих отношениях ближе к команде, чем ты. Мне кажется, ты не понимаешь в достаточной мере разницу между военным кораблём и приватиром. Это гораздо более демократичное сообщество по характеру чувств и эмоций, поэтому необходимо согласие. Что бы ни гласил закон, ты являешься капитаном «Сюрприза» – капера «Сюрприз» – потому, что люди тебя уважают. Должность тут ни при чём: твой авторитет всецело зависит от их уважения и восхищения. Если ты прикажешь им оставить безусого юнца и девчушку на практически не обитаемом острове, в то время как я и Падин останемся на борту, ты потеряешь и то, и другое. Многие на борту поддерживают тебя и будут считать своим капитаном, прав ты или неправ, но морской пехоты у тебя нет, так что не думаю, что твои сторонники окажутся в большинстве в этом сообществе, с его преувеличенными понятиями о правде и справедливости. Можешь надеть бриджи.

– Будь ты проклят, Стивен Мэтьюрин.

– Сам иди к чёрту, Джек Обри. Проглоти эту микстуру за полчаса до отхода ко сну. Пилюли принимай только в случае бессонницы, но я сомневаюсь, что они понадобятся.