Кларисса Оукс

Глава третья

После этого совершенно великолепного мероприятия Кларисса Харвилл, или, правильнее, Оукс перестала привлекать особое внимание Стивена Мэтьюрина. Конечно, он видел её каждый погожий день – Сюприз шёл на северо-северо-восток, пока не достиг зоны экваториальных штилей, и на протяжении всех этих дней стояла прекрасная, радующая душу погода. Кларисса сидела на подветренной стороне квартердека, ближе к корме, дыша свежим воздухом; или иногда на баке девочки учили её играть в верёвочку, сплетая на пальцах «кошачью колыбель» – вдали от любой европейской кошки. Но хотя Стивен видел её, кланялся и даже разговаривал, в этот период времени он был в значительной степени поглощён своей разведывательной работой, а ещё более – попытками расшифровать письма Дианы и понять, что стоит за их немногочисленностью, краткостью и иногда непоследовательностью. Он очень сильно любил жену и был всецело готов с неменьшей привязанностью относиться к дочери, которую ещё не видел; и в то же время он не мог ничего понять о них из-за завесы слов.

Диана прежде не особо любила длинные письма, обычно ограничиваясь временем приезда и отъезда или именами приглашённых гостей, с краткими сообщениями о своём здоровье – «хорошо» или «получила трещину ребра, когда Непоседа упал на барьере в Дрейтоне». Но её записки и письма раньше были всегда предельно прямолинейными: в них не было недостатка действительного общения, как сейчас – всех этих заполнявших страницы списков лошадей, их родословных и характеристик, которые ничего ему не говорили. Очень мало о Бриджит, после краткого отчета о её рождении – «крайне неприятно, мучительно скучно, я рада, что закончилось» – только имена нянь, которыми она была недовольна, и такие слова: «Кажется, она глуповата. Не ожидай многого». В отличие от Софи Диана не нумеровала свои письма и не ставила дату, ограничиваясь днём недели, и хотя писем было не очень много, Стивен не смог распределить их в каком-то правдоподобном порядке; и часто вместо того, чтобы расшифровывать длинные сводки от сэра Джозефа Блейна, главы морской разведки, он обнаруживал, что раскладывает письма в разных последовательностях, отчего путаные фразы Дианы приобретали новые значения.

Тем не менее, кое-что было ясно: во-первых, она не особенно счастлива; во-вторых, они с Софи не сошлись во мнении по поводу развлечений, потому что Софи и её мать считали, что раз у обеих женщин мужья служат во флоте и сейчас находятся в море, им следует выходить в свет очень редко и точно не на сборища с танцами, а принимать у себя они должны ещё меньше – только членов семьи и самых близких друзей. И, наконец, Диана проводила большую часть времени не в Эшгроу-коттедж, а в Барэм-Даун, большом поместье, купленном ею для своих арабских скакунов, удалённом от цивилизации, с обширным пастбищем и высокими меловыми холмами, разъезжая туда-сюда в новой зелёной карете.

Он надеялся, что рождение ребёнка полностью изменит Диану. Не то чтобы эта надежда имела под собой основания, но, с другой стороны, он никогда не думал, что Диана окажется так равнодушна к материнству, как представлялось по её письмам, удивительно тревожившим его письмам. Вызывало беспокойство то, что в них говорилось, а ещё больше то, о чём умалчивалось; кроме того, ему было не по себе из-за поведения Джека. Обычно, когда приходили письма из дома, они их читали друг другу. Джек до сих пор так и делал, рассказывая Стивену о детях, саде и угодьях, но за одним исключением – почти ничего о Барэм-Дауне и собственно Диане, так что обмен перестал быть прежним — открытым и искренним.

Методично пробираясь сквозь письма Софи, Джек обнаружил, что её стойкое нежелание говорить о чём-либо неприятном постепенно ослабевало, а к тому времени, когда он дочитал последнее, выяснилось, что «ребёнок несколько странный», а Диана много пьёт. В письме подчёркивалось, что он не должен ничего говорить Стивену; что Софи может ошибаться насчёт Бриджит – младенцы часто выглядят странно, а потом становятся очаровательными – и что Диана может совершенно поменяться, когда Стивен снова окажется дома. В любом случае, бессмысленно и жестоко заставлять бедного старину Стивена страдать до конца плавания, поэтому Софи уверена, что Джек ничего ему не расскажет.

Это было плохо. Много лет назад между Джеком и его другом уже воздвигалась стена молчания, в том числе и по поводу Дианы — до того, как она вышла замуж за Стивена. Было и ещё кое-что: с самых первых дней их совместной службы Джеку никогда не приходилось скрывать от друга ничего касающегося флотских дел: разведка и боевые действия дополняли друг друга, и капитану Обри часто официально напрямую рекомендовали советоваться с доктором Мэтьюрином или обращаться к нему за помощью. Однако в этот раз о Стивене в приказах не было ни слова. Было это сознательным упущением или всего лишь следствием того, что их источником являлся Сидней, а не Уайтхолл? Второе больше походило на правду, потому что поводом для приказа послужили проблемы в Моаху, возникшие совсем недавно; но была некая вероятность, что в Сиднее по сведениям с Уайтхолла знали об отношении доктора Мэтьюрина к колонизации, насильственном «покровительстве» и управлении одной нацией другою не хуже, чем сам Джек, который нередко слышал, как Стивен говорил об «этом идиоте Колумбе, вечно лезшем не в свои дела», и «проклятом папе Борджиа», о «печально известном Александре», «этом негодяе Юлии Цезаре» и худшем из всех – «чудовище Бонапарте». Ему казалось, что теперь придётся или обидеть Стивена просьбой участвовать в чём-то весьма похожем на захват чужой территории, или задеть его очевидной отстранённостью. Возможно, со временем вожделённый компромисс найдется, но на данный момент положение вызывало беспокойство. И оно не было единственным источником забот Джека Обри. Не так давно он получил два наследства – первое после смерти отца, оно принесло ему крайне обременённое долгами поместье Вулхэмптон, а второе от очень пожилого кузена Эдварда Нортона, чьи гораздо более значительные владения включали округ Милпорт, который Джек представлял в парламенте (всего семнадцать избирателей, и все они являлись арендаторами кузена Эдварда). Эти наследства, а главным образом их землевладения, вынудили его следовать множеству юридических процедур, выплачивать долги и приносить присяги. Джек давно ожидал подобного и всегда говорил: «Слава Богу, есть мистер Уиверс, чтобы со всем этим разбираться». Мистер Уиверс был стряпчим из Дорчестера, поверенным его семьи, и он приглядывал за обоими поместьями ещё со времён, когда Джек был мичманом.

Но пока Джек был далеко в море – точнее, в Макасарском проливе – мистер Уиверс умер, а его преемник не придумал ничего лучше, чем послать Джеку груду документов, запросив указаний по десяткам или даже сотням таких дел как огораживание, права на разработку полезных ископаемых и спорное правопреемство на Парсли-Мидоус, которое последние двенадцать лет рассматривалось в суде лорда-канцлера – дел, в которых Джек ничего не понимал и которые сейчас пытался привести в порядок с помощью своего клерка мистера Адамса, несмотря на постоянно выплывающие несоответствия, а также отсутствие документов, расписок и счетов.

– По крайней мере, – сказал он, заходя в каюту к Стивену с листом бумаги, – у меня есть подробности по распределению приходов, о которых я тебе рассказывал недавно. Скажи мне, Мартин подходящий человек?

– Подходящий для чего?

– Просто подходящий. Два прихода, если их можно так называть, свободны, и в этом письме сказано, что я должен предложить подходящего человека.

– Если речь о должности приходского священника, то нет никого более подходящего, соответствующего и достойного, чем Мартин, потому что он англиканский пастор.

– Разве это делает его подходящим? Я не знал. В общем, тут сведения о тех, что достались мне по завещанию: свободны Фенни Хоркелл и Ап Хеллионс, туда давно следовало назначить пастора, но так как я нахожусь на действительной службе, епископу придётся подождать моего ответа. Оба принадлежат к одной епархии, хотя расположены далеко друг от друга. Боюсь, их вряд ли можно назвать лакомыми кусочками, хотя в Фенни Хоркелл есть славный домик, построенный богатым пастором сорок лет назад для рыбалки, которая, как я знаю, Мартину нравится. При нём шестьдесят акров церковной земли, убогая заболоченная пустошь, но через неё с одного конца в другой протекает Тест; десятина составляет всего 47 фунтов 15 шиллингов, хотя там 356 прихожан. Другой, Ап Хеллионс, получше, он приносит 160 фунтов в год, там 36 акров земли – прекрасные пшеничные поля с огромным количеством зайцев – и всего 137 душ, нуждающихся в окормлении. Если они заинтересуют Мартина, то в Хеллионсе, где ужасно скучно, он мог бы оставить викария, как это делал другой священник.

Так как Стивен молчал, Джек продолжил:

– Полагаю, тебя не затруднит сообщить это ему? Я чувствую себя немного неловко по поводу такого предложения, потому его можно воспринять как милость, а на самом деле оно жалкое, и ещё там чудовищный подоходный налог. Возможно, он предпочтёт дождаться прихода в Ярелле, где доход в три раза больше. Там заправляет преподобный мистер Цицерон Рэббетс из Бата, весьма престарелый джентльмен, ему далеко за семьдесят.

– Соберись с духом, брат, и расскажи ему всё сам; покажи бумаги и попроси хорошенько обдумать этот вопрос.

– Хорошо, – ответил Джек с неохотой и покинул каюту; и как только дверь за ним закрылась, Стивен вернулся к своему письму, одному из тех отрывочных писем из плаваний, которые моряки часто пишут, находясь за пять тысяч и более миль от ближайшего почтового отделения. К этому моменту он в некоторой степени успокоил себя мыслью, что Софи принадлежит к тихому, благоразумному миру провинциалов среднего класса, которые всегда осуждали жизнь Дианы; и сама Софи никогда не любила лошадей, потому что они опасные, вонючие и непредсказуемые животные, и вино тоже не любила: летом пила настойку из цветов чёрной бузины, а зимой – из её ягод. Конечно, при гостях это было неуместно, но, когда речь шла о кларете, она считала, что одного бокала для женщины достаточно; Диана же презирала такое мнение. На самом деле удивительно было наблюдать, как сильно прежнее влияние миссис Уильямс до сих пор было заметно в её дочери, которой совсем не нравилась активная светская жизнь кузины, её охота на лис или поездки в новом зелёном экипаже с четвёркой лошадей и с одним слугой на козлах. Какое-то время Стивен размышлял о том, что благодаря необычному взаимному проникновению разных сословий английского общества две близкие кузины оказались в совершенно не похожих культурных слоях, и это положение вещей неизбежно должно было вызвать разногласия, даже если бы Диана была любящей матерью, а она ею совершенно очевидно не была — и разногласия возникли, что, естественно, привело даже такую кроткую женщину как Софи к неадекватной оценке, которая не была ложью от начала до конца, но была преимущественно неправильной.

Он обмакнул перо и продолжил писать: «Кажется, в короткой записке, которую я только и успел черкнуть до того, как «Эклер» покинул нас, я рассказал тебе, как обнаружил, что утконос (нежный, робкий, безобидный пушистый зверек, лишенный зубов) обладает неожиданными средствами защиты – шпорами, необыкновенно похожими на змеиные клыки и аналогично впрыскивающими яд, и как я выжил после этого открытия. Я также упоминал – возможно, слишком шутливо – о том, как дорогой Джек впервые осознал свой возраст; но вряд ли описывал тебе нового члена команды нашего корабля – юную особу, которую один из мичманов провёл на борт, переодев мальчиком, и прятал, как мы говорим, под палубой, до тех пор пока не стало слишком поздно для того, чтобы Джек мог повернуть назад и доставить её властям этой печально знаменитой каторги, что он и сделал бы из чувства долга, не останься Новый Южный Уэльс так далеко позади. Бедный Джек сперва рвал и метал, бледный от ярости, всё повторял, что их необходимо высадить на необитаемом острове. Чтобы сохранить лицо, на следующий день он сделал вид, что собирается исполнить жестокий приговор, и люди совершенно серьёзно притворились, что изучают прибрежную полосу на той стороне острова, где прибой сильнее всего, и доложили, что из-за волн высадиться невозможно. Он был взбешен из-за девчонки – терпеть не может женщин на борту, от них только проблемы и несчастья, они способны тратить пресную воду на стирку своей одежды – но она оказалась вполне милой, скромной и воспитанной, вовсе не шлюхой, как можно было ожидать, и сейчас он смирился с её присутствием. Натаниэль Мартин сочетал пару браком в капитанской каюте, и мисс Кларисса Харвилл стала миссис Оукс; мистер Оукс (хотя его в конце концов уволят) был возвращён на место своё[2] во всех смыслах, а его жена, благодаря этой церемонии, на законных основаниях обрела гражданскую свободу, а также право находиться на квартердеке. Дорогая, я так бестактно и неуместно называю их имена, потому что это едва ли призрак настоящего письма: почти наверняка я его не допишу и не отправлю; но мне нравится беседовать с тобой, пусть даже только в мыслях и на бумаге. Так она и сидит на квартердеке под навесом, когда погода хорошая, то есть почти всегда, а иногда, как мне говорили, и тёплыми ночами, когда её муж на вахте. Я плохо её знаю, потому что моя собственная работа отнимает много времени, но я уже заметил, что в ней как будто две женщины. В этом нет ничего необычного, скажешь ты, но я никогда не наблюдал подобного в такой степени. Обычно она жаждет одобрения и готова угождать; весь её вид и вежливый наклон головы выражают предупредительность; она умеет слушать и никогда не перебивает. Все офицеры относятся к ней с должным уважением, но им, как и мне, хочется узнать, как эта юная дама оказалась в Ботани-Бэй. От её мужа они смогли узнать только то, что знает он сам, а именно: в доме за пределами Сиднея, где он был с визитом, она учила детей французскому, музыке и пользованию глобусом. Эти сведения их, конечно, не удовлетворили, и иногда они пытаются выудить побольше. Когда такое случается, предупредительность (я уверен, что абсолютно искренняя) исчезает, и появляется вторая женщина. Как-то раз, к моему удивлению, Джек несколько перестарался, расспрашивая её о плавании в Австралию – видела ли она дрейфующие льды к югу от мыса Доброй Надежды? – и вместо Клариссы Оукс появилась Медея. Она всего лишь произнесла: «Сэр, я вам очень многим обязана и бесконечно благодарна; но это было очень тяжёлое для меня время, простите, что я не хочу об этом вспоминать». Взгляд её был намного красноречивее, так что он сразу ретировался. А вот когда чем-то подобным поинтересовался Дэвидж, то ему было сказано, что на подобные бесцеремонные вопросы она обычно отвечает – не помню точно, но слова «вульгарное любопытство» там присутствовали. Думаю, после этого её не беспокоили расспросами.»

Фрегат шёл курсом ост-норд-ост, едва делая сто миль в сутки, несмотря на неотрывное и пристальное внимание к его многочисленным парусам; но в одно из воскресений сразу после церковной службы пассаты южного полушария вернулись к исполнению своих обязанностей, и, хотя бом-брамсели и трюмсели были убраны, «Сюрприз» буквально ожил, чего с ним не было с момента выхода из Сиднейской бухты. Палуба накренилась, и левая скула корабля ушла далеко вниз, врезаясь в волны и взбивая их в белую пену. Тон звучания такелажа – особенный для разных штагов, вант, фордунов и всех прочих снастей – всё нарастал и нарастал, и к первой собачьей вахте все эти звуки слились в один; усиленный корпусом, он достиг той триумфальной высоты, которую Стивен определил как соответствующую десяти узлам. Ветер, дувший под чисто-голубым с белыми вкраплениями небом, принёс с собой не только облака летящих брызг, но и необыкновенную свежесть. Когда пробило две склянки, бросили лаг, и к своему вящему удовлетворению Стивен услышал доклад Оукса:

– Десять узлов и один фатом, с вашего позволения, сэр.

Все испытывали похожее чувство. Всем матросам нравилось, когда корабль идёт быстро, настойчиво продвигаясь вперёд, вода громко бурлит за бортом, а волна от носа к миделю уходит вниз настолько, что обнажается медь. Для танцев на форкастеле погода была не самая подходящая, но все стояли вдоль наветренных поручней, улыбаясь, и выглядели довольными.

Кларисса Оукс разделяла радость команды «Сюрприза». Её навес давно убрали, но она продолжала сидеть на корме на стуле, привязанном к гакаборту; её волосы, за исключением некоторых растрепавшихся прядей, были убраны под платок, а лицо, обычно бледное, разрумянилось. В кои-то веки она осталась одна, и Стивен подошёл спросить, как у неё дела.

– Очень хорошо, спасибо, сэр, – ответила она и продолжила:

– Я рада, что вы пришли. Я было уже собиралась отправить вам записку с просьбой о консультации. Но, возможно, женские недомогания не входят в круг деятельности корабельного хирурга?

– Естественно, мне редко приходится иметь с ними дело. Но я всё же врач общей практики, и в силу этого всеведущ. Буду рад вам услужить, когда у вас будет время – например, сейчас, если вам удобно – пока светло, а у меня есть время до вечернего обхода. Может, ваш муж захочет присутствовать?

– О нет, — возразила она, вставая. – Пойдёмте?

Проходя мимо нактоуза, она обратилась к мужу:

– Билли, доктор столь любезен, что примет меня сейчас.

– Вы очень добры, – ответил Оукс, благодарно улыбаясь Стивену.

– Что касается места, – рассуждал Стивен, спускаясь по трапу. — Лазарет, очевидно, исключается; в силу же особенностей женских заболеваний в вашей каюте вряд ли будет достаточно света, а пользоваться фонарями в такую жару крайне неприятно. Многое говорит в пользу моей каюты, но там нет уединения: любое произнесённое слово может быть услышано на палубе. Я сомневаюсь, что кто-то из команды будет умышленно нас подслушивать, но дело в том, что меньше чем в ярде от светового люка стоит рулевой, а то и двое, и их старшина, и это если считать только матросов.

– Может, будем говорить по-французски? – предложила Кларисса. – Я им владею достаточно свободно.

– Прекрасно, – ответил Стивен, пропуская её в каюту и запирая дверь, чтобы их не побеспокоили.

– Кстати, – её рука замерла на застёжке платья. – Правда ли, что в море врачи тоже ни с кем не обсуждают своих пациентов, или это не так?

– Это верно для офицеров и их жён; но если дело касается матросов, есть болезни, которые должны быть записаны в журнале. Но когда я консультирую кого-то лично, я никому об этом не рассказываю, даже своему помощнику или другому специалисту, без согласия на то пациента. И мистер Мартин тоже.

– Какое облегчение, – произнесла миссис Оукс, и, когда она выскользнула из платья, Стивен заметил, что она обзавелась панталонами из парусины номер десять, настолько выветренной и выбеленной солнцем, что она стала мягкой, как батист – несомненно, подарок парусного мастера, который распоряжался подобными излишками на своё усмотрение. Кларисса пользовалась большой симпатией матросов, которые провожали её обожающими взглядами.

В конце осмотра он сказал:

– Думаю, я могу утверждать почти наверняка, что ваше предположение о беременности совершенно ошибочно. И должен добавить, что вероятность чего-либо подобного крайне невелика.

– Какое облегчение! – опять воскликнула миссис Оукс, но с гораздо большим жаром. – Мистер Редферн говорил мне об этом, но он всего лишь хирург, и я рада, что его слова подтвердил более авторитетный врач. Не могу вам описать, как ужасно находиться в подвешенном состоянии. В любом случае, детей я терпеть не могу.

– Вообще всех?

– Конечно, среди них бывают чудесные маленькие создания, такие симпатичные и милые, но я предпочту держать дома стаю павианов, нежели обычного ребёнка любого пола.

– Да, дружелюбных павианов мало. Я пришлю вам лекарство, которое надо принимать ежедневно перед сном, а в следующем месяце опять приходите ко мне на осмотр.

Разговор вёлся по-французски, на котором оба говорили свободно — Кларисса с лёгким английским акцентом, а Стивен с певучим южным произношением – но как только они закончили и пациентка ушла, заявился Мартин. Даже если бы он специально постарался, то вряд ли смог бы предоставить лучшее подтверждение тому, что на военном корабле очень мало мест, где можно поговорить наедине. Поэтому, желая обсудить нечто личное со своим другом перед вечерним обходом, Мартин сказал на латыни, что предложил бы забраться на крюйс-марс – tertii in tabulatum mali[3], не будь ветер таким сильным – nodi decem[4], поэтому он боится подниматься туда, опять же у него бумаги, которые могут разлететься.

Мартин говорил непринуждённо, но Стивену было очевидно, что он сильно взволнован.

– Капитан Обри только что великодушно предложил мне два прихода из доставшихся ему в наследство. Я знаю, что он разговаривал с вами об этом; на случай, если вы забыли подробности, я всё принёс.

Он передал бумаги Стивену.

– Как он сам отметил, с мирской точки зрения ни один из них не является завидным, но предположил, что если их объединить, а за меньшим будет приглядывать викарий, то получится вполне удовлетворительно. Кроме того, он добавил, что, возможно, я предпочту дождаться Ярелла, чей нынешний священник — немощный старик глубоко за семьдесят, и живёт в Бате. Вот здесь написано про Ярелл. И наконец, он в самой любезной манере предложил мне обдумывать это столько, сколько мне угодно. Чем я и занимался всё это время, но до сих пор ничего не решил. Вначале я пришёл в восторг от идеи с Яреллом, который со временем позволит мне должным образом выполнить мои семейные обязанности, а также даст возможность посвятить ещё несколько лет восхитительным скитаниям по морям. Должен признать, что Фенни Хоркелл, через который на протяжении полумили протекает Тест, очень соблазнителен; но так как я категорически против пасторства без проживания, я бы никак не смог одновременно заниматься удалённым Ап Хеллионсом, а без него Фенни едва ли может содержать пастора. Большой прицерковный дом был построен сорок лет назад человеком со значительными личными средствами.

– Il faut que le pretre vive de I'autel – священник живет за счёт алтаря, говорят французы, – прокомментировал Стивен, думая о том, каким был Мартин, когда они только познакомились. Тот Мартин светился бы от счастья от перспективы получить любой приход, даже в разы более скромный, чем Ап Хеллионс или даже Фенни; но, правда, он тогда не был женат.

– Совершенно верно, – ответил Мартин. – Мысль о Ярелле наполняла меня счастьем, но внезапно я осознал, что, хотя изначально капитан Обри, несомненно, желал мне добра, и я признателен ему за это, но, возможно, он также хотел навсегда отправить меня на берег, избавиться от меня посредством назначения в приход. Как вы знаете, я с некоторых пор отдаю себе отчёт, что капитану не по душе моё присутствие, увы, а в кают-компании я осознал, что значит быть запертым на многие месяцы с человеком, которого не выносишь, и видеть его каждый день в течение неопределённого периода времени. Поэтому мне кажется, я должен выбрать Ап Хеллионс и, когда наше плаванье окончится, уехать как можно скорее. Вы не согласны? Я должен был сказать раньше – мне показалось, что Ярелл был упомянут мельком, как запоздалая мысль.

– Согласен ли я? Вовсе нет. Ваши предпосылки ошибочны, поэтому выводы неизбежно тоже. Выбор Ярелла не подарит вам ещё несколько лет плаваний, подобных нынешнему, где такая благодать для естествоиспытателя, потому что, когда с Божьим благословением мы достигнем дома, «Сюрприз» поставят на прикол, а капитан Обри будет обречен на обычную службу на каком-нибудь линейном корабле в составе блокадного флота или в качестве командора эскадры: никаких больше беззаботных скитаний, никаких больше дальних чужеземных берегов и неизвестных земель. Во-вторых, капитан Обри не относится к вам неприязненно: тот факт, что вы священнослужитель, определённо накладывает на него некоторые ограничения, но неприязни он к вам не испытывает. В-третьих, вы ошибаетесь, считая, что Ярелл был упомянут как бы ненароком. Он рассказал мне о нём в первую очередь; это была его главная мысль, и я ни на секунду не могу представить, чтобы при том расположении, какое он испытывает к вам и миссис Мартин, он бы не предложил вам этот приход, когда тот освободится, разве что какое-либо из правил вашей церкви не позволило этого. Ну пóлно. Не стоит заострять внимание на этих аспектах, поразмыслите ещё раз основательно, и прошу вас, не думайте, как многие добрые люди, будто то, что желанно — предосудительно. – «Кларисса Харвилл желанна», – мельком подумал он про себя, но вслух самым непринуждённым тоном произнёс:

– Видел, что вы сделали закладки в книге Астрюка “De Lue Venerea”[5].

– Да, – ответил Мартин, который тоже давал частные консультации; некоторые моряки (в данном случае боцман) стыдились идти к Стивену. – У меня тут случай, который ставит меня в тупик. Хантер утверждает, что два заболевания, по сути, одинаковы, и оба вызваны одним и тем же вирусом. Астрюк это отрицает. А у меня симптомы, которые не подходят ни к одному.

Какое-то время они поговорили о сложности постановки диагноза на ранней стадии, а когда стали готовиться к вечернему обходу, Стивен заметил:

– Но с давней остаточной инфекцией иногда даже сложнее, особенно у женщин; например, бели вводили в заблуждение и самых выдающихся врачей. Мы барахтаемся в неведении. Если эти заболевания не совсем типичны, не выражены резко и очевидно, их сложно обнаружить, но даже выявив их, мы по-прежнему мало что можем реально сделать. Кроме общей медицинской помощи, наше единственное действенное средство – ртуть в разных формах, но иногда такое лекарство хуже болезни. Действуйте, но имейте в виду, к каким результатам может привести хлористая ртуть в самоуверенных и неумелых руках.

В четверг была годовщина спуска фрегата на воду, и капитан сам нёс послеполуденную вахту. Поэтому все офицеры кают-компании обедали вместе, и Стивен, который уже давно к ним не присоединялся, занял своё обычное место, а Падин расположился за его спиной. Место и лица были знакомыми, а вот атмосфера – нет, и почти сразу Стивен понял, что именно имел в виду Мартин, говоря о том, как неприятно быть запертым на корабле с человеком, которого не выносишь. Уэст и Дэвидж явно не ладили. Том Пуллингс во главе стола, Адамс как старейший из присутствующих и по возрасту, и по выслуге – на казначейском месте в его противоположном конце, и Мартин, сидящий напротив Стивена, делали всё возможное, чтобы снять напряжение, а оба лейтенанта были достаточно хорошо воспитаны, чтобы держаться в рамках приличия. Но праздничное застолье не удалось, и в какой-то момент Стивен осознал, что произносит слова: «Как я понимаю, наш путь по океану пройдет близ Фиджи. Я возлагаю на эти острова большие надежды» – обращаясь к совершенно безразличной аудитории.

– Ну конечно, – воскликнул Мартин, собравшись с мыслями после минутной паузы. – Оуэн, который провёл там некоторое время, рассказывал, что у них есть великий бог по имени Денгей, имеющий форму змея с брюхом как большая бочка, но так как он уделяет людям мало внимания, они обычно молятся более мелким местным божкам – кажется, со множеством человеческих жертвоприношений.

– Они чертовски жестоки, – сказал Адамс. — Это худшие из каннибалов Южных морей, они разбивают головы своим больным и старикам. А когда спускают на воду тяжёлые каноэ, то используют связанных по рукам и ногам людей в качестве катков. Но надо признать, что суда, которые они строят, в своём роде хороши, и сами они неплохие моряки.

– Человек может быть неплохим моряком и в то же время конченым идиотом, — проворчал Дэвидж.

– Значит, и они тоже каннибалы, – сказал Стивен. – Я читал, что на их главном острове растет Solanum anthropophagorum, с которым они готовят своё любимое мясо, чтобы оно стало нежней на вкус. Жду не дождусь, когда увижу Фиджи.

Хотя обедал Стивен в кают-компании, ужинал он в каюте капитана. Оба ели матросское рагу с завидным аппетитом.

– Я оставил их спорить о том, чем они будут угощать чету Оуксов, когда пригласят их на обед, – рассказывал он. – Мартин уверен, что на Фиджи наверняка должны быть свиньи; как ему известно, миссис Оукс любит жареную свинину, но моряки в один голос сказали, что, вероятно, ветер не занесёт нас так далеко. Это правда, брат?

– Боюсь, что да. К двадцати градусам южной широты пассаты часто ослабевают, уже сейчас ветер не так устойчив. Было большим упущением с их стороны не позвать чету Оуксов раньше: если бы они это сделали до того, как сдохли овцы, не было бы никаких разговоров о дурацких свиньях с Фиджи.

– Это было какое-то странное и внезапное поветрие, честное слово. Но скажи, Джек, неужели я так и не увижу Фиджи? Они же лежат прямо по курсу.

– Стивен, – ответил Джек. – Ты же знаешь, я не могу отдавать приказы ветру, но обещаю, что сделаю для тебя всё возможное. Не дай душе пойти ко дну – налей себе ещё одну.

К этому времени они уже пили кофе, а вслед за тем, взяв по бокалу бренди, достали свои партитуры и пюпитры, тщательно расставили светильники, настроили инструменты и лихо сыграли струнный квинтет до мажор Боккерини, а затем концерт Корелли, который знали настолько хорошо, что не нуждались в нотах.

Склянки пробили несколько раз, а они всё играли, наслаждаясь музыкой, пока после смены вахты Джек не сказал, отложив смычок:

– Это было восхитительно. Ты заметил, как я играл на двух струнах в конце?

– Конечно, заметил. Тартини не исполнил бы лучше. Но теперь, похоже, мне пора на боковую. Я буквально засыпаю.

Стивен Мэтьюрин сон ценил и вожделел его, хотя после отказа от лауданума это нередко было тщетно; Джек Обри ценил сон не более, чем воздух, которым дышит, потому что засыпал мгновенно. Не успела его койка качнуться и трёх раз, как он уже утратил связь с реальностью. Стивену качание гамака сперва показалось многообещающим; стихи, которые он твердил про себя, начали повторяться, становясь всё более бессвязными, и сознание уже едва теплилось в нём, когда из соседней каюты донесся до боли знакомый низкий и мощный бессовестный храп, прерывавшийся только в моменты достижения совсем уж дикой кульминации. Стивен засунул восковые шарики поглубже в уши, но это не помогло; и тройной слой не заглушил бы этот рокот, и в любом случае ярость плохо уживалась c приятным оцепенением. Обычно в таких случаях (довольно частых) Стивен отправлялся в свою штатную докторскую каюту, но сегодня он испытывал неприязнь к кают-компании; а так как уснуть до средней вахты теперь не представлялось возможным, он надел рубашку и бриджи и поднялся на палубу.

Ночь была тёмной; луна зашла, и, хотя между высоких облаков блестела россыпь звёзд, включая огромный Юпитер, самым ярким оказался свет из нактоуза. Тёплый ветер по-прежнему дул с раковины фрегата; даже значительно ослабевший, он по-прежнему нёс их к островам Фиджи, так что корабль следовал в этом направлении с лёгкой бортовой и килевой качкой, делая около пяти узлов. Стивен двинулся к корме ещё до того, как его глаза привыкли к темноте, и практически сразу споткнулся о бухту троса.

– Позвольте вашу руку, сэр? – послышался голос невидимого Оукса, который помог Стивену обрести равновесие, умоляя быть «осторожнее, тут этот чёртов комель-блок», и проводил к его обычному посту у гакаборта, воскликнув:

– Кларисса, я привёл тебе компанию.

– Какая радость, – ответила та. – Билли, прошу, принеси доктору стул.

Обычно Стивен приходил к гакаборту, чтобы, оперевшись на него, либо разглядывать птиц, следующих за кораблём, особенно в высоких южных широтах, либо медитировать, зачарованно уставившись на кильватерный след; крайне редко он сидел там лицом вперёд, поэтому вид огромных белеющих марселей, уходящих ввысь в ночное небо, на несколько минут полностью его поглотил.

Корабль поднимался и опускался на волнах, голоса тихо переговаривающихся матросов за срезом квартердека долетали до кормы, а особо внимательный мог даже услышать, как храпит во сне капитан Обри.

– Доктор Мэтьюрин, – заговорила Кларисса. – Надеюсь, когда я столь несдержанно высказалась о детях в понедельник, вам не показалось, что я хоть в малейшей степени намекаю на Сару и Эмили? Они очень, очень хорошие девочки, и я очень их люблю.

– Господи, нет, – ответил Стивен. – Я бы никогда не подумал, что вы можете проявить к ним неуважение. Я не особый апологет детей в целом, но дай Бог, чтобы моя собственная дочь – а у меня есть дочь, мэм – выросла такой же доброй, любящей, умной и смелой, как эти девочки.

– Уверена, что она будет именно такой, – ответила Кларисса. – Я имела в виду детей, которых не воспитали правильно. Если дети предоставлены сами себе, или их балуют родители – по небрежности или от безумной любви – они становятся грубыми неотёсанными дикарями. Шумные, эгоистичные, жестокие, холодные, ревнивые, постоянно требующие внимания, пустоголовые, вечно болтающие, а если не хватает слов – орущие, и от ежедневного крика их голоса становятся всё чудовищней; хуже компании не придумать. Но что по мне даже хуже невоспитанного ребёнка — так это жеманный ребёнок, неуклюжая тупица семи или восьми лет, которая с упоением прыгает и размахивает руками перед собой, изображая белочку или зайчика, и болтает писклявым голоском. Все дети, которых я видела в Новом Южном Уэльсе, были отвратительными дикарями.

По мере их медленного продвижения к Фиджи при спадающем ветре таких ночных разговоров было несколько, потому что Стивен чем дальше, тем больше избегал кают-компании, где как будто распространялась враждебность. Но мало какие из них были столь же острыми, как первый. Обычно миссис Оукс как могла была любезна и старалась угодить, соглашаясь с высказанной точкой зрения и всячески поддерживая её. Временами это приводило к неловким ситуациям, когда оказывалось, что она целиком и полностью разделяет мнение обеих сторон в споре по поводу относительных достоинств классической и романтической музыки, поэзии, архитектуры, живописи между Стивеном и Дэвиджем — тот, как и другие офицеры, часто к ней подходил, и иногда даже раньше доктора.

И всё же бывали моменты, когда Стивен оказывался с ней наедине, и она общалась в своей прежней манере. По какому-то поводу, который Стивен уже не помнил, он упомянул, что не любит, когда ему задают вопросы: вопрос и ответ не являются цивилизованной формой общения, сказал он.

– Полностью согласна, – воскликнула она. – Каторжники, несомненно, более чувствительны к этой теме, но я и безотносительно этого всегда считала бесконечные допросы ужасными: даже случайные знакомые ожидают, что ты будешь перед ними отчитываться.

– Это крайне невоспитанно, но происходит сплошь и рядом, и крайне трудно от этого уклониться вежливо и никого не оскорбляя. – Стивен как никто знал, о чём говорил; для него, как для агента разведки, даже самый праздный вопрос нёс в себе риск запустить смертельную цепочку подозрений — причём в любом случае, ответил он на него или нет.

– Всегда терпеть этого не могла, — сказала Кларисса после паузы, во время которой пробили шесть склянок, и по всему кораблю вахтенные доложили, что всё в порядке. – Ещё в юности я пришла к выводу, что бесцеремонные вопросы, возникающие из желания поболтать или пошлого любопытства, не заслуживают честных ответов, поэтому я говорила первое, что приходило мне в голову. Не передать, как сложно, сохраняя спокойствие, подолгу поддерживать ложь, если она вдруг приобрела какое-то значение, или потому что вы связали себя ею. Вы попадаете из одной сложной ситуации в другую, пытаясь вспомнить, что сказали раньше; это как со всех ног бежать по крыше – ужасно выматывает. Поэтому сейчас я просто говорю, что не хотела бы обсуждать какие-то темы. Что это за монотонный повторяющийся шум? Неужели откачивают воду из трюма среди ночи?

– Мой ответ может быть расценён как мятеж, но по секрету я вам скажу, что это, увы, капитан Обри.

– Боже. А можно его перевернуть? Он, должно быть, спит на спине.

– Он всегда спит на спине. Его койка устроена так, что он не может лежать как-либо иначе. Бессчётное количество раз я умолял его распорядиться, чтобы койку сделали подлиннее, пошире и поглубже, но он размеренно, как часы, отвечает, что спал в этой койке и пока был мальчиком, и когда стал мужчиной, и что ему нравится то, к чему он привык. Я безуспешно объяснял ему, что с годами он стал выше, шире и даже грузнее — ведь начал же он со временем носить сапоги и белье большего размера.

Стивен вздохнул и замолчал; это долгое дружеское молчание их как будто объединяло.

Издалека спереди послышался голос Дэвиджа – он нёс вахту.

– Эй, мистер Оукс, заскочите на фор-марс с парой матросов и проверьте талрепы с наветренной стороны.

Когда те полезли наверх, Дэвидж отвернулся на минуту, чтобы сделать запись в бортовом журнале, а затем прошёл прямо на корму.

– Вы всё ещё здесь, доктор? – воскликнул он. – Вы когда-нибудь пойдёте спать?

Это было сказано тоном, который Стивен никогда не слышал от Дэвиджа, ни пьяного, ни трезвого. Он не ответил, но миссис Оукс возмутилась:

– Как вам не стыдно, Дэвидж. Доктор, будьте добры, помогите мне спуститься. Я иду к себе в каюту.

На сходном трапе они встретились с капитаном Обри, который спешил на палубу, чтобы проверить, что не так на фор-марсе, потому что первые же рывки выбираемого талрепа вторглись в его сон; а вот оглушительная чистка палубы песчаником несколько часов спустя никак его не потревожила, он слегка похрапывал и улыбался, как будто видел во сне что-то особенно приятное.

Теперь, когда трюмные клапаны были оставлены в покое, их далёкий повелитель спал по утрам в своё удовольствие, чтобы восстановиться после бесчисленных ночных часов на палубе. Хотя он не нёс какую-то определённую вахту, про такого капитана как Джек Обри можно было сказать, что он нёс их все, особенно в ненастную погоду, всегда заранее готовый к тому, чтобы противостоять ураганам, подветренным берегам и неотмеченным на карте рифам, которые, как показывал весь его прошлый опыт, наверняка их ожидали.

Он спал, и его сон не нарушали обычные повседневные звуки, которые сопровождали настойчивое, неторопливое, спокойное и лишённое приключений продвижение корабля в направлении архипелага Тонга. Он вставал для утреннего купания, только когда солнце оказывалось заметно выше горизонта, и иногда даже пропускал первый завтрак. В эти дни он спал много, часто растянувшись после обеда на рундуке у кормовых окон или в своей койке, где проводил большую часть ночи; и ему снились сны. Многие были эротическими, некоторые в особенности, потому что Новый Южный Уэльс оставил его до крайности неудовлетворённым, а ещё он обнаружил, что Кларисса вошла не только в его сны, чему он не мог препятствовать, но и до неподобающей степени в мысли, когда он бодрствовал, и с этим можно и нужно было что-то сделать. Он был твёрдым моралистом не более, чем большинство полнокровных сангвиников его возраста и рода занятий, но тут дело было не в нравственности: оно касалось дисциплины и надлежащего управления военным кораблём. Ни один капитан не сможет сохранить свой авторитет, наставив рога подчиненному.

Джек прекрасно об этом знал; ему случалось видеть, как иное поведение пагубно сказывалось на всей команде корабля, этом сложном, тщательно сбалансированном сообществе. И как бы то ни было, он из принципиальных соображений считал жён моряков неприкосновенными, за исключением тех редких случаев, когда женщина однозначно давала понять, что не хочет считаться таковой; но миссис Оукс определённо никогда не делала ничего подобного. От этого она становилась неприкосновенной вдвойне, так что даже думать о ней в плотском смысле было нельзя, и всё же снова и снова ему на ум приходили распутные образы, слова и жесты, не говоря уже о гораздо более непристойных снах.

Поэтому он старался избегать квартердека, когда она сидела там у гакаборта, иногда неумело плетя кружево, но по большей части разговаривая с офицерами, которые заходили на корму спросить, как у неё дела. Так что он пропустил развитие некоторых событий, а именно начало сближения миссис Оукс с Пуллингсом и Уэстом. Оба они были изрядно обезображены – у Пуллингса огромный шрам через всё лицо от сабельного удара, а у Уэста не было носа – он отморозил его к югу от мыса Горн. Они были очень робки, когда дело касалось женщин, и на протяжении сотен миль произносили только «Добрый день, мэм» и «Тепло сегодня, правда?», и то когда не могли этого избежать; но её открытое, искреннее дружелюбие и скромность воодушевили их, так что со временем они начали присоединяться к доктору Мэтьюрину, который теперь часто сидел с ней, высматривая желтоклювого альбатроса (по сообщениям, он должен был быть в этих широтах), потому что завершил свою утомительную расшифровку, а в лазарете наступило затишье, обычное для хорошей погоды со спокойным морем, благо все обычные источники инфекций остались далеко позади.

Само собой разумеется, что Джек также пропустил и разговор Стивена с Дэвиджем на следующий день после того, как тот отправил Оукса на фор-марс. В то утро Стивен завтракал не в капитанской каюте, и Киллик удовлетворённо кивнул, услышав, что еду нужно подать в кают-компанию. Оба рулевых и их старшина слышали каждое слово, так что об этом сразу стало известно всем на корабле.

Уэст всё ещё спал после средней вахты, но все остальные офицеры были на месте, когда Стивен вошёл и произнёс: «Доброе утро, джентльмены».

– Доброе утро, доктор, – ответили они.

Стивен налил себе чашку того, что в кают-компании считалось кофе, и продолжил:

– Мистер Дэвидж, как так вышло, что вы заговорили со мной вчера ночью настолько дерзко, что спросили, пойду ли я наконец спать?

– Ну, сэр, – сказал Дэавидж, покраснев. – Прошу прощения, вы, должно быть, неправильно поняли. Я просто пошутил, для оживления. Но вижу, что неудачно. Сожалею. Я готов дать вам любое удовлетворение по вашему выбору, когда мы окажемся на берегу.

– Не стоит, не стоит. Я просто хочу удостовериться, что, когда вы в следующий раз увидите, как мы с миссис Оукс беседуем на корме, то позволите мне закончить фразу. Вдруг я вот-вот скажу что-нибудь остроумное.

Задолго до того, как корабль оказался в точке измерения высоты полуденного солнца, почти вся команда знала, что доктор жёстко отчитал мистера Дэвиджа за грубые речи во время первой вахты прошлой ночью; протащил его туда-обратно по кают-компании, избивая своей тростью с золотым набалдашником, так что тот плакал кровавыми слезами. В тот момент Джеку было прекрасно известно, что вскоре его дорогой «Сюрприз» пересечёт тропик Козерога, но он понятия не имел, как безжалостно его хирург обошелся со вторым лейтенантом.

Он также не знал, что Мартин учит миссис Оукс играть на альте. Пока несколько дней спустя, когда они со Стивеном готовились продираться сквозь дуэт Клементи – одну из многих партитур, которые следовали за ними через полмира с завидным постоянством – до кормы не долетел пронзительный звук, более нестройный, чем обычно.

– Боже, – воскликнул Джек. – Я не раз слышал, как бедняга Мартин выдает зловещий скрежет, но никогда на всех четырёх струнах одновременно.

– Думаю, это была миссис Оукс, – сказал Стивен. – Он уже некоторое время учит её играть на своём инструменте.

– Я и не знал. Почему ты мне не сказал?

– Ты же не спрашивал.

– Она способная?

– Ни в коей мере, – ответил Стивен. – Бога ради, нет, повторяю, нет, и не пытайся спрятать мою канифоль себе в карман бриджей.

Во время этого своеобразного уединения капитан Обри с помощью Адамса, который числился его клерком, но по сути также являлся казначеем фрегата и был очень умелым секретарем, погрузился в бумажную работу и неплохо продвинулся по пугающему лабиринту юридических документов. Он также тратил больше времени, чем обычно, на письма Софи; во вторник начал очередной лист, четвёртый по счёту, с подробного описания плана расширения зелёных насаждений Эшгроу-коттеджа от южного края Фонтхилл Лейн вниз к реке – сначала строевым лесом, затем рощей каштанов, которые так хорошо подходят для бочарных клёпок, и ольхой в самом низу, однако оставляя везде место для рыбалки. Он давно придумал этот проект и долго его вынашивал, но только сейчас обрёл досуг и спокойствие духа, чтобы им заняться; он всё точно себе представлял, пространно описывая достоинства ясеней, буковых деревьев и скальных дубов, которые будут радовать их праправнуков, и даже рисуя в подробностях эти деревья в расцвете сил. Затем наступила пауза, во время которой он сидел, покусывая перо – эта привычка осталась у него с детства, он считал, что вкус чернил помогает сочинять; и, как это часто случалось в прошлом, изжёванный кончик размочалился и пришёл в негодность, так что ему пришлось очинить перо, очень осторожно обстругав его с боков бритвой, которую он держал именно для этой цели, и обрезать кончик щипчиками.

Изобразив пером изящный росчерк, он продолжил: «Наша неожиданная свадьба оказалась к лучшему. Оукс стал относиться к своим обязанностям серьёзнее и внимательнее прежнего, поэтому я назначил его помощником штурмана, что при следующем назначении послужит ему преимуществом. А миссис Оукс все обожают, и матросы, и офицеры. Юный Рид ей беззаветно предан – так приятно видеть, как она добра к нему и девочкам, а Стивен и другие офицеры так часто сидят с ней на квартердеке, как будто это настоящий салон. По многим причинам, например, из-за измерений для Гумбольдта и бумаг по поместью, я редко там бываю, кроме случаев, когда это необходимо для управления кораблём, поэтому слабо представляю, о чём они там говорят. Но как бы то ни было, Том болтает без умолку и смеётся так, что ты бы удивилась, зная, как он робок в компании. На текущий момент я не в курсе подробностей, как это часто бывает с капитанами, но всё же заметил, что она пользуется большим успехом, поэтому я задаюсь вопросом, почему кают-компания до сих пор не организовала пир в честь новобрачной. Хотя я уверен, что они намеревались сделать всё на высшем уровне, с размахом, принеся в жертву все свои запасы скота, но их овцы передохли, на кур напала хандра, а так как мы не смогли зайти на Фиджи за свининой, потому что встречные ветра вынудили нас спуститься к Тонга, она может стать матерью, так и не сев за праздничный стол – разве что им придётся довольствоваться обычным морским пирогом с собачьей тушей[6] и варёным младенцем[7] на десерт. Тем не менее она не обиделась, сидит там, плетёт кружево, слушает их истории, и её присутствие улучшает настроение на корабле. И это касается не только квартердека: когда матросы собираются вечером танцевать на баке, им прекрасно известно об её присутствии, поэтому они выше подпрыгивают и поют душевней. Определённо она улучшает настроение на корабле. Главное, чтобы не слишком сильно. По секрету только тебе я скажу, что немного опасаюсь за Стивена, который бывает там очень часто. Не то чтобы она была прямо писаной красавицей – не из тех, ради которых сжигают Трою. Тем не менее, она вполне привлекательна: светлые волосы, серые глаза, хотя на лицо довольно бледна, и фигура худая; ничего особенно выдающегося, но держится она с достоинством. С другой стороны, она жизнерадостная, искренняя и благовоспитанная – не жеманничает, не стремится привлечь к себе внимание – приятная собеседница, которая внесла серьёзные изменения в обычную наскучившую рутину кают-компании. Но, конечно, женщина – всегда женщина, если ты понимаешь, о чём я, а в данном случае она одна на сотни миль. Я прямо слышу, как ты говоришь: «О, Стивен вне опасности. Стивен такой благородный и рассудительный, что он вне опасности». Ты права: не знаю никого более здравомыслящего, сдержанного, чем он; маловероятно, чтобы он поставил себя в глупое положение; но чувства могут настигнуть мужчину до того, как он их осознает, даже самые мудрые могут сбиться с пути. Он сам говорил мне, что даже святой Августин был не в себе, когда речь шла о молодых женщинах, и мне будет очень жаль, если с ним такое случится».

Внутренние часы подсказали Джеку, что через несколько минут он услышит вторые склянки первой собачьей вахты. И действительно, не успел он закрыть ящик стола, как плотник мистер Бентли и его помощники уже дышали под дверью, ожидая возможности ворваться внутрь со своими киянками и снять все переборки и двери, нарушив уединение и уничтожив всякое отличие капитанской каюты от остального опердека — знаменитая «подготовка корабля к бою», которую проводили на «Сюрпризе» почти каждый день пребывания в море с тех пор, как Обри получил удовольствие им командовать. В спину плотникам дышали Киллик, его помощник и Падин, в разы превосходивший их по силе, готовые увязать всё движимое имущество и отправить его вниз; а за ними, на расстоянии, которое едва ли можно было назвать приличным, мялись расчёты четырёх двенадцатифунтовок, наступавшие друг другу на ноги в нетерпеливом стремлении добраться до своих орудий.

Джек надел мундир, быстро прошёл сквозь них и поднялся по трапу. Там с наветренной стороны или, во всяком случае, справа от коечной сетки стоял Пуллингс, несший вахту, и рядом с ним барабанщик. Старшина-рулевой, согласно ритуалу Королевского флота, скомандовал воображаемому морскому пехотинцу: «Перевернуть часы и отбить склянки», сам выполнил первую часть приказа и поспешил к судовому колоколу.

На втором ударе Джек сказал: «Капитан Пуллингс, бейте тревогу».

Это были обычные, много раз повторявшиеся ранее команды, после которых как обычно загремел барабан, послышался приглушённый торопливый топот босых ног, бегущих на свои боевые посты, затем капитану традиционно доложили «Все в сборе, с вашего позволения, сэр!», и вот уже Джек стоял, созерцая молчаливых, сосредоточенных людей на палубе – орудийные расчёты сгруппированы в неизменном порядке вокруг своих пушек, дымятся фитили, вся боевая машина готова к немедленным действиям.

Это было что-то невероятное. Вся громада парусов, от нижних до трюмселей, висела тряпками, с обвисшим пузом; дым фитилей поднимался вертикально вверх, а по левому и по правому борту на мили вокруг простиралась зеркальная водная гладь, которой садящееся солнце придавало необычный пурпурный оттенок. И нигде, ни в безоблачном небе, ни на атласной поверхности огромного океана не было никакого движения, ни живого, ни мёртвого.

И в этой тишине было слышно только, как доктор Мэтьюрин сурово говорит какому-то очень тугоухому матросу, страдающему расстройством пищеварения, что причина его недомогания – «угрызения совести провинившегося желудка», что ему нужно прожевывать каждый кусок еды не менее сорока раз и «отказаться от этого ужасного грога».

– Что ж, капитан Пуллингс, – наконец произнёс Джек. – Так как завтра будет праздничный салют, мы просто подвигаем пушки туда-сюда полдюжины раз. Затем уберём трюмсели и бом-брамсели и посвятим остаток дня чествованию короля.

Бедняга король очень любил юного Моцарта, сидел рядом с ним за фортепьяно и переворачивал страницы нот. Ему, наверное, понравились бы пьесы, которые они играли тем вечером, все настолько моцартовские, насколько их могла сделать таковыми любовь к этому великому человеку. И хотя канонических дуэтов для скрипки и виолончели у них не было, дерзкий ум мог переложить дуэты для скрипки и альта, как и множество других композиций, где скрипка задает тон, а виолончель ей как бы аккомпанирует. Но в разы бóльшая смелость нужна, чтобы покуситься на оперы, согласованно играя разные пассажи и затем по очереди импровизируя. Вероятно, их игра не всем нравилась – и определённо злила Киллика – но им самим доставляла огромное удовольствие; поэтому, когда они отложили смычки после своей версии «Песенки ветра», Джек сказал:

– Не знаю ничего другого столь же прекрасного и трогательного. Я слышал, как её исполняла Ла Сальтерелло со своей младшей сестрой, когда был помощником штурмана, как раз перед тем, как меня произвели в лейтенанты; Сэм Роджерс — пьяница и развратник, каких поискать, упокой Господи его душу – сидел рядом со мной в онемевшем зале, и было слышно, как слезы капают ему на колено. Боже, Стивен, радость нагоняет на меня сон. А тебе от радости не хочется спать?

– Нет. И я считаю, что ты слишком много спишь последнее время, конечно, после всех этих нудных бесконечных мучительных и беспокойных недель или даже, прости Господи, месяцев в этой гнусной каторжной колонии тебе необходимо было как следует восстановиться; но прими во внимание, что сон и ожирение идут рука об руку, как добро и зло. Вспомни об осенних сонях или ежах, впадающих в спячку – мне будет жаль, если ты ещё наберешь вес. Возможно, тебе стоит ограничиться одной тарелкой поджаренного сыра перед отходом ко сну. Судя по запаху, его уже несут.

– Когда-нибудь в другой раз обязательно, – ответил Джек. – Но сегодня канун ночи Гая Фокса, поэтому из уважения к приличиям надо праздновать по полной. Любое другое граничит с изменой и отдаёт непроходимым папизмом. О Боже, Стивен, меня опять увалило под ветер. Прости.

Необыкновенное спокойствие моря и, как следствие, неподвижность койки создали у спящего капитана полное ощущение, что он находится дома; иллюзия была настолько сильной, а сон таким глубоким, что всё его тело размякло и расслабилось так, что даже двойное надраивание палубы с последующей сушкой (в честь праздника) не достучались до его сознания. Рид тоже с трудом его добудился, когда прискакал в шесть склянок с докладом, что корабль получил пробоину.

– Вахта капитана Пуллингса, сэр, в борту пробоина ниже ватерлинии чуть в корму от орудия, называемого «Умышленное убийство». Он подумал, вы захотите знать.

– У нас течь?

– Не совсем. Это меч-рыба, и её меч закупорил дыру.

– Когда закончите шутить свои шуточки, мистер Рид, пойдите и сообщите доктору. Полагаю, рыбу не вытащили?

– Пока нет, сэр. Неуклюжий Дэвис бросил в неё гарпун так сильно, что он прошёл насквозь через её голову. Теперь пытаются завести булинь вокруг хвоста.

Неуклюжий Дэвис числился матросом первого класса, потому что следовал за капитаном Обри с корабля на корабль, что бы Джек ни делал, а на «Сюрпризе» не было ни салаг, ни моряков второго класса – но он не обладал никакими морскими навыками, кроме способности швырнуть гарпун с ужасающей силой, которая до сих пор не пригодилась ему ни в одном плавании за последние десять или двенадцать лет. К тому времени как Джек поднялся на палубу, меч-рыба, не спешившая покориться смерти, наконец перестала биться. Булинь завели, и группа ютовых под единоличным руководством Дэвиса, который не допускал ничьего вмешательства, даже со стороны офицеров, осторожно поднимала рыбу из воды; та блестела в лучах утреннего солнца, её серый спинной плавник повис.

– Кто-то из histiophori, – заметил Стивен, стоявший в одной ночной рубашке. — Вероятно, pulchellus.

– А есть его можно? – спросил Пуллингс.

– Конечно, можно. Он гораздо вкуснее вашего обычного тунца.

– Тогда мы можем наконец закатить пир, – сказал Пуллингс. – Последние две недели меня с каждым днём все сильнее мучает стыд, даже в глаза ей совестно смотреть – она же новобрачная, и всё такое. Доброе утро, сэр! – крикнул он, увидев Джека возле уступа на фальшборте. – Мы тут рыбу поймали, как видите.

– Я её поймал, сэр, – крикнул Дэвис, крупный, сильный, смуглолицый мужчина, обычно замкнутый, мрачный и погружённый в раздумья, но сейчас преображённый радостью. – Я поймал её. Осторожней там, чёртовы салаги. Я вбил гарпун прямо в её чёртову башку, ха-ха-ха!

– Отличная работа, Дэвис. Первоклассная, честное слово. Она, должно быть, весит фунтов пятьсот.

– Забирайте её хвост и брюхо, сэр. Вы ими наедитесь до отвала.