Кларисса Оукс

Глава восьмая

Рассвет понедельника был свежим и ясным, он озарил вахту правого борта, которая продвигалась к корме, драя палубу мокрым песком, затем кусками песчаника, и после этого швабрами. Солнце уже поднялось, когда они приблизились к шпилю; на нём сидел Уэст, закатав штаны, чтобы не замочить их в надвигающемся потоке. Восход обычно служил поводом пообщаться и обменяться старинными остротами вроде «Ребята, это опять мы» и «Как вам работёнка, нравится?» Но сегодня было слышно только добросовестное скрипение песчаника, стук вёдер и отдельные негромкие замечания вроде: «Не забудь протереть под той старой решёткой, Джо». И это несмотря на яркость дня, лёгкий и плавный ход корабля, бодро поднимавшегося на волны зыби, и благоприятный восточный ветер, который рябил поверхность моря, неся с собой восхитительную прохладу.

В семь склянок дали сигнал поднять гамаки, и вахта левого борта взбежала на палубу в образцовом порядке – каждый тащил тугую, тщательно обвязанную скатку; старшина укладывал их в сетку номером вверх с такой преувеличенной аккуратностью, как будто ожидался адмиральский смотр. Но и среди этой вахты никто не радовался, ни когда они только вышли на солнечный свет, ни полчаса спустя, когда просвистали к завтраку.

Старые сюрпризовцы, то есть те, кто был с капитаном Обри в предыдущих плаваниях, естественно, столовались вместе, хотя это подразумевало присутствие Неуклюжего Дэвиса, что часто было неприятно, а иногда и опасно; они молча слушали его рассказ о том, как капитан появился на палубе чуть свет и пожелал доброго утра мистеру Уэсту таким ледяным тоном, что у того наверняка яйца отмёрзли.

– А ещё тоже, – сказал Уилсон, – он грозно пялился в ту сторону, откуда дует ветер, и ходил туда-обратно в ночной рубашке, как лев, ищущий, кого бы сожрать.

– Мне ничего не сделают, – заявил Плейс. — Я всего лишь делал то, что велел мой офицер. А он сказал: «Крепи, Плейс, лопни твои глаза». Ну я и закрепил, хотя знал, что мы так можем выйти из ветра. А затем другой кричит: «Трави, трави там на носу. Трави, Плейс, чтоб тебя разорвало». Ну я и потравил. Иначе это был бы мятеж. Я невинен как стадо ягнят.

Падин не без труда выговорил, что Господь едва ли создавал более прекрасное утро и более благоприятный ветер, такое должно бы смягчить даже сердце Гектора, а то и самого Понтия Пилата. Падина уважали за доброту к пациентам лазарета и за те страдания, что ему пришлось перенести в Ботани-Бэй; считалось также, что он набрался мудрости от доктора, так что некоторых его слова успокоили.

Но спокойствие это оказалось безосновательным и полностью исчезло незадолго до шести склянок предполуденной вахты, когда на квартердеке появились офицеры и мичманы в мундирах и треуголках, все при саблях или кортиках. Пуллингс распорядился установить решётку, а мистер Адамс взбежал по сходному трапу со Сводом законов военного времени в руках. Как только пробило шесть склянок, помощники боцмана просвистали «Всем присутствовать при наказании», и команда фрегата потянулась к корме беспорядочной толпой, отчего появилось некое ощущение коллективной вины.

– Всех женщин вниз, – скомандовал капитан Обри. Сара и Эмили исчезли, а Пуллингс, стоявший рядом, сообщил:

– Миссис Оукс уже у доктора, сэр.

– Хорошо. Продолжайте, капитан Пуллингс.

На «Сюрпризе» в его нынешнем статусе не было старшины корабельной полиции, поэтому Пуллингс сам вызывал нарушителей из толпы, и когда те выходили, оглашал их проступки капитану. Первым был Уэйтман.

– Дерзость и пренебрежение долгом, сэр, с вашего позволения.

– Тебе есть что сказать в своё оправдание? —спросил Джек.

– Невиновен, ваша честь, Богом клянусь.

– Кто-нибудь из офицеров хочет что-то сказать в его защиту?

Он немного подождал; ветер пел в такелаже, офицеры рассеянно смотрели по сторонам.

– Раздевайся, – приказал Джек, и Уэйтман медленно стянул с себя рубаху.

– Привязать его. – Помощники боцмана подняли руки наказуемого выше плеч, прикрутили его запястья к решётке и доложили:

– Привязан, сэр.

Адамс передал Свод. Джек обнажил голову, то же сделали офицеры и мичманы. Затем он зачитал:

– «Никто из служащих во флоте или принадлежащих к нему не должен спать во время своей вахты или нерадиво исполнять вменённые ему обязанности, или покидать свой пост под страхом смерти или иного подобного наказания, которого потребуют обстоятельства дела». Двенадцать ударов.

А затем старшему помощнику боцмана:

– Ваулз, исполняйте свой долг.

Ваулз вытащил «кошку» из красного суконного мешка, флегматично занял своё место и, когда корабль поднялся на волне, нанёс первый удар. «Господи!» – оглушительно заорал Уэйтман.

Миссис Оукс и Стивен подняли головы на крик.

– Там сейчас происходит экзекуция, – пояснил доктор. – Некоторые матросы вели себя неподобающе при подъёме якоря.

– Оукс мне так и сказал, – откликнулась она, слушая повторяющиеся вопли без явных эмоций. – Сколько ударов капитан обычно назначает?

– Не слышал, чтобы больше дюжины, да и даже столько крайне редко. На его кораблях порка — нечастое явление.

– Дюжину? Боже, вот бы удивились в Новом Южном Уэльсе. Там был один ужасный тип, судья, так он назначал удары только сотнями. Доктор Редферн терпеть его не мог.

– Знаю, дорогая. И я тоже. Глубоко вдохните, пожалуйста, и задержите дыхание. Очень хорошо. Достаточно, – произнёс он наконец. – Можете одеваться.

– Вы говорите это точно таким же тоном, как милейший доктор Редферн, – сказала Кларисса из-под складок своего синего ситцевого платья и, вынырнув из его горловины, продолжила: – Я была готова молиться на него, когда он сказал, что я не беременна и не…. не заразилась. Хотя могло случиться и то и другое. Меня очень часто насиловали.

– Мне жаль, очень-очень жаль, – сказал Стивен.

– Для некоторых девушек это могло быть убийственно, но для меня не имело особого значения, лишь бы не было последствий.

Джек Обри и вправду редко применял телесные наказания на своих кораблях, но в этот раз его корабль был опозорен и унижен, поэтому он карал сурово — выпорол семерых и лишал грога направо и налево. Из всех подвергнутых порке никто кроме Уэйтмана не кричал, но никто не ушёл без отметин. Как только наказанного отвязывали, к нему подходил Падин с залитым слезами лицом и промакивал спину товарища губкой с уксусом, а Мартин протирал рубцы корпией и вручал рубаху — этот жест особенно ценили. Всё шло с привычной для военных кораблей педантичностью – обвинение, ответ, характеристика от начальства, смягчающие обстоятельства, решение капитана, зачитывание соответствующей статьи Свода законов, приговор, наказание; и, хотя последующие наказания не превышали шести ударов, весь процесс занял немало времени, которое Стивен и Кларисса в свою очередь провели в довольно безмятежной беседе о мужчинах в целом и их поведении в обычной жизни.

Последний подлежащий наказанию представлял собой необычный случай. Это был Джеймс Мейсон, помощник боцмана – хороший моряк, и офицер высказался в его защиту. Но проступок был очень серьёзным – прямое неповиновение – поэтому Джек велел привязать его к решётке.

– Ввиду того, что сказали офицеры, пусть будет всего полдюжины, – решил капитан. – Мистер Балкли, выполняйте свой долг.

Действительно, пороть своих помощников должен был сам боцман, но такое случалось крайне редко; мистера Балкли многие годы не вызывали для исполнения наказания, за это время он отвык, поэтому, забрав у Ваулза «кошку», он ненадолго замер, грустно и нерешительно перебирая пальцами её окровавленные хвосты. Ему нравился молодой Джеймс, они хорошо ладили, но вся команда внимательно смотрела, и нельзя было показать, что он пристрастен к помощнику. Конечно, нет: первый удар заставил Мейсона судорожно вздохнуть, несмотря на всю его каменную стойкость. Когда помощника освободили, он, пошатываясь, вытер лицо и с упрёком взглянул на боцмана, который явно был растерян, смущён и чувствовал себя неловко.

А в это время в каюте Стивена разговор окольными путями перешёл от обсуждения боли к тому, что чрезвычайно сложно определить эмоции, а также дать хоть какую-то количественную и качественную оценку их величины или силы.

– Возвращаясь к теме боли,– говорил Стивен. – Припоминаю, что, когда капитан Кук был в этих краях, он приказывал пороть островитян за воровство; по его словам, это было бесполезно: с таким же успехом он мог бы приказать выпороть грот-мачту. А ещё я наблюдал в Новом Южном Уэльсе аборигенов, не обращавших внимания на ожоги, удары и ужасные занозы, которые я бы не стерпел; и моряки на флоте обычно выдерживают дюжину ударов «кошкой» без звука. И тем не менее, даже принимая во внимание всё вместе — юношескую жизнестойкость, силу духа, самоуважение, приспособляемость и так далее – как вы после всего пережитого не изгнали из себя все добрые и нежные чувства и не стали озлобленной, мрачной и замкнутой?

– Ну, что касается нежности, то, вероятно, я никогда ею не была особо наделена: мне по большей части не нравились ни кошки, ни собаки, ни дети; были безразличны куклы и ручные кролики, а если меня задевали — то я давала яростный отпор; но я не была озлоблена тогда и не озлоблена сейчас. И я не мрачная и не замкнутая: я считаю себя довольно любезной, или стараюсь быть таковой с теми, кто добр ко мне или нуждается в доброте; и я знаю, что люблю всем нравиться – люблю хорошие компании и веселье.

Sic erimus cuncti postquam nos auferet

Orcus ergo vivamus dum licet esse, bene[23].

А ещё я знаю, что я не чудовище, неспособное к привязанности, – произнесла она, положив руку на колено Стивена и слегка покраснев под загаром. – Только я не усматриваю в ней связи со всякими заигрываниями, томлением, вздохами – как это назвать, не переходя на грубость? – ни с чем плотским. Для меня это два разных полюса.

– Уверен, так и есть. Sic erimus cuncti… Так вот откуда мистер Оукс взял вчерашнее двустишие? А я-то гадал.

– Да, немного вольный перевод, я это сочинила, пока надевала платье. Но меня поразило, что он запомнил.

Единственными пациентами Стивена в этот день были мясник и помощник боцмана — они оба, в особенности Мейсон, нуждались в перевязке. Мартин использовал простые пучки корпии, у него было мало опыта в лечении подобных ран, потому что на «Сюрпризе» обычаи были очень мягкими. Требовалась более опытная рука, чтобы сделать повязку вокруг пояса, которая хоть в какой-то степени облегчила бы им передвижение.

А ещё обладателю опытной руки было очевидно, что скоро в лазарете прибавится народу. И причиной тому было не только то, что Джек подтягивал корабль во всех смыслах, но и то, что, извиняясь за отсутствие на обеде – он-де «дополнительно перекусит вечером, а поскольку ветер стихает, то весьма вероятно, что за музыкой получится отведать свежей рыбы» – капитан Обри между делом упомянул какой-то летучий отряд. Стивен не совсем понял, что под этим подразумевается, но, руководствуясь аксиомой, что всё поднимающееся вверх потом неизбежно должно упасть, предвидел богатый урожай переломов конечностей, ребер и даже черепов.

Он размышлял об этом, обедая в кают-компании, где было довольно тихо, а злоба сменилась беспокойством и даже в какой-то степени дружелюбием. Мартин ел с волчьим аппетитом и дважды просил Пуллингса «отрезать ещё немного этой превосходной жареной свинины», а когда у него наконец забрали тарелку перед подачей пудинга, сообщил Стивену, что видел удивительно много олушей вдалеке на севере, и что старина Маколей, который хорошо знает эти моря, подтвердил его предположение о наличии там значительных косяков рыбы. Можно отправиться порыбачить, если вечером заштилеет.

– Вы-то, медикусы, сможете порыбачить, – сказал Пуллингс. – А вот нас вряд ли ждёт что-то помимо учений до ближайшего Рождества.

Он оказался прав, как никогда. «Сюприз» ещё отнюдь не вышел из области переменных ветров, и во время послеполуденной вахты ветер, который какое-то время дул попеременно с разных направлений, почти полностью стих; но до того он успел донести корабль на расстояние около мили от того места, где охотились олуши, а ялик Стивена уже давно был спущен на воду.

Стивен и Мартин старательно гребли от корабля; удочки, сачки, сита для планктона, банки, сосуды и корзины загромождали лодку и мешали их неумелой работе вёслами, ещё более замедляя продвижение, и им становилось всё жарче во влажном неподвижном воздухе. Стивен, которого мало смущали вопросы наготы и который не боялся обгореть, поскольку нередко представал под солнцем всей кожей, разделся; Мартин, гораздо более стыдливый, только расстегнул рубашку и закатал штаны, и потому страдал.

Но их муки стоили того. Место лова имело явную границу, и как только они её пересекли и оказались среди олушей, то обнаружили, что оно имеет по меньшей мере два уровня – на одном суетились кальмары, преследовавшие пелагических крабов и свободно плавающих личинок различных форм морской жизни, которых невозможно было распознать, хотя там определённо наличествовали жемчужницы; а на два-три фатома ниже, особенно под тенью лодки, были ясно видны скопления рыб, формой тела напоминающих макрель — они двигались вдоль и поперёк, сверкая чешуёй при поворотах, и питались мальками, которых там было такое великое множество, что они образовали шарообразное облако в прозрачной зелёной воде. Олуши охотились и на тех, и на других: или проскальзывали над поверхностью, чтобы подхватить кальмара чуть ниже уровня воды, или резко ныряли с высоты подобно множеству мортирных бомб, чтобы достичь глубины, где плавала рыба. На людей птицы не обращали ни малейшего внимания и иногда ныряли так близко к лодке, что обдавали сидящих в ней брызгами; через какое-то время и люди, определив птиц (два вида, оба не особо редкие), тоже перестали их замечать. Они начерпали сачками кальмаров и выяснили, что те принадлежат к по меньшей мере одиннадцати разным видам, два из которых не смогли назвать; отцедили через сито огромное количество пищи кальмаров, поместив её в надёжно закрывающиеся банки; рыбы тоже наловили – отличные экземпляры, каждый весом в пару фунтов – используя в качестве наживки кусочки свиной шкуры, вырезанные в форме малька.

– Должно быть, примерно так и выглядит рай, – заметил Мартин, укладывая очередную рыбину в корзину, и продолжил:

– Как же все будут рады, когда мы привезём наш улов. Ничто не сравнится со свежей… – Он взглянул на корабль, и выражение его лица совершенно изменилось.

– Ох! – воскликнул он. – Мы лишились мачты!

Корабль определённо выглядел страшно исковерканным, утратившим форму, но Стивен заявил:

– Нет, ничуть. – Он потянулся к своей одежде за маленькой карманной подзорной трубой, направил её на «Сюрприз», отрегулировал фокус и сказал:

– Ничего подобного, дорогой мой сэр; они всего лишь переустанавливают стеньги.

По бурной деятельности на грот-марсе, где заново обтягивали стень-ванты, он понял, что команда занимается самыми трудоёмкими из всех возможных упражнений, продвигаясь от кормы к носу.

Пуллингс и Оукс находились на форкастеле, Дэвидж на фор-марсе; Уэст угнездился на грот-стень-салинге; и сами они, и матросы под их руководством лихорадочно работали, а Джек Обри с Ридом по одну руку и Адамсом по другую засекал время по часам.

– Думаю, вы никогда такого раньше не видели, – сказал Стивен, передавая подзорную трубу. – Хотите, расскажу, чем они заняты?

– Будьте так добры.

– Сначала отвязывают брамсель и отправляют его вниз; за ним брам-рей; после этого спускают брам-стеньгу — с этой операцией мы хорошо знакомы, для опытных и добросовестных матросов это дело нескольких минут. Но затем то же самое надо повторить с огромным марселем, его массивным реем и самой стеньгой, вот это действительно тяжело. Они, очевидно, уже проделали это с бизань– и грот-мачтами, а сейчас занимаются фок-мачтой, и, судя по ползущим вдоль бушприта фигурам, собираются снять и утлегарь, бедолаги.

– Они ищут повреждения, чтобы заменить неисправные части?

– Возможно, да. Но, думаю, истинная цель – взбодрить их, проверить моряцкие навыки и, вероятно, вызвать в них ощущение совместных и точно согласованных усилий. Иногда так делают не ради укрепления дисциплины или ускорения исполнения приказов, но из чувства соперничества, если не сказать хвастовства или показухи. На прежнем «Сюрпризе», с командой целиком из военных моряков, которые служили вместе на протяжении многих лет, подобные действия выполнялись безупречно; помню, как-то в Вест-Индии стеньги переустанавливали одновременно с «Гусаром», который считался образцовым кораблём, и на «Сюрпризе» это заняло час двадцать три минуты, так что наши матросы уже танцевали хорнпайп на форкастеле, в то время как на злосчастном «Гусаре» только подняли грот-брам-рей. Смотрите, стеньгу поднимают – выше, выше, шпиль вращается – выше, выше, её поддерживает сложная система снастей – теперь достаточно высоко – Том командует: «Опускай» – вот она надёжно встала на место — тут же принимаются за ванты, отдают здесь и там – затем следует замечательная брам-стеньга…

Так оно и было, и вскоре фрегат снова стал выглядеть по-христиански, а поскольку установка утлегаря медикам была безразлична, они вернулись к своим кальмарам, которые теперь вели себя намного активнее.

– Я практически уверен, что там есть неизвестные виды, – сказал Мартин.

Он перегнулся через борт, но, ещё не коснувшись воды своим длинным сачком, отпрянул назад.

– Ой, – испуганно произнёс он. – Не двигайтесь. Не свешивайте руки с борта. Мой образ рая оказался чересчур точным. К нам явился дьявол.

Они осторожно заглянули за планширь, и прямо под хрупким яликом увидели знакомый силуэт акулы: без сомнения, одна из многих видов песчаных, но чтобы определить точнее, нужно было взглянуть на её зубы; а ещё она казалась крупнее обычных, намного крупнее.

– Как вы думаете, она будет таранить лодку? – прошептал Мартин.

– Конечно, она вполне может ударить нас, если внезапно всплывет; а ещё известно, что иногда они разгоняются и бросаются всем телом в середину лодки, как мы говорим, с траверза, хватая зубами направо и налево.

– Как вы можете рассуждать об этом так легкомысленно, – поразился Мартин. – Вы ведь тоже женатый человек.

Оба погрузились в молчание, которое время от времени нарушалось всплеском очередной охотящейся олуши и отдалённым свистом боцманской дудки. Одна птица нырнула совсем рядом, уходя всё ниже и ниже; акула плавно выплыла из-под лодки; её туша накрыла силуэт птицы и направилась на глубину, постепенно теряя чёткость очертаний, но оставаясь столь же огромной, пока не исчезла. На поверхность всплыли несколько перьев.

– Думаете, она вернётся? – спросил Мартин; он продолжал вглядываться вниз, прикрывая глаза ладонью от солнца.

– Нет, не думаю, – ответил Стивен. – Мясо у олуши едкое и зловонное, не сомневаюсь, что акула считает нас принадлежащими по меньшей мере к тому же роду.

Над морем разнёсся настойчивый свист дудки, и звучный голос капитана Обри потребовал поторопиться. Одну за другой шлюпки фрегата спустили на воду; команды попрыгали в них с такой головокружительной скоростью, как если бы увидели, что рядом снялся с якоря ценный приз; им передали буксирные канаты, и шлюпки потащили корабль в направлении скопления олушей.

К тому времени как «Сюрприз» их достиг, солнце опустилось уже совсем низко. Рыба перестала клевать; кальмары и их добыча исчезли из виду в глубине; и как только шлюпки подняли на борт, матросам просвистали к запоздалому ужину, к которому выдали понемногу ценного рома.

– Как приятно чувствовать под ногами прочную палубу, — говорил Мартин, пока они вытаскивали из ялика свои банки, рыбу, удочки, ведра и образцы. – Никогда ещё лодка не казалось мне такой ужасающе хрупкой – обшивка толщиной меньше полдюйма – как в тот момент, когда я увидел, что её почти касается то кошмарное существо. Никогда в жизни не чувствовал себя настолько неуютно. Когда я посмотрел вниз, оно чуть повернулось и одарило меня таким холодным взглядом – вряд ли мне удастся быстро его забыть.

Едва проглотили ужин, как барабан пробил сбор по тревоге. Каюты исчезли от носа до кормы, как обычно при подготовке к бою; Стивен спрятал свои образцы вместе с большим количеством кальмаров в галерее на раковине и поспешил в лазарет, на свой боевой пост; пушки раскрепили, и усталые офицеры доложили: «Все на месте и трезвы, если вам угодно».

После артиллерийских учений все протрезвели ещё больше. Откатить пушку (по пять хандредвейтов[24] на человека) — снова выкатить эту тяжесть как можно дальше, уложить лопари талей в аккуратные плоские бухты — навести пушки в указанном направлении — изобразить выстрел — откатить, изобразить пробанивание и перезарядку — вернуть на место дульную пробку — установить пушку в походное положение и закрепить — по дюжине раз каждую отдельно, и каждый раз непреклонный капитан засекал время; а потом полный бортовой залп — всё это в виде пантомимы. Им не позволили сделать ни одного выстрела настоящими боеприпасами, хотя пороховой погреб и был достаточно наполнен (порох стал одной из немногих вещей, которыми Новый Южный Уэльс смог их снабдить), потому что Джек Обри не намеревался доставлять команде ни малейшего удовольствия, будучи слишком недовольным своими офицерами и матросами, а ещё собой, потому что не учуял дух раздора ранее. Он был не в том настроении, чтобы проявлять снисходительность, и матросы это понимали.

Маленький остаток этого чудесного вечера прошёл без пения и танцев на форкастеле. Матросы сидели неподвижно, усталые как собаки, покуда не установили вахту. Гнев капитана не обидел их, они знали, что для него есть основания, но надеялись, что продлится недолго.

Тщетная надежда. Всё время, пока фрегат находился в области переменных ветров, команде не давали покоя: укомплектование и вооружение шлюпок, их спуск на воду и подъём на борт, до тех пор пока они не научились выполнять первое действие за двадцать пять минут двенадцать секунд, а второе за девятнадцать минут пятьдесят секунд; они наловчились поднимать нижние реи и стеньги, устанавливать брам-реи в рабочее положение за четыре минуты четыре секунды, а помимо периодических манипуляций со стеньгами всегда надо было привязывать новые паруса, красить корабль, а также бесконечно упражняться со стрелковым оружием и абордажными саблями.

Но всё это время Джек оставлял свою суровость на квартердеке; оказавшись в каюте, он был дружелюбен, как всегда. Он с таким же искренним удовольствием играл со Стивеном дуэтом, и только глубокие морщины на обветренном лице выдавали степень его напряжения.

– Боже, Стивен, – сказал он по окончании дня особенно изнурительных учений. – Не передать словами, каким убежищем служит для меня эта каюта, и как я рад, что у меня есть ты, чтобы поговорить и помузицировать. У большинства капитанов время от времени случаются неприятности с командой – иногда это даже переходит в постоянную вялотекущую негласную войну – и если они не приятельствуют с первыми лейтенантами, а некоторые так делают, им приходится пережёвывать всё это в одиночестве. Неудивительно, что многие из них ведут себя странно или жестоко, или мрачно сходят с ума на этой почве.

Но даже когда они достигли области постоянных северо-восточных пассатов, манеры капитана на палубе не смягчились; он тепло общался с Пуллингсом, Оуксом и Ридом, был всегда учтив с Мартином и подчёркнуто вежлив с Клариссой, когда встречал её; но с остальными офицерами и матросами оставался суров, безразличен, холоден и требователен. Постоянный труд днём и ночью тоже никому не позволял расслабиться, потому что ветра оказались более северными и значительно менее устойчивыми, чем хотелось бы, и требовалоcь точнее управлять рулём, постоянно уделять внимание брасам и булиням, а также часто переставлять кливера и стаксели, чтобы «Сюрприз» мог держаться на курсе и при этом проходить положенные две сотни морских миль в сутки. Всё то время, когда Джек не спал, он проводил на палубе с Пуллингсом, и по его желанию Уэст, Дэвидж и Оукс в основном находились на мачтах, наблюдая за точным исполнением его приказов или даже предвосхищая их. Они устали, осунулись и до смерти боялись, что их застанут спящими на вахте; обеды в кают-компании проходили в молчании не столько из-за враждебности, сколько из-за крайней усталости. Никто из них прежде не сталкивался с тем, чтобы столь суровые порядки на корабле сохранялись так долго.

«Моя дорогая», – писал Стивен. – «Мы находимся в царстве пассатов и летим вперёд на головокружительной скорости; однако идти против ветра (не прямо против, а настолько, насколько это позволяет прямое парусное вооружение) это совсем не то, что идти по ветру, это не те золотые деньки, когда мы неслись к Святой Елене, и можно было сидеть под навесом, любуясь морем или читая книгу, а морякам даже не надо было прикасаться к потравленным шкотам. Сейчас мы идём с опасным креном, так что не только брызги, но и сплошной поток воды захлёстывает палубу с непривычной яростью. Джек спускается насквозь промокшим; а делает он это нечасто, потому что такой ход судна требует его присутствия на палубе. Было бы намного, воистину намного проще, если бы он убрал часть парусов и держал на румб менее круто к ветру; впрочем, он хочет как можно быстрее достичь Моаху, но в то же время, и это даже важнее, хочет уладить нынешние неприятности, постоянно напоминая матросам об их обязанностях, что и делает гораздо более властно, чем раньше — я и не предполагал, что он может таким быть.

Не знаю, насколько он преуспеет. Он видит причину бед во враждебности между офицерами, увлечёнными миссис Оукс, и в том, что этих офицеров поддерживают их подчинённые, так что на корабле образовалось несколько враждующих кланов. Но дело осложняется обстоятельствами, о которых он не знает, и сейчас, когда времени у меня более чем достаточно, и каюта полностью в моём распоряжении, я постараюсь по возможности связно изложить их. Можно выделить по меньшей мере полдюжины партий, если их можно так назвать: одни (и их большинство) осуждают Клариссу за то, что она спала со всеми офицерами, помимо мужа; другие – за то, что она спала со всеми офицерами, кроме их командира; третьи безоговорочно поддерживают Оукса (они по большей части принадлежат к его отряду); четвёртые осуждают Оукса за то, что он избил жену; есть ещё те, кто поддерживает своего офицера, как бы ни сложились его отношения с Клариссой; и те, кто по-прежнему относится к Клариссе с любовью и уважением – например, парусный мастер недавно сшил для неё непромокаемый плащ, в котором она сейчас сидит у гакаборта. Хотя правильней было бы открыть всё Джеку, сомневаюсь, что это принесёт пользу; вряд ли я смогу донести до него, что Кларисса воспринимает соитие как ничего не значащий пустяк. Наш обычный приветственный поцелуй у японцев считается постыдным: по словам Пинту[25], у них подобное допускается только в темноте или по крайней мере наедине, как у нас любовные ласки. Для неё же в силу особенностей воспитания и поцелуй, и совокупление в равной степени неважны, более того, она не получает от них ни малейшего удовольствия.

В силу сказанного выше и по многим другим мотивам, среди которых определённо свою роль сыграли доброта и даже сострадание, равно как и общее желание нравиться, она разделила ложе с несколькими мужчинами, но сделала это совершенно невинно: «Если к вам подойдёт некрасивый и жалкий парень, например, с занозой в ноге и попросит её вытащить, наверняка вы согласитесь, даже если это будет для вас скорее неприятно, нежели наоборот». К её удивлению, оказалось, что те, кому она сделала одолжение, вместо простого расположения к ней начинают испытывать или любовь или ненависть в разной степени, а многие её осуждают, хотя их это никак не касается.

В разное время я пытался разъяснить ей причины страстного мужского стремления к исключительному обладанию – это норма, согласно которой множество мужчин считает распущенность едва ли не похвальной для себя, но отвратительной для женщин — отсутствие последовательности и даже просто честности мышления в сочетании с непоколебимой уверенностью — отсюда необоснованные, но очень сильные и болезненные эмоции, порождаемые ревностью (совершенно не знакомым Клариссе чувством) – и великая сила соперничества. Я говорил ей, и очень настойчиво, что всё происходящее на корабле сразу становится всем известно. Каждый раз я объяснял достаточно подробно, потому что действительно беспокоюсь за неё, она внимательно слушала и, думаю, поверила. Во всяком случае, она вознамерилась отказаться от прелюбодейства; хотя не знаю, получится ли у неё. Она раздула пожар, который не так просто будет погасить; и хотя сейчас Джек держит команду постоянно занятой, так что сотрапезники из кают-компании, спускаясь туда, еле передвигают ноги, подобные страсти в столь ограниченном пространстве могут вспыхнуть снова с необычайной силой.»

Он сидел, погружённый в свои мысли, когда вошёл Киллик и вопросил, как много раз до этого:

– Что это вы, сэр, в темноте сидите?

Он принёс свет — фонарь на кардановом подвесе – и Стивен вернулся к своим размышлениям, держа перо на весу.

– Строчите, строчите, строчите[26], доктор Мэтьюрин, – послышался голос Джека.

– Похоже, ты совсем не промок, – заметил Стивен.

– Ничуть, – сказал Джек. – Откровенно говоря, я совершенно сухой; и если ты высунешь нос за комингс и посмотришь на флюгарку, то поймешь почему. Ветер повернул на целый румб, и теперь уносит брызги. В любом случае море успокоилось. Что скажешь насчёт чашки кофе и тостов из плодов хлебного дерева?

– Скажу «да».

– Киллик! Эй, Киллик!

– Сэр? – отозвался Киллик; он всё ещё был неестественно кротким, но знакомые ворчливые нотки уже слышались. И действительно, его самоуверенность уже настолько восстановилась, что он принёс лишь одну тарелку со скудной порцией нарезанных сухих плодов хлебного дерева, поскольку весьма любил их сам.

Явился кофе, и когда половина его была выпита, Джек спросил:

– Помнишь, я говорил о летучем отряде?

– Отлично помню, я ещё подумал тогда, как и куда они собираются летать.

Джек взял со стола лист и сказал:

– Это карта Моаху от Уэйнрайта, и я ему чрезвычайно признателен за обозначения глубин на рифах возле Пабэя вот тут на севере и в фарватере его гавани; и то же самое для Иаху на юге. Штриховка на перешейке песочных часов – а для песочных часов он чертовски широк, я бы сказал – обозначает горы, разделяющие две доли – владения Калахуа в верхней половине и королевы Пуолани в нижней. Мой план состоит в том, чтобы идти прямо в Пабэй; желательно оказаться там вечером, но это зависит от течений и погоды, войти в гавань, притворившись китобойным судном, насколько получится, подойти вплотную к «Франклину» и не мешкая разобраться с ним, как мы это проделали с «Дианой» в Сен-Мартене. Но возможно, что время и прилив нам не помогут; возможно, они установили батареи из пушек «Трулав» по обе стороны пролива. Так что мне придётся встать на некотором расстоянии от берега и разобраться сначала с ними. Поэтому я думаю, что, если всё пойдёт не так гладко, как в Сен-Мартене, нам надо будет высадить группу людей здесь – он указал на точку в полумиле к югу от гавани — для отвлечения внимания, чтобы они напали с тыла, пока мы атакуем с фронта. Это и есть мой летучий отряд, и я прошу тебя как врача помочь мне выбрать самых боевитых, толковых и, конечно, здоровых, из тех двадцати или тридцати, что мы можем себе позволить. Мне не нужны матросы с сифилисом – знаю, у тебя после Аннамуки обычный урожай – или с грыжей, неважно насколько они храбры, и стариков тоже не надо, тех, кто старше тридцати пяти. Они должны быть чрезвычайно проворными. Просмотри пожалуйста список, который набросали мы с Томом, и скажи, есть ли у тебя возражения против кого-либо по медицинской части.

– Хорошо, – отозвался Стивен и, проглядев список, спросил: – Скажи, мы далеко от Моаху?

– Около четырёх дней ходу. Я думаю дать команде передышку завтра, чтобы у них было спокойное воскресенье, в понедельник поупражняемся в стрельбе по мишеням, чтобы проветрить мозги, а вечером я, пожалуй, расскажу им о том, что нам предстоит.

– Понятно. Я отметил в твоём списке тех, у кого есть медицинские противопоказания, но это не обязательно что-то постыдное.

– Премного благодарен. Конечно, есть ещё офицеры, но мне неловко расспрашивать тебя о твоих сотрапезниках...

Лицо Стивена стало непроницаемым.

– В качестве корабельного врача я ни для кого не делаю исключений.

– Рад это слышать.

Повисло неловкое молчание, и, чтобы нарушить его, Стивен сказал:

– «Будь вечность нам с тобой в удел дана[27]», ты мог бы набрать отряд так, как это делали ирландцы. Я тебе рассказывал когда-нибудь о Финне Маккуле?

– Это тот, который очень любил лососину?

– Он самый. Когда он командовал дружиной «Фианна Эйрин», то никого не принимали в ряды её семи когорт – я излагаю по памяти, Джек, поэтому могу ошибаться, но в цифрах я совершенно уверен – до тех пор пока он не изучит двенадцать томов ирландской поэзии и не сможет цитировать их наизусть. Испытуемый должен был защититься с помощью круглого щита и меча от девяти дротиков, брошенных девятью воинами из отряда, стоящего всего в девяти риджах[28] от него, и либо рассечь дротики мечом, либо принять их все на щит, не получив ни единой царапины, только тогда его брали. Если испытуемого, мчащегося по самому густому лесу Ирландии, перехватывала любая когорта — а преследовали его изо всех сил — то они уже не взяли бы его к себе. Но если он сбежал от них всех так, что ни один волос не упал с его головы, ни единая ветка ни хрустнула у него под ногами, беспрепятственно перепрыгивал встречные деревья высотой ему по макушку или проползал под стволами, где ему по колено, а если случилось занозить ногу, то извлекал занозу ногтем, не замедляя бега; если ему всё это удалось, тогда его принимали в отряд, в противном случае нет.

– Так говоришь, двенадцать книг?

– Ей-Богу, двенадцать.

– И все наизусть? Увы, впереди воскресенье, так что вряд ли получится успеть.

Упомянутое воскресенье было обязательным днём отдыха, насколько вообще возможен отдых на корабле в плавании. Разумеется, сигнал к подъёму гамаков подали на полчаса раньше обычного, и завтрак был проглочен по-быстрому, так что было время довести палубу до высшей степени совершенства, немногочисленные медные детали «Сюрприза» обрели зеркальный блеск, а все косицы моряков (их было более пятидесяти, и некоторые впечатляющей длины, ибо «Сюрприз» в некоторых отношениях был довольно старомоден) распутали, неоднократно вымыли и с помощью товарищей заплели заново; матросы переоделись в чистое, выстиранное в четверг, чтобы на смотре выглядеть прилично.

Смотр прошёл превосходно; ветер, хоть и не такой сильный, как на протяжении нескольких дней до этого, был устойчивым и дул точно в скулу без малейших порывов; и капитан, хотя его едва ли можно было назвать жизнерадостным, похоже, подрастерял свой гнев; когда оснастили церковь, то заметили, что он оставил в покое Свод законов, предоставив мистеру Мартину читать проповедь.

У Мартина не было к этому таланта: он не чувствовал себя пригодным к тому, чтобы наставлять других в вопросах нравственности и уж тем более в делах духовных, и те немногие проповеди, которые он когда-то давно прочёл на «Сюрпризе» ещё в бытность свою капелланом, а не помощником хирурга, успеха не имели. По этой причине он решил ограничиться зачитыванием трудов более способных или по крайней мере более уверенных в себе людей; так что, когда Стивен достиг галфдека по пути в каюту из лазарета, где они с Падином и другими католиками читали Розарий[29], то услышал голос Мартина: «Пусть никто не скажет: я не упущу богатства, ибо я провёл всю свою юность в учении. Многие потратили на изучение математики больше бессонных ночей, чем он часов, доведя себя до слепоты и безумия, и всё же вынуждены влачить жалкое существование. И пусть не добавляет он: но я обучался доходному и выгодному делу. Разве мало тех, кто поступил так же, но так и не удостоился благосклонности судьи? А сколько тех, кто, обретя всё это, налетел на скалы даже в открытом море и сгинул там?» И чуть позже: «Как унылая вечерня перед великим праздником, как ничтожное полуторжество предстают Мафусаиловы девятьсот лет перед вечностью! Как жалок тот, кто говорит: эта земля моя и моих предков с самого завоевания. Сколь давнее это прошлое? Едва ли шестьсот лет. Если бы я верил в переселение душ и считал, что моя душа последовательно перебывала в телах разных созданий с самого Творения, сколь давним было бы для меня это прошлое? Едва ли шесть тысяч лет. Что есть вчера для прошлого, что есть завтра для будущего — разве можно осмыслить этот срок числом или отложить на счётах?»[30]

Джек в этот день обедал, и обедал с аппетитом — помимо стивеновой рыбы, подавался годовалый ягнёнок и грандиозный варёный пудинг с изюмом, называемый «пятнистой собакой»; гостями были сам Стивен конечно же, Пуллингс, Мартин и Рид. Корабль шёл легко и быстро, вода неслась вдоль бортов неумолчным потоком, поэтому они не могли не испытывать радости, хотя у Пуллингса и Рида это чувство было несколько сдержанным – их по-прежнему угнетало воспоминание о позорном эпизоде в Аннамуке. После обеда все отправились наверх на квартердек пить кофе.

Миссис Оукс, которая обедала сразу после двенадцати, уже сидела там какое-то время, её стул установили у подветренного края гакаборта; Уильям Хани, по-прежнему её обожавший, как и вся его обеденная группа, подложил ей под ноги связку орудийных пыжей. Она была одна – её мужа, Уэста и даже Адамса сморил сон, как, впрочем, и почти всех матросов, свободных от вахты – грот– и фор-марсы были полны людей, растянувшихся на сложенных лиселях, с открытыми ртами и закрытыми глазами, подобно голландским крестьянам в поле во время сбора урожая; Дэвидж, вахтенный офицер, занимал своё обычное место возле уступа фальшборта на наветренной стороне. Джек во главе своей компании прошёл на корму и спросил Клариссу, как у неё дела.

– Просто прекрасно, сэр, благодарю вас,– ответила она. – Надо быть крайне неблагодарной, чтобы не испытывать наслаждения от столь восхитительного морского путешествия. Конечно, гнать по шоссе в рессорном экипаже приятно, но с этим не идёт ни в какое сравнение.

Джек налил ей кофе, и они поговорили о неудобствах путешествий по суше — экипажи переворачиваются, лошади сбегают или, наоборот, не желают сходить с места, постоялые дворы переполнены. Точнее сказать, говорили Джек, Кларисса и Стивен. Остальные стояли, держа свои изящные чашечки, и старались выглядеть по возможности непринуждённо, время от времени бессмысленно улыбаясь, пока наконец Мартин не внёс свой вклад в разговор, рассказав о совершенно кошмарной поездке через Дартмур в двуколке, у которой в сумерках отвалились колёса, при этом с запада надвигался проливной дождь, чека колёсной оси сгинула в бездонной грязи, а лошади буквально рыдали. Мартин был не их тех немногих, кто может вести себя естественно, находясь в неловком положении, и Стивен заметил, что Кларисса в глубине души забавляется, хотя она и поощряла рассказчика вежливым вниманием и периодическими восклицаниями вроде «Господи!», «Боже правый» и «Как это, должно быть, было ужасно».

После этого примера, подтвердившего преимущество путешествий по морю, разговор переместился на подставку для ног Клариссы.

– Мне это кажется похоже на сыр, – заметила она.

– Действительно, похоже, мэм, – сказал Джек. – Это пыжи, они имеют форму вытянутого цилиндра, как стилтонский сыр, но сделаны из ворсы. Полагаю, вы видели, как заряжают охотничье ружьё? – Кларисса кивнула. – Сначала вы засыпаете порох, затем забиваете пулю, а после заталкиваете шомполом пыж, чтобы удерживать всё на месте до выстрела. Точно так же мы поступаем с пушками, только пыжи, конечно, намного больше.

И снова Кларисса утвердительно кивнула, но у Стивена появилось ощущение, даже уверенность, что произнеси она хоть слово, её голос звучал бы так же ненатурально, как речь Мартина.

– Сейчас, когда я об этом задумался, – произнёс Джек, с улыбкой глядя на восток, где скоро должен был появиться остров Рождества, если показания двух его хронометров, наблюдения Луны и ежедневные полуденные измерения были верны, – то понял, что, похоже, вы никогда этого не видели: вы же всегда находились внизу. Я собираюсь завтра провести учебные стрельбы, и если вам интересно будет посмотреть, прошу, поднимайтесь на палубу. Вы сможете всё хорошо разглядеть, если встанете на миделе, рядом с коечной сеткой у среза квартердека. Хотя вам, возможно, не понравятся выстрелы. Я знаю, что утончённым женщинам – он улыбнулся – не всегда нравится, даже когда стреляют из двустволки во что-то неподалёку.

– О, сэр, – откликнулась Кларисса. – Я не настолько утончённая женщина, чтобы возражать против звука выстрелов, и я с радостью посмотрю завтра на ваши стрельбы. Но сейчас мне пора идти к супругу: он очень просил разбудить его перед вахтой.

Она встала; все поклонились, и когда она спускалась по трапу, дозорный на топе мачты крикнул:

– Земля! Эй, на палубе, земля справа по носу. Какой-то длинный и низкий остров. – И вполголоса добавил для своих приятелей на грот-марсе:

– Но на нём одни пальмы, чёрт бы их побрал.

Ранним утром в понедельник низко стоящее солнце посылало косые лучи поперёк длинных пологих волн зыби, подсвечивая их округлые гребни на фарлонг в обе стороны, пока в скором времени всё не скрыла поверхностная рябь. Капитан Обри приказал поднять брамсели, матросы стремительно полезли наверх и чуть не столкнули Стивена и Мартина, которые, умостившись на крюйс-марсе, направляли подзорные трубы поверх ограждения за корму, чтобы рассмотреть оставшуюся позади землю и стаю птиц над ней.

– Убеждён, что это обширный атолл, – сказал Стивен. – Обширный, необыкновенно протяжённый. Если бы мы могли забраться повыше, то, возможно, сумели бы увидеть другой его край, или по меньшей мере часть его кольца.

– Мне бы не хотелось отвлекать команду от работы, – возразил Мартин.

Стивен взглянул на спускающихся матросов – работавшие на ноках прыгали с них, будто гиббоны – но не стал настаивать. Вслух он сказал:

– Мы, должно быть, шли мимо него почти всю ночь; и, хотя лагуна в поперечнике может не превышать дистанции мушкетного выстрела, это тем не менее огромное пространство суши, на котором, без сомнения, полно животной и растительной жизни – пальмы и птицы, которых мы увидели издалека, какие-то кустарники, и одному Богу известно, какие там могут водиться интересные хищники, а у них могут быть совершенно неожиданные паразиты, не говоря уже о не описанных формах моллюсков, насекомых и арахнидов… возможно, там даже есть какие-то допотопные млекопитающие – какая-нибудь удивительная летучая мышь, которая могла бы обессмертить наши имена. Но увидим ли мы их? Нет, сэр. Не увидим. Сейчас корабль отойдёт от берега, повернёт по ветру и потратит часы, подумать только – часы на то, чтобы обстреливать пустое море под предлогом проветривания матросских мозгов, а на самом деле только распугивая птиц; а вот остановиться на пять минут и дать нам возможность подобрать хотя бы кольчатого червя никому, конечно, и в голову не придёт.

Стивен знал, что всё это он уже говорил, глядя на многие-многие острова и отдалённые необитаемые берега, которые они оставляли в стороне безвозвратно и навсегда, он понимал, что, вероятно, выглядит занудой, но снисходительная улыбка на лице Мартина, хоть и едва заметная, вызвала у него крайнее раздражение.

После обеда вдвоём с Джеком он сказал:

– Вчера за завтраком, когда ты говорил о своих первых днях в море, я процитировал Гоббса.

– Учёного мужа, который называл жизнь мичмана мерзкой, скотской и кратковременной?

– Ну, на самом деле он имел в виду человека вообще, человека нецивилизованного; я позаимствовал его слова и применил их в отношении юных джентльменов.

– И вышло отлично.

– Разумеется. Но потом внутренний голос подсказал мне, что мои слова были не только неподходящими, но и неточными. Сегодня утром я перечитал это место, и, конечно, внутренний голос был прав – разве он когда-нибудь ошибается? Я пропустил два слова – одинокая и бедная. «Одинокая, бедная, мерзкая, скотская и кратковременная» – так там было сказано. И, хотя слово «бедный» ещё может быть уместно...

– Более чем, – заметил Джек.

– ...То ни о каком одиночестве и речи не было в переполненной мичманской берлоге твоего детства. Неверная цитата таким образом оказалась одной из тех показных и бессмысленных претензий на остроумие, за которые я так порицаю других. Я это тебе рассказываю не для того, чтобы побить себя в грудь с криком mea culpa, mea maxima culpa[31], но чтобы сообщить о том, что я прочёл на той же самой странице: Гоббс, учёный муж, как ты верно заметил, считал соображения чести третьей, после соперничества и недоверия, причиной социальных конфликтов, то есть любая мелочь, вроде слова, улыбки, несогласия во мнении или иного проявления неуважения достаточна для вспышки насилия. Более того, для умерщвления. Я, конечно, и раньше читал этот отрывок – как я сказал, он был на той же самой странице – но его истинный смысл до сегодняшнего дня от меня ускользал, и вот какой-то пустяк…

– Войдите, – крикнул Джек.

– Вахта капитана Пуллингса, сэр, – отрапортовал Рид. – Он передает вам наилучшие пожелания и полагает, что вы хотели бы узнать о готовности мишеней.

Мишени и впрямь были готовы: из пустых бочек из-под солонины и разнокалиберных обрезков досок и реек, расстаться с которыми плотник смог себя заставить, сколотили плоты с развевающимися над ними квадратными флажками. Орудийные расчёты тоже были готовы, ещё с той минуты, когда слухи о том, чтó капитан сказал Клариссе, достигли форкастеля, и их подтвердили указания плотнику и исчезновение главного канонира с помощниками в носовом погребе. Там они с бесконечными предосторожностями зажгли фонарь в фонарной; его свет проникал через двойные стёкла в смежное помещение, в котором они и уселись набивать картузы — мешочки из плотной фланели, сшитые под размер нужного заряда.

Каждый расчёт, естественно, желал утереть нос соседям, а на самом деле вообще всем другим расчётам; но они также страстно желали умилостивить своего шкипера, отчасти потому, что плавание гораздо приятнее, когда капитан тебя не порет и не лишает грога, но в большей степени потому, что они были сильно к нему привязаны и стремились вернуть его расположение, поскольку открыто признавали его моряцкие и бойцовские качества. Поэтому на протяжении всей второй собачьей вахты в воскресенье и в те немногие минуты досуга, которые удалось выкроить во время дополуденной и послеполуденной вахты в понедельник, командиры орудий вместе со всем расчётом наводили лоск на свои пушки, убеждались, что блоки не заедают, что прибойники, пыжовники, банники, гандшпуги и другие положенные принадлежности действительно имеются в наличии, шлифовали и без того гладкие ядра, а также бережно обметали название, выведенное краской над пушечным портом – «Здоровяк», «Нэнси Доусон», «Злюка», «Месть». Такими проверками и перепроверками занимались и матросы, и мичманы, командовавшие артиллерийскими подразделениями, и офицеры, и, конечно, сам главный канонир мистер Смит. Осмотру подверглось всё: от двенадцатифунтовок на опердеке и погонных девятифунтовок на форкастеле до двадцатичетырехфунтовых карронад на квартердеке.

Так что никто не был удивлён или захвачен врасплох, когда барабан пробил сбор по тревоге, возле коечной сетки на квартердеке появилась миссис Оукс, и капитан Обри на фоне выжидательного молчания рявкнул «Тишина везде», что было чистой формальностью; затем последовали команды «Раскрепить орудия» и «Мистер Балкли, продолжайте».

Других приказов не потребовалось. Боцман с помощниками перенесли поверх баковых поручней и опустили на воду первую мишень; подождав, пока она кажется в доброй четверти мили за кормой под ветром, спустили следующую; и так, пока не образовалась цепочка из пяти мишеней, тянущаяся к юго-востоку. Всё это время «Сюрприз» шёл в крутой бейдевинд под марселями и брамселями. Выдержав паузу, Джек повернул по ветру так, что тот теперь дул в левую раковину; матросы, отвечавшие за работу с парусами, молча покинули свои орудия и взялись за брасы и шкоты; когда фрегат утвердился на новом курсе, они уложили снасти и вернулись на свои посты как автоматы, не обменявшись ни единым словом.

Так как ветер теперь оказался далеко позади траверза, он уже не так гудел в такелаже, волны тише били в нос, а шум струящейся вдоль бортов воды стал едва слышен. Большинство матросов разделись до пояса; те, кто носил косицы, свернули их в пучки, многие повязали головы чёрными или красными платками. Все стояли по местам, в полный рост или на коленях: подносчик пороха с кокором прямо позади своей пушки, поближе к левому борту; наводчики с гандшпугами или ломами у самого борта; абордажники с саблями и пистолетами, а пожарный со своим ведром застыли как статуи; запальный на коленях в стороне, чтобы его не задело смертоносной отдачей; командир орудия пристально смотрит вдоль ствола; как только цель появляется в поле зрения справа по носу на расстоянии четверти мили, он шёпотом даёт указания по горизонтальной и вертикальной наводке. И всё это время над палубой расплывался запах тлеющих в кадках фитилей.

– От носа к корме, – скомандовал Джек, когда первая мишень оказалась на расстоянии выстрела. – Все слышали? От носа к корме.

Запальные повернулись, схватили пальники и остались стоять на коленях возле своих командиров, сдувая пепел с тлеющих кончиков фитилей.

– Один румб на правый борт, – приказал Джек рулевому, а затем гораздо громче: – От носа к корме – огонь!

Крайнее напряжение разрядилось в тот момент, когда командир носового орудия вытянул руку с пальником, поднёс фитиль к запальному отверстию, и пушка оглушительно бахнула, целиком подпрыгнув над палубой, и с пугающей быстротой отскочила назад промежду своих опекунов. Но ещё до того, как брюк остановил откат, визг колёс станка и низкое «пумм» брюка поглотил выстрел следующей пушки — и дальше вдоль всей линии будто покатились удары грома, клубы дыма вновь и вновь пронзало оранжевое пламя, а потом этот рёв подхватили уже другими голосами карронады на квартердеке. Ветер относил дым в сторону, и стало видно, как бурлит вода на том месте, где раньше находился плот, как последующие ядра вздымают на нём белые фонтаны или же скачут в его сторону по поверхности огромными прыжками, иногда пролетая ещё дальше.

Пушки, выстрелившие первыми, после отката тут же придержали и теперь прочищали, банили и перезаряжали; но прежде чем их одну за другой начали выкатывать снова, поднимая колёсами неизбежный грохот, Джек услышал хлопки в ладоши — для него, частично оглушённого, они звучали слабо и отдалённо; обернувшись, он увидел восторженное лицо миссис Оукс. Её глаза потемнели от волнения, и она кричала:

– Как это прекрасно! Что-то невероятное!

Джек сказал:

– Это всего лишь перекатывающийся огонь, чтобы не расшатывать набор корпуса. Они вот-вот начнут снова.

– Как жаль, что доктора Мэтьюрина здесь нет. Это так необыкновенно… – Она не смогла подобрать нужное слово.

«Вот-вот» в данном случае продлилось целых две минуты после первого выстрела, это было очень долго по сравнению с тремя точными залпами «Сюрприза» за три минуты восемь секунд, что удавалось в те дни, когда он был полностью укомплектован хорошо обученными военными моряками; но сейчас многие в команде были из каперов, они всегда ходили в море за добычей; жалованья они не получали, но имели долю призовых за вычетом расходов. Поэтому в них глубоко укоренилась ненависть к расточительству, и они никак не хотели увеличивать затраты, сжигая порох ценой в восемнадцать пенсов за фунт, пусть даже он был бесплатным, за счёт короля.

В большинстве случаев Джек формировал смешанные орудийные расчёты во избежание зависти; но, например, расчёт «Скорой смерти» составляли исключительно сифиане, все до единого каперы и члены одной и той же религиозной общины из Шелмерстона – прекрасные моряки, непьющие и надёжные, но ещё больше других не желавшие тратить заряды понапрасну и крайне неторопливые в прицеливании. Тем не менее, поворачивая орудие насколько возможно назад, они смогли положить большинство своих ядер рядом с остатками мишени.

– Боюсь, это вышло довольно разрозненно, – сказал Джек миссис Оукс. – Надеюсь, в следующий раз у нас получится лучше.

Получилось действительно гораздо лучше: минута сорок секунд между залпами, первый высоко подбросил мишень над вспенившейся водой, а второй разнёс её в щепки.

– Закрепить орудия, – крикнул Джек, заглушая восторженные возгласы – голос Клариссы звучал так же пронзительно, как у Рида; фрегат направили сквозь линию мишеней, чтобы стрелять по следующим двум из орудий левого борта, уже раскреплённых помощниками командиров расчётов.

Стрельба с подветренной стороны означала, что полёт ядер можно было проследить точнее, и когда Джек, отдав приказ «Орудия по местам», не без гордости повернулся к Клариссе и спросил, понравилось ли ей, она воскликнула:

– О сэр, я совершенно охрипла от крика и потрясена звуками и зрелищем. Боже, я и понятия не имела… Каким же ужасным и величественным должно быть настоящее сражение, просто как Судный день.

Помолчав, она продолжила:

– Пожалуйста, расскажите, что вы собираетесь сделать с пятой мишенью?

– Она, мэм, для погонных орудий. – Джек с приязнью взглянул на её лицо, светящееся искренним восторгом и воодушевлением – никогда он ещё не видел её столь оживлённой и даже вполовину столь привлекательной – и на мгновение ему захотелось пригласить её пройти на нос и полюбоваться на точную работу с орудием вблизи. Но он постеснялся, отбросил эту идею как неуместную и пошагал по переходному мостику над счастливыми вспотевшими матросами на шкафуте, которые закрепляли орудия, натуго выбирая концы, и обсуждали громкими после стрельбы голосами свою замечательную меткость и быстроту.

– И заметьте, – сказал командир «Злюки», — мы бы и живее управились, если бы некоторые больше заботились о скорости, а не о смерти.

Его сосед, бородатый сифианин Слейд, командир орудия «Скорая смерть», немедленно отозвался:

– А ещё мы бы точнее попадали, если бы некоторые больше думали о смерти, а не о скорости.

Из уважения к капитану, который находился прямо у них над головами, сифиане сдержали радость и только похлопали Слейда по спине, пожав ему обе руки, но даже расчёт «Злюки» смеялся и говорил:

– Уел он тебя, Нед.

Погонные орудия на форкастеле были из тех, что в Королевском флоте называли длинными медными девятифунтовками. На самом деле они были отлиты из бронзы, а не из меди, но сила слова была столь велика, что матросы усердно их полировали, добиваясь максимального блеска, на который была способна бронза; с другой стороны, они и впрямь были длинноствольными и заряжались девятифунтовыми ядрами; а ещё они для гладкоствольных орудий были замечательно точными. Обе пушки принадлежали Джеку, одну он купил в Сиднее, а другая была с ним с незапамятных времён, он знал её характер, силу отката и то, что самыми удачными получались выстрелы с третьего по двенадцатый, после чего требовался перерыв для охлаждения, а если его не сделать — она начинала подпрыгивать и могла порвать брюк.

И Джек, и Том Пуллингс любили стрелять из пушек. У каждого был свой отборный расчёт, и каждый наводил свою пушку сам; они сделали по три выстрела, а поскольку именно Джек, когда получил под командование свой первый корабль, учил Пуллингса прицеливанию в бытность того длинноногим мичманом, действовали они очень похоже. Первый выстрел в верном направлении, но чуть с перелётом; следующий чуть с недолётом; третьим Джек разнёс бочки, а ядро Пуллингса проскочило сквозь обломки. При волне с траверза бортовая качка мало влияет на стрельбу вперёд, а килевой почти и вовсе не было, так что попадание в цель с расстояния в пятьсот ярдов, которое к тому же быстро сокращалось, не было каким-то выдающимся достижением, но доставило удовольствие стрелявшим и восхитило матросов. Миссис Оукс от души всех поздравила, и даже Уэст и Дэвидж, воодушевлённые происходящим, отважились заметить: «Отлично постреляли, сэр».

Всё это заняло на удивление мало времени, если судить по часам, а не по тому, сколько всего было сделано и пережито, и незадолго до заката матросов созвали на палубу. Когда они собрались обычной нестройной толпой, капитан обозрел их с благосклонностью, которую нечасто видели у него на лице за все эти долгие изнурительные дни и ночи, и начал своим звучным голосом:

– Парни, мы прогрели пушки и заново их зарядили: можно не бояться, что порох подмок, или что заряд придётся вытаскивать. И это хорошо, потому что, возможно, они нам понадобятся где-то через пару дней. Объясняю обстановку. На Моаху – это остров, к которому мы направляемся – британский корабль с командой захвачен туземцами и их союзником, американским капером «Франклин», с корабельным парусным вооружением, двадцатью двумя девятифунтовками и французской командой. Этот остров посещают английские торговцы пушниной на пути из Нутки в Кантон и некоторые китобои Южных морей; и капер может попытаться захватить кого-то ещё. У них это почти получилось с «Дэйзи», как вы слышали на Аннамуке. Так что мы должны положить этому конец. Когда мы отбивали «Диану» в Сен-Мартене, я мог вам подробно рассказать, где она стоит. В этот раз не могу, но капитан «Дэйзи» дал мне карту бухты и окрестностей; и мы вряд ли сильно ошибёмся, если встанем с ними борт к борту и пойдём на абордаж в дыму.

«Сюрпризовцы», слушавшие предельно внимательно, закивали и одобрительно загудели, послышались восклицания «Так и надо, дружище» и «Абордаж в дыму, ха-ха».

– Но нам не нужны осложнения, — продолжал Обри. – Мы не хотим, чтобы кого-то из нас прикончили, если этого можно избежать. А поскольку противник будет рад появлению какого-нибудь китобойного судна, неважно английского или американского, самым лучшим будет войти в гавань, изо всех сил притворяясь таким судном. Конечно, не исключено, что войти не получится: возможно, они поставили батареи в самом узком месте, или они смогут вкурить, что мы задумали, и придётся действовать как-то иначе. Но в любом случае первое, что надо сделать, это замаскировать наш корабль под китобоя; мы уже однажды превращали «Сюрприз» в синий испанский барк, полагаю, вы это помните; и это неплохо себя оправдало.

Все засмеялись, кто-то крикнул: «Боже милосердный, как мы тогда попотели!»

– Я знаю, что многие из вас в разное время промышляли рыболовством в Гренландии или Южных морях, и я хочу, чтобы эти матросы выбрали среди себя троих самых хитроумных и опытных, кто поможет нам переделать нашу посудину в китобоя — измотанного, потрёпанного, замызганного, три года не бывавшего дома, с неполной командой и совершенно мирного.