Кларисса Оукс

Глава четвертая

– Ну, по крайней мере, корабль набрал хоть какой-то ход, – сказал Джек, снимая рубаху и штаны и вешая их на коечную сетку подальше от следов сверкающей чешуи. – Я брезгую барахтаться в дерьме, накопившемся за два – нет, три дня и три ночи. Ты разве не идёшь?

– Как только ты удалишься, я займусь изучением анатомии этой благородной рыбы – мистер Мартин, доброго дня – до того, как c ней начнут происходить какие-либо изменения.

– Доктор, вы не можете занимать палубу более получаса, – заявил Пуллингс. – Вы же знаете, сегодня праздник, и везде должно быть подобающе чисто.

– Мистер Рид, голубчик, – сказал Стивен. – Умоляю, сбегайте или даже слетайте вниз и попросите Падина принести мне большой набор инструментов для вскрытия, а затем на бак, и позовите девочек поучаствовать и оказать мне помощь, только пусть наденут старые грязные платья.

Но старые грязные платья как раз замочили, а о том, чтобы надеть новые, не могло быть и речи, поэтому на корму они явились голыми в чём мать родила, но их маленькие чёрные фигурки не вызвали никаких пересудов, потому что в эту ясную погоду они постоянно купались в таком виде. Девочки были ценными ассистентами – с их маленькими, изящными, но сильными руками, полным отсутствием брезгливости (при необходимости они могли даже перекусить сухожилие зубами) и способностью одинаково хорошо держать предметы пальцами как рук, так и ног, а также желанием угодить. Падин тоже очень пригодился, подтаскивая самые тяжёлые части, а главное отгоняя Дэвиса, корабельного кока, кока кают-компании, капитанского повара, мясника и всех их помощников, которые хотели поскорее унести с солнца причитающиеся им куски в более прохладные отсеки корабля или в засолочные чаны; потому как «в этих широтах, дружище, марлин подобен макрели – на первый день украшение стола, на второй – еда для бедных, а на третий – чистый яд».

Моряки уносились прочь со своими трофеями, едва анатомы выпускали их из рук; но при всей их расторопности им было далеко до Пуллингса. Тот уже отправил от лица кают-компании мистеру и миссис Оукс наилучшие пожелания и приглашение на обед, а Джек дал согласие присутствовать ещё даже до купания. Так что первый лейтенант должен был организовать подготовку к такому празднеству, которое вознаградило бы за вынужденную задержку, и в то же время обеспечить, чтобы корабль был при полном параде к высокоторжественному ритуалу салюта в честь Пятого ноября. Они с боцманом, конечно, припасли множество праздничных флажков и вымпелов, но прекрасно знали, что нельзя украшать рангоут до тех пор, пока на палубе не станет так чисто, что с неё можно будет есть, пока на пушках и их станках не останется ни пятнышка, во всех неокрашенных медных деталях корабля не начнет отражаться солнце, и не будет выполнен весь перечень задач, каждая из которых требовала кипучей деятельности.

В самом начале этих усердных приготовлений Стивен опустил пропахших рыбой девочек с борта в воду и проследил, чтобы они как следует отмылись. Узнав у Джемми-птичника, что их парадные платья готовы, он поспешил на корму, привлечённый запахом кофе, чтобы позавтракать с Джеком, который пригласил также Уэста и Рида. Трапеза была приятной, но слишком многое следовало успеть, так что морякам рассиживаться было некогда.

Стивен последовал за ними на палубу, но при виде творившейся там суматохи ретировался в свою каюту, где, выкурив маленькую сигару подальше от всей суеты, сел за стол и, поразмышляв немного, написал:

«Любимая, в детстве, когда я ещё писал на разлинованной бумаге, я обычно начинал письма словами «Надеюсь, у вас всё хорошо. У меня всё хорошо». Затем муза обычно меня покидала, но тем не менее у такого начала есть свои достоинства. Надеюсь, у тебя всё действительно хорошо, и ты счастлива, насколько это возможно.»

– Войдите, – крикнул он. Дверь открыл Киллик, который положил на стол парадный мундир Стивена, треуголку и саблю, со значением посмотрел на него, кивнул и вышел.

Стивен продолжил:

«Когда я в последний раз сидел за этим столом, то, если не ошибаюсь, рассказывал тебе о миссис Оукс; но думаю, я никогда тебе её не описывал. Это стройная, светловолосая женщина, чуть ниже среднего роста, худощавого телосложения, с серо-голубыми глазами и посредственным цветом лица, который, надеюсь, улучшится благодаря хинной корке и перхлориду железа. Её главная прелесть в превосходной непринуждённой манере поведения, в этом она схожа с тобой. Что же касается её лица – хотя, когда дело касается лиц, чем может помочь описание? Могу только сказать, что оно напоминает мне кошечку. Конечно, у неё нет ни усов, ни мохнатых ушек, но есть что-то такое в треугольной форме лица, посадке головы и раскосом расположении глаз. Его выражение хоть и скромное, но открытое и дружелюбное, даже подчёркнуто дружелюбное, как если бы она хотела добиться если не явного расположения, то по крайней мере общей симпатии. Этого, или даже и того и другого, она, несомненно, добилась; и любопытным доказательством служит тот факт, что, если некоторое время назад все матросы страстно хотели узнать, какие преступления или проступки привели её в Ботани-Бэй, то сейчас уже никто не беспокоит её грубыми намёками, которые она некогда пропускала мимо ушей с восхищавшей меня твёрдостью – думаю, это любопытство само себя исчерпало после того, как её стали воспринимать частью команды «Сюрприза». И вопрос вины и осуждения остался за бортом.

Она прекрасный собеседник, тут не может быть никаких сомнений – благодарный, искренне интересующийся морскими сражениями. При мне Уэст рассказывал ей во всех подробностях о бое при Кампердауне, и я уверен, что она не упустила ни одной детали. А ещё она не перебивает. Она никогда не перебивает! И в то же время я подчёркиваю, что в её поведении нет ничего развязного, вызывающего или соблазнительного, ничего похожего на флирт; она не поощряет обожание, и, хотя некоторые офицеры испытывают потребность говорить ей галантности, она не отвечает им в той же манере – никаких возражений или жеманства, просто вежливая улыбка. На самом деле, должен сказать, что в целом для неё самой её пол имеет гораздо меньшее значение, чем для тех, кто её окружает; и я говорю это со всей уверенностью, потому что я проводил с ней многие часы, например, всю послеполуденную вахту, которую нёс её муж, а я высматривал альбатроса Лейтема, или при случае почти целые ночи, когда внизу нечем дышать, а на палубе свежо. У нас мало общего: она почти ничего не знает о птицах, животных, цветах, и мало о музыке; она определённо начитанна, но синим чулком её назвать нельзя; и всё же мы приятно болтаем самым дружеским образом. Точно такие же разговоры днём или ночью я мог бы вести со скромным, приятным и вполне смышлёным молодым человеком, разве что немногие знакомые мне юноши вызывают столько доверия и настолько жаждут симпатии, и никто из них не способен отразить вторжение в своё личное пространство. И хотя её ни в малейшей степени нельзя назвать мужеподобной, я чувствую себя с ней так же свободно, как с мужчиной. Ты, вероятно, скажешь, что это потому, что я не Адонис, и это истинная правда. Но, если не ошибаюсь, так же обстоит дело и с Джеком, в те редкие моменты, когда он появляется, чтобы объявить начало нового дня, и с Дэвиджем, который общается с ней чаще, а оба они считаются привлекательными мужчинами. Том Пуллингс и Уэст, потерявший в плавании нос, ещё меньшие красавцы, чем я, но и к ним она относится с тем же дружелюбием. И к одноглазому Мартину так же, хотя он, бедняга, не всегда был благоразумен и видал обратную сторону луны, ту самую Медею, о которой я как-то давно упоминал.

Не знаю, было ли это неосмотрительное дружелюбие проявлением расчёта или всё-таки доброты. Мужчины, к сожалению, склонны неверно толковать подобное поведение – даже если оставить в стороне мужское тщеславие и самолюбие, боюсь, оно может вызывать у них нежные чувства. Нежные, но в отдельных случаях и что-то погрубее, а в каких-то и то и другое вместе: если уж на то пошло, леди оказалась на борту при весьма недвусмысленных обстоятельствах, а малейшие следы сомнительной репутации оказывают необыкновенно возбуждающее действие.

Наш дорогой Джек не остался равнодушным к её чарам, но держится отстранённо; к своему удивлению, я узнал, что он переживает о моём душевном спокойствии. Моём душевном спокойствии! Я наконец понял смысл его крайне туманных замечаний о человеческом счастье во вторник, когда он безмерно удивил меня тем, что продекламировал своим звучным голосом сонет, начинающийся со слов «Издержки духа и стыда растрата», гораздо выразительнее, чем можно было от него ожидать. Последние строки «Всё это так. Но избежит ли грешный Небесных врат, ведущих в ад кромешный?» он произнёс с восхитительным зловещим рокотом, как они того требуют, обычно втуне. Я был ошеломлён. И эти слова, яростные, бескомпромиссные, резкие, жестокие, отказывающие в доверии, странно отдались у меня в голове.

Звон склянок подсказывает, что я увижу миссис Оукс через пять минут, если она не отменит осмотр, что вполне вероятно: сегодня она приглашена на обед в кают-компанию; какими бы свойственными мужчинам достоинствами она ни обладала, уверен, она достаточно женщина, чтобы потратить несколько часов, наряжаясь к торжеству, поэтому оставлю эту страницу недописанной.»

Стивен был не из тех, кто никогда не ошибается. Отнюдь нет. Пятью минутами позже раздался стук в дверь, означавший, что пациентка пришла в назначенное время.

В предвкушении празднества её щеки слегка порозовели, и выглядела она хорошо, но, по правде говоря, ни улучшений, ни ухудшений в её физическом состоянии не наблюдалось; когда осмотр был окончен, Стивен произнёс:

– Вы должны продолжать принимать хину и железо. Думаю, стоит чуточку увеличить дозу, и я также пришлю вам немного вина, чтобы пить в лечебных целях – бокал в полдень и два вечером.

– Вы очень добры, – ответила Кларисса, её голос был заглушен складками платья, и в очередной раз Стивен подумал, что её совершенно не заботит собственная нагота, как если бы они оба были мужчинами. Возможно, потому, что он врач, и его можно не принимать во внимание; но всё же большинство из тех немногих пациенток, что у него были, как-то проявляли стыдливость. Но не Кларисса – она стеснялась не более, чем профессиональная натурщица.

Когда её голова вынырнула из платья, она застегнула пуговицы, поправила волосы и с некоторой неловкостью спросила:

– Милый доктор, могу ли я попросить вас ещё об одной услуге, не относящейся к медицине? – Стивен улыбнулся и кивнул, она продолжила:

– Вчера случилось кое-что неприятное. Мистер Мартин показывал мне, как настраивать альт, когда его котёнок – вы же слышали про него?

Мать котёнка появилась на корабле в Сиднее, да так и осталась с позволения Пыльного Джека, баталёра. Она отлично ловила мышей, поэтому сочли бесчеловечным отправлять её на берег, когда выяснилось, что она с приплодом, и Мартин взял к себе единственного выжившего из помёта, глупого и надоедливого.

Стивен снова кивнул.

– Ну вот, он запрыгнул ко мне на колени, как он часто делает. Я не люблю кошек, и столкнула его, возможно, чуть грубее обычного. «Ох, – воскликнул мистер Мартин. – «Пожалуйста, не надо быть такой жестокой с моим котёнком. Разве вы росли без кошек? Когда вы были ребёнком, у вас в доме не было кошек?» – и другие подобные вопросы. Как вы знаете, вопросы я не люблю так же сильно, как кошек, поэтому, вероятно, я ответила ему немного резко.

– Вероятно, так и было, дорогая моя.

– Боюсь, он считает, что я всё ещё на него сердита. Но хуже всего то, что прошлой ночью проклятое животное пропало, и он может себе вообразить, что я выбросила его за борт. Вы не могли бы посадить мистера Мартина рядом со мной за обедом? Мне будет очень жаль, если мы не помиримся.

Стивен, опасаясь, что глаза могут выдать его мысли, посмотрел под ноги и ровным тоном проговорил:

– У меня нет права голоса в таких вещах: Пуллингс – глава кают-компании. Но я могу ему передать, если хотите.

Их прервал очередной стук в дверь, на этот раз это был мистер Рид с сообщением от капитана: если доктор Мэтьюрин хочет принять участие в церемонии, у него есть четыре-пять минут, чтобы переодеться. Он смущённо пробормотал сообщение, и когда миссис Оукс спросила Рида, на палубе ли её супруг, он вспыхнул и произнёс «Да, мэм» без улыбки и даже не глядя на неё. Это так разительно отличалось от явного восхищения, с которым он обычно к ней относился, что оба коротко, но пристально на него посмотрели.

Однако у Стивена не было времени даже для кратких пристальных взглядов, потому что у двери уже закипал от злости Киллик, и ещё до того, как миссис Оукс вышла, он сорвал со Стивена его старый грязный сюртук, непрерывно извергая ворчливые упрёки.

Когда доктора Мэтьюрина, подобающе одетого, вытолкали по сходному трапу на квартердек, там как раз проводились полуденные измерения. Он был несколько ошарашен сперва ярким дневным светом после полумрака каюты, а затем окружившей его пестротой. Повсюду – сверху, снизу и у каждого матроса – были флажки самых разных форм и расцветок: красные, жёлтые, синие, квадратные, прямоугольные, треугольные, с раздвоенными хвостами, в клетку — удивительное великолепие после извечных голубого и серого; корабль был разукрашен в пух и прах, фантастическое зрелище на фоне идеально ясного неба.

Ветра как раз хватало, чтобы флажки и вымпелы, украшавшие мачты, реи и такелаж, развевались – их было удивительно много, и они пылали в солнечном свете; весь корабль выглядел прекрасно; чехлы, покрывающие коечные сетки, идеально расправлены и сияют белизной, всё в точности так, как только может мечтать моряк – палуба, пушки, концы снастей; на квартердеке офицеры, на переходных мостиках и форкастеле матросы в лучших воскресных нарядах: парусиновые штаны, светло-синие куртки с латунными пуговицами, вышитые рубахи и шляпы с лентами.

– Пробить полдень, мистер Уэст, – скомандовал Джек, когда ему доложили, что таковой наступил, и отголосок его слов ещё звучал в воздухе, когда прозвенели восемь склянок. И хотя обычно за этим следовал свисток боцмана к обеду и безумное столпотворение, сопровождавшееся криками, топотом и грохотом бачков, сейчас стояла полная тишина, и все матросы внимательно смотрели на корму.

– Продолжайте, мистер Уэст, – сказал Джек. «Все наверх», – крикнул Уэст, и множество матросов фрегата ринулись вверх по вантам обоих бортов быстрым и равномерным потоком.

– По реям, по реям! – кричал Уэст, и матросы разбежались по реям. Когда последний легковесный юнец утвердился на ноке фор-брам-рея по правому борту, держась за топенант, Джек шагнул вперёд и голосом, который мог быть слышен даже на небесах, рявкнул:

– Трижды ура королю!

– Снимите шляпу и кричите «ура», — прошептал Пуллингс Стивену, ибо доктор озирался по сторонам с самым рассеянным видом.

Троекратное «ура» прогремело подобно раскатам пушечных залпов, и после было слышно только Сару и Эмили, которые вне себя от восторга всё продолжали вопить «ура, ура Гаю Фоксу», пока Джемми-птичник их не утихомирил.

– Мистер Смит, продолжайте, – сказал Джек. И главный канонир в добротном чёрном пресвитерском сюртуке вышел вперёд, держа в руке пальник, на котором красным огоньком тлел фитиль. Салют начала собственная погонная бронзовая пушка Джека, и далее он торжественно продолжился выстрелами с обоих бортов от носа к корме с интервалом в пять секунд. Главный канонир переходил от орудия к орудию, произнося ритуальную фразу: «Не будь я канонир, меня бы тут не было: седьмая огонь». Дойдя до «семнадцатая огонь», он повернулся к корме и снял шляпу. Джек отсалютовал ему в ответ и скомандовал:

– Мистер Уэст, сигнальте матросам обед.

Прозвучало последнее бешеное и продолжительное «ура», и ещё до того, как белые клубы от выстрелов отнесло под ветер на кабельтов, обычный полуденный гвалт достиг наивысшей точки.

– На суше, в северной Ирландии, я видел, что Пятое ноября празднуют с фейерверками, – заметил Стивен.

– Ничто не сравнится с благородным рёвом пушек, — отозвался главный канонир. – Шутихи, горящие бочки со смолой, даже сигнальные ракеты по полкроны за штуку – всё это пустяки по сравнению с хорошо заряженной пушкой. – Ему предстояло нести послеобеденную вахту, так как вся кают-компания была освобождена для торжественного обеда, поэтому он вернулся на квартердек и обратился к Джеку:

– Сэр, я с помощниками, с вашего позволения, пойду перекусить, вернёмся через полсклянки. Будут какие-то особенные распоряжения?

– Нет, мистер Смит, сообщите только, если ветер значительно переменится, и, конечно, если увидите парус или землю.

Через полсклянки на квартердеке не осталось никого, за исключением главного канонира, его помощников и рулевых.

Стивен и Падин принесли две дюжины бутылок светлого хереса, переживших путешествие в Ботани-Бэй, препоручив их стюарду кают-компании; доктор передал просьбу миссис Оукс несчастному задёрганному Пуллингсу, показал помощнику стюарда необыкновенно изящный способ складывания салфеток, предложил украсить стол морской травой, предъявив образцы оной, так что все его товарищи по кают-компании временно отринули прежние разногласия и страстно желали, чтобы он ушёл наблюдать альбатроса Лейтема и не возвращался до четырёх склянок. В столь ограниченном по объёму помещении просто не было места для такого количества праздношатающихся людей, а ещё они поглощали и так малые остатки свежего воздуха. Мартин уже удалился на крюйс-марс, унося свои шёлковые чулки в кармане.

Стивен прошёл на корму, где капитан отдыхал у себя в каюте, растянувшись на рундуке под окном и опустив одну ногу в лохань с водой.

– У тебя что-то болит, друг мой? – спросил он. – Или это из области суеверной боязни грязи у моряков?

– Болит, Стивен, – ответил Джек. – Но умеренно. Помнишь, я стоял на рулевой петле, когда мы с Диком Ричардсом высвобождали руль «Муската»?

– Рулевая петля. Конечно, я постоянно о ней думаю; как можно забыть о рулевой петле.

– Я тогда сильно о неё ударился, несколько недель после этого хромал. А только что задел лодыжкой о чеку точно тем же местом. Я орал от боли!

– Не сомневаюсь. Можно я осмотрю?

Стивен взял в руки ступню Джека, изучил, нажал, услышал, где у него перехватило дыхание, и сказал:

– Маленький кусочек внешнего маллеолюса пытается выйти наружу.

– Что ещё за внешний маллеолюс?

– Раз уж ты можешь душить меня морскими терминами, я буду душить тебя медицинскими. Не дёргайся. Хочешь, я извлеку его? У меня с собой ланцет, вот, в образцах морской травы.

– Может, стоит подождать до окончания празднества, – выдавил Джек, который очень не любил, когда его хладнокровно режут. – Мне уже гораздо лучше, я положил много соли в воду.

Стивену к подобному было не привыкать. Он кивнул, задумался ненадолго и спросил:

– Так, значит, на вахте главный канонир. Джек, скажи мне, разве это не удивительно, не странно, что он несёт вахту?

– Боже мой, нет. Да, на фрегате такое непривычно, но на многих шлюпах, где всего один лейтенант, на внеранговых судах – обычное дело, когда надёжный и опытный боцман или главный канонир несёт вахту. А у нас вообще огромный выбор. Просто огромный выбор.

– Уверен в этом, – рассеянно произнёс Стивен.

– Многие из наших шелмерстонцев разбираются в навигации и даже командовали судами, когда никого из офицеров не оставалось в живых.

– Боже сохрани.

– Да, Боже сохрани, но они способны отвести посудину домой.

– Это очень утешительно. Спасибо, Джек. Пожалуй, пойду почитаю немного.

Уже в своей каюте Стивен обратился к авторитетным источникам – Вайсману, Клэру, Пти, ван Свитену и Джону Хантеру. Они пространно повествовали о мужчинах, и хотя мало что могли сказать про женщин, все соглашались, что сложнее всего ставить диагноз в ситуации, когда врач сталкивается с бессимптомной, атипичной хронической инфекцией. Он был всё ещё погружён в чтение Хантера, когда бой склянок возвестил, что пора присоединиться к остальным в кают-компании, дабы поприветствовать гостей.

В кают-компании из-за крайнего волнения было очень тихо, только Уэст и Адамс хмурились, поглядывая на часы.

– А вот и вы, доктор, – воскликнул Том Пуллингс. – Я уже боялся, что мы и вас потеряли, что вы, как бедняга Дэвидж, свалились с трапа, или, как мистер Мартин, упали с марса – как считаете, стол выглядит достаточно изысканно?

– Необыкновенно изысканно, – ответил Стивен, взглянув на безупречную геометрию сервировки. Он заметил, что Дэвидж стоит в дальнем конце и держится за голову. В ответ на взгляд Стивена он изобразил улыбку и произнёс: «Я оступился, спускаясь по сходному трапу».

– Новобрачная, конечно, должна, сидеть справа от меня, – объяснял Пуллингс. – Потом Мартин, затем вы и Рид. Мистер Адамс крайним. Слева от меня капитан, затем Дэвидж. Эй, Дэвидж, с вами все в порядке?

– Да, пустяки.

– Уэст и Оукс сядут справа от мистера Адамса. Как вам, доктор?

– Отлично придумано, дорогой мой, – ответил Стивен, размышляя о том, что «пустяки» Дэвиджа — на самом деле большой, распухший и явно беспокоящий его синяк, расплывающийся от скулы до левого виска.

– Скорей бы они уже пришли, – сказал Пуллингс. – Иначе суп точно пропадёт.

Уэст снова посмотрел на часы. Тут дверь открылась, вошёл Киллик и сообщил Пуллингсу: «Две минуты, сэр, с вашего позволения», после чего занял своё место на противоположной стороне позади стула Джека.

Мартин, направляясь к своему стулу обходным путём, с едва сдерживаемым торжеством произнёс:

– Не бейте меня, Мэтьюрин, но я видел этого вашего альбатроса.

– Ох, – воскликнул Стивен. – Неужели? Я целый день его высматривал. Вы уверены?

– Боюсь, сомнений быть не может. Жёлтый клюв с синим кончиком, над глазом выраженная тёмная полоса, доверчивый вид и чёрные лапы. Он был в десяти ярдах от меня.

– Разве есть справедливость в этом мире? Но мне было печально услышать, что вы упали с марса.

– Это гнусная клевета. Я так спешил спуститься и рассказать вам, что немного поскользнулся и повис на пару секунд на руках, я был в полной безопасности и вовсе не растерялся, и если бы Джон Бремптон из лучших побуждений не потащил меня вниз изо всех сил, я бы и сам без труда вернулся обратно на марс. В любом случае я спустился совершенно самостоятельно.

Стивен хмыкнул и попросил:

– Сделайте одолжение, опишите птицу.

– Что ж, – начал Мартин и тут же остановился, чтобы повернуться и поклониться капитану Обри: вся кают-компания поприветствовала гостя, настойчиво предлагая ему аперитив; Дэвидж повторно объяснил, что упал со сходного трапа, а Пуллингс поделился с Джеком беспокойством по поводу супа.

Те, кто стоял у двери, внимательно прислушивались в ожидании прихода четы Оуксов, потому что, если о появлении Джека их предупредил скрип ступеней трапа, то помещения для мичманов, одно из которых сейчас занимали супруги, находились совсем рядом — по бокам прохода, соединявшего кают-компанию с отгороженным ширмами пространством нижней палубы, где матросы вешали свои гамаки, и которое сейчас было пустынно. Но, несмотря на это, острый слух Адамса уловил шелест шёлка, и он распахнул дверь перед великолепным алым сполохом, подобного которому Стивен никогда прежде не видел.

– Клянусь честью, мэм, – проговорил он, когда настал его черёд приветствовать миссис Оукс. – Никогда не видел ваc насколько прекрасной. Вы буквально осветили нашу мрачную и невзрачную столовую.

– Мрачная и невзрачная столовая, — прошептал стюард кают-компании Киллику так, что слышно было и за бортом. – Ты когда-нибудь слышал подобный поклёп?

– Это то, что называется изысканный комплимент, – объяснил Киллик. – А значит, не стоит этому верить.

– Всё благодаря доброте капитана Обри, – ответила Кларисса и, садясь, улыбнулась и склонила голову в сторону Джека. – Это самый великолепный шёлк в мире.

Скрежет придвигаемых стульев, появление супа из меч-рыбы и разливание его по тарелкам наполнили кают-компанию приятным смешением звуков, которые обычно сопутствуют началу праздничного обеда, но вскоре они стали затихать. Неприязнь между Дэвиджем и Уэстом была настолько сильна, что даже теперь, в присутствии капитана, они едва обменялись парой слов; а Оукс, который всегда чувствовал себя свободнее в кабаке, был молчаливее обычного и выглядел бледным и мрачным. Рид, сидевший справа от Стивена, отвечал односложно «Да, сэр», «Нет, сэр» и имел такой грустный вид, что вызывал жалость, в то время как Мартин слева от него вёл себя с Клариссой сдержанно, но исключительно учтиво, всё то время, пока ели суп. Стивен, Адамс и в какой-то мере Уэст умеренно громко обсудили на дальнем конце стола известных им мечерылых рыб, различные их виды, непримиримую вражду между меч-рыбами и китами, случаи, когда эти рыбы протыкали не только корабли, но и шлюпки, и страдания тех, кто сидел на дне шлюпок, между банками. У Джека и Пуллингса нашлось что рассказать о тунце в Средиземноморье, с пояснениями для Клариссы об особенностях его ловли у мавров и сицилийцев.

Однако эта тема себя исчерпала, и Джек с Пуллингсом, хотя и рады были бы и дальше занимать внимание миссис Оукс, постеснялись продолжать.

Пока уносили суповые тарелки и подавали зажаренного во фритюре марлина, атмосфера немного разрядилась, заполнившись обычным для кают-компании стуком и звоном посуды, и в это время и Стивен, и Джек размышляли о том, что обычные темы обеденных разговоров, начинающиеся с прямых или подразумеваемых вопросов вроде «Помните ли вы?» или «Вы бывали в...?» или «Вы, возможно, знакомы с мистером N» или «Я уверен, вы наверняка знаете», могут задеть даму, потому что расспросов и личных воспоминаний она не любила.

Стивен, Джек и больше всех Пуллингс чувствовали приближение неловкого молчания, и тогда Джек прибег к своему самому надёжному методу: «Пью за ваше здоровье, мэм». Метод безотказный, но помог он ненадолго, поэтому Джек был признателен Уэсту, который внезапно выдал заранее заготовленные сведения о рыбе-пиле. Стивен подхватил эту тему (за неимением ничего лучшего), что заставило Оукса и Рида поведать о том, как они видели мумифицированную голову такой рыбы в аптеке в Сиднее и строили догадки по поводу назначения пилы.

Посреди основного блюда доктор к своему облегчению осознал, что Кларисса, которая была не только прекрасно одета, но и выглядела великолепно, с румянцем на щеках и сияющими глазами, изо всех сил стараясь быть любезной с Мартином, пока ели суп, в итоге добилась своего: Мартин преодолел свою сдержанность, и они вовсю оживлённо болтали.

– Эй, мистер Уэст, – обратилась она через стол. – Я собиралась рассказать мистеру Мартину о вашем участии в Славном Первом июня, но боюсь наделать глупых ошибок, я же сухопутная крыса. Вы не могли бы это сделать вместо меня?

– Конечно, мэм, – ответил Уэст, улыбнувшись ей. – Если вам угодно, я расскажу, хотя это и не делает мне много чести. – Он собрался с мыслями, опустошил бокал и продолжил:

– Все знают про Славное Первое июня.

– Я точно не знаю, – отозвался Стивен. – И мистер Рид, вероятно, тоже – его тогда даже на свете не было. – Эти слова на мгновение отвлекли Рида от его несчастий, он с укором взглянул на доктора, но промолчал.

– Я только и знаю, что вас ранили, – сказала Кларисса.

– Что ж, мэм, – продолжил Уэст. – В самых общих чертах, для тех, кто тогда ещё не родился или тех, кто никогда не видел морских сражений. – Намёк был на Дэвиджа, который и впрямь почти не участвовал в боях, пока Джек не взял его на борт «Сюрприза»; лейтенант залпом осушил свой бокал, и это было единственным признаком того, что укол достиг цели.

– В мае девяносто четвертого, значит, ла-маншский флот вышел в море из Спитхеда, командовал им лорд Хау, с Юнион-Джеком на грот-мачте; ветер наконец повернул к норд-осту, и мы немедленно пустились в путь, сорок девять военных кораблей и девяносто девять торговых судов, которые собрались в Сент-Хеленс, ост-индский и вест-индский конвои, а также ньюфаундлендский конвой – редкое зрелище, мэм, сто сорок восемь парусных кораблей.

– Это восхитительно, просто восхитительно, – воскликнула Кларисса и зааплодировала с непритворным восторгом, а все моряки посмотрели на неё с радостью и одобрением.

– Так что мы промчались по Ла-Маншу и у мыса Лизард отослали конвои в сопровождении восьми линейных кораблей и дюжины фрегатов; шесть из этих линейных кораблей должны были курсировать в Бискайском заливе в ожидании важного французского конвоя из Америки. Итого у лорда Хау осталось двадцать шесть линейных кораблей и семь фрегатов. Мы взяли курс на Уэссан – я тогда был совсем юным мичманом на флагманском корабле «Королева Шарлотта» – когда один из наших фрегатов заглянул в Брест. Там он и увидел французов – двадцать пять линейных кораблей, стоящих на рейде. Мы долго шли туда из-за ненастья, и когда добрались, никого уже не было. Некоторые отбитые нами призы сообщили, куда они направлялись, а поскольку шести кораблей, курсирующих в Бискайском заливе, были достаточно, чтобы потягаться с французским конвоем, лорд Хау на всех парусах понёсся за французским флотом. Но ветер был слабым и неустойчивым, а видимость плохой, так что мы заметили их только утром двадцать восьмого мая, их было уже двадцать шесть, прямо с наветра. Они спустились на нас до расстояния где-то в девять миль и сформировали линию баталии, прямо с наветра. Позиционное преимущество было у них, но было похоже, что они не очень-то стремятся воспользоваться им и атаковать; так что нам оставалось только лавировать против ветра, по возможности доставляя им беспокойство. Адмирал отправил вперёд четверых лучших ходоков в бейдевинд, и произошла некоторая перестрелка; и на следующий день тоже, когда нам удалось зайти на них с наветра, хотя и в не самом лучшем боевом порядке и слишком близко к вечеру, чтобы начинать решающее сражение. Была довольно большая волна, поэтому «Шарлотта», у которой орудийные порты гондека находились чуть выше четырёх футов от поверхности моря, набрала столько воды, что её пришлось откачивать всю ночь. А бегин-рей оказался так повреждён, что какое-то время она не могла сменить галс. На следующий день туман становился всё плотнее, и французы пропали. Несмотря на то, что адмирал подал сигнал кораблям в колонне держаться в сомкнутом строю, временами мы не видели своих мателотов ни спереди, ни сзади. Однако к девяти утра следующего дня немного прояснилось – то было тридцать первое, мэм, – и мы увидели, насколько нас разбросало. Зрелище было ужасное, и мы очень боялись, что упустили французов. Мы их увидели около полудня; к ним присоединились несколько новых кораблей, а поскольку некоторые вели себя не слишком благоразумно в предыдущем столкновении, то Чёрный Дик – так мы называли адмирала, мэм, и хотя это звучит не слишком уважительно, относились мы к нему совсем иначе, не так ли, сэр?

– О Боже, конечно, – сказал Джек. — Это было проявлением любви, но я бы никогда не рискнул так назвать его в лицо.

– Да уж. В общем, Чёрный Дик решил не затевать бой, который рискует продлиться до темноты, но приказал привестись к ветру и сменил курс, в надежде, что французы за нами последуют. И он был прав. На рассвете они оказались справа по носу в паре лиг с подветренной стороны, в боевом порядке, идя левым галсом. Волнение было умеренным, дул устойчивый зюйд-тень-вест. В семь мы спустились к ним на расстояние четырёх миль с наветренной стороны и привелись к ветру. Адмирал просигналил, что мы должны будем атаковать центр врага — так, чтобы пробиться сквозь их строй, с боем продвигаясь по ветру. Затем у нас был завтрак. Боже, никогда ещё овсянка не казалась мне такой вкусной! Когда с завтраком было покончено, мы наполнили паруса и стали приближаться к ним строем фронта под марселями с одним рифом; они же шли плотной колонной один за другим.

– Сэр, – прошептал стюард кают-компании Пуллингсу. — Повар просит передать, что, если вы не съедите стейки из меч-рыбы сию же минуту, он повесится. Я подавал знаки вашей чести последние полсклянки.

Стейки подали с шиком, блюда заняли всю середину стола, а между ними и по краям небольшие миски с сушёными бобами, растолчёнными свайкой в пасту и приправленными куркумой, или с белым соусом, подкрашенным кошенилью. В дверном проёме виднелась ухмыляющаяся рожа Дэвиса с чудовищными бакенбардами: он собственноручно расставил все блюда. Мартин был опытным анатомом, и Стивен заметил, как он крайне любезно предлагает миссис Оукс особенно нежные куски. Он также обратил внимание, что Рид наполняет свой бокал каждый раз, когда вино оказывается в пределах досягаемости.

– Никогда бы не подумала, что меч-рыба может быть настолько вкусной, – заметила Кларисса под звон столовых приборов.

– Я счастлив, что вам нравится, мэм, – сказал Пуллингс. – Налить вам ещё вина?

– Полбокала, если можно, капитан. Я жду не дождусь услышать продолжение истории о сражении лорда Хау.

Уэст ради приличия начал было отказываться, но, ободряемый большинством присутствующих, возобновил рассказ:

– Боюсь, я был чересчур многословен, лучше я не буду пытаться описывать всё сражение, а скажу только, что, когда их колонна стала ясно видна, адмирал перестроил наши тяжёлые корабли так, чтобы они противостояли равным по силе французским, так мы и сближались, каждый правил на своего противника, чтобы прорвать их строй и атаковать каждый своего, двигаясь по ветру. Кому-то это удалось, кому-то нет, но всем известно, что мы захватили шесть вражеских кораблей, один потопили, а серьёзно потрепали ещё больше, и не потеряли ни единого своего, хотя бой шёл иногда почти на равных, а сражались они с большим мужеством. Теперь, когда с самым главным покончено, я бы хотел рассказать о том немногом, что видел сам. Я находился на квартердеке в качестве вестового первого лейтенанта, и некоторое время даже стоял совсем рядом с креслом адмирала – понимаете, мэм, лорд Хау был весьма престарелым джентльменом, ему было семьдесят, если не ошибаюсь, поэтому он сидел в деревянном кресле с подлокотниками. Нашим противником был, разумеется, флагман французского адмирала «Монтань»[8], со ста двадцатью орудиями, а сразу за ним шёл восьмидесятипушечный «Жакобен»[9]. Они начали палить в половине десятого, но так как ветер дул с нашей стороны, дым от выстрелов сносило от нас, и мы прекрасно их видели, поэтому адмирал приказал поставить брамсели и фок, чтобы проскочить в пространство между кораблями противника, привестись к ветру у правого борта «Монтаня» и вступить с ним в бой рей к рею. Но когда мы уже были на расстоянии пистолетного выстрела, «Жакобен», не желавший оказаться под продольным огнем орудий нашего правого борта после того, как мы прорвём их строй перед ним, начал поворачивать, чтобы уйти под ветер от «Монтаня». «Право руля!» – скомандовал адмирал, хотя «Жакобен» был у нас на пути. «Милорд, мы столкнёмся с французским кораблём, если не будем осторожны», – возразил мистер Боуэн, штурман – это, мэм, тот, кто управляет кораблём во время сражения. «Вам какое дело, сэр?» – кричит адмирал. «Право руля!» – «Раз уж вы не осторожничаете, чёрта с два я буду», – проговорил старина Боуэн, но уже потише. – «Проведу так близко, что тебе твою чёрную шерсть опалит».

Он резко крутанул штурвал вправо, и корабль смог протиснуться, хотя «Монтань» проехался кормовым флагом по вантам «Шарлотты», а её бушприт задел бушприт «Жакобена», который пытался уклониться. Оказавшись за раковиной «Монтаня», мы стали обстреливать его продольным огнем снова и снова, и одновременно палили по «Жакобену» с правого борта. Мы нанесли им ужасный урон – из шпигатов текла кровь – но вскоре мы потеряли фор-стеньгу – полный хаос на носу – и они смогли прибавить парусов и уйти от нас в завесу дыма с подветренной стороны. Остальные части их колонны также были разбиты, поэтому адмирал подал сигнал общего преследования. После этого, конечно, беспорядка стало ещё больше, но я отлично помню, как вечером того же дня получил своё единственное ранение. Первый лейтенант только соскочил на шкафут, как адмирал сказал мне: «Иди и передай мистеру Коше, чтобы прекратили стрелять из баковых орудий по тому кораблю — это наш ”Инвинсибл”». Я спустился вниз, и мы вместе побежали на нос. «Прекратить обстреливать ”Инвинсибл”», – приказал мистер Коше. – «Но это же не ”Инвинсибл”, это французский корабль, который палил по нам всё это время», – возразил мистер Кодрингтон, и мистер Хейл его поддержал. «Знаю», – ответил мистер Коше. – «Давайте-ка ещё раз стрельнем». Пушку вкатили, прочистили, зарядили, выкатили, он хорошо прицелился, переждал волну, ещё немного помедлил и выстрелил. Выстрел попал в цель. А когда дым рассеялся, – продолжил Уэст, искоса взглянув на Джека, – рядом оказался адмирал. «Чёрт бы вас всех побрал!» – заорал он и ударил плашмя саблей мистера Хейла, потому что решил, что стрелял он. «Чёрт бы вас всех побрал!» – и заехал мне наотмашь по макушке. И тут на корабле, который повернул круто к ветру, стал виден французский флаг. Коше, чтобы помочь адмиралу сохранить лицо, произнёс: «У него окраска точно как у ”Инвинсибла”, но...»

По мере того, как рассказ Уэста становился всё менее правдивым, крен корабля все более и более усиливался; чтобы удержаться, те, кто сидел с наветренной стороны, справа от Пуллингса, упёрлись подошвами в проножку стола; но у Рида ноги были слишком коротки, чтобы до неё дотянуться, поэтому он тихо соскользнул под стол; лицо его было бледно, а глаза закрыты. Стивен взглянул на Падина, тот поднял парня и унёс так легко, как если бы он был сложенной скатертью после просушки. Это не вызвало ни беспокойства, ни пересудов, даже Уэст не запнулся в своём повествовании.

Джек слушал его вполуха, благодарный за поддержание разговора, но желая сменить его предмет на нечто более интересное. Он не был склонен к придиркам, не осуждал ни небылицы Уэста, сочинённые с очевидной целью порадовать миссис Оукс, ни конфуз Рида; но выдумщик из правдолюбца Уэста был никудышный, поэтому его рассказ получился чудовищно скучным и очень, очень затянутым. Джек испытал некоторое облегчение, когда в дверях появился вестник с квартердека, которого он давно ожидал увидеть.

Помощник главного канонира оглядел кают-компанию и её торжественную обстановку, немного помедлил и прошагал к капитану с решимостью идущего в бой.

– Вахта главного канонира, сэр, – доложил он очень громко, наклонившись к Джеку. – Ветер свежеет, может ли он убавить парусов?

– Конечно, Мелон. Передай ему, что я рад это слышать, и пусть он действует по своему усмотрению.

– Есть, сэр. Вы рады это слышать, и пусть он...

– Действует по своему усмотрению.

– Действует по своему усмотрению, сэр.

– Отрадная новость, – обратился Джек ко всем сидящим за столом. – Мы слишком долго ползли, будто в мельничном пруду, и всё это время матросы бездельничали.

В его памяти всплыло что-то из детства про дьявола и праздные руки[10], но он не смог облечь это в слова и закончил про себя: «Если бы только матросы, а то ещё и эти чёртовы кобели».

Он давно не обедал в кают-компании. В последний раз это было достаточно скучно, Дэвидж и Уэст всегда были посредственными собеседниками, они обсуждали либо дела, либо сто раз пересказанные истории, а Мартин всегда выглядел напряжённым в его присутствии – но такое было вполне приемлемо и обычно для корабля, на котором все в порядке.

Сейчас всё сильно изменилось. Он мог только догадываться о причинах, но для человека, который провёл большую часть своей жизни в море, вывод был очевиден – кают-компания как сообщество практически перестала существовать. И под угрозой оказалась не одна лишь здоровая атмосфера. Без хороших отношений между офицерами невозможно эффективное и согласное взаимодействие, а без этого взаимодействия кораблём нельзя полноценно управлять: враждебность в кают-компании всегда распознавали на форкастеле, и это беспокоило матросов – помимо всего прочего, у каждой их группы были свои объекты личной преданности. И, похоже, эта зараза распространилась во многих направлениях: существовала не только очевидная неприязнь между Уэстом и Дэвиджем, но и другие веяния, затронувшие ещё и Пуллингса, и даже Мартина.

Однако сейчас возобновилась приятная беседа, которую начала, как он вспомнил, миссис Оукс – да славится она за то, что спасла празднество от полной погибели – даже мрачный Дэвидж стал разговорчивее.

Джек пропустил начало; он погрузился в размышления о создавшейся ситуации, её возможных последствиях и способах разрешения; о том, что корабль все настойчивее подает голос, невзирая на то, что часть парусов убрали, и о своих обязанностях как гостя, как вдруг услышал декламацию Стивена:

– О пёс спартанский, свирепее, чем голод, боль иль море.

– О чём вы, доктор? – спросил Джек через стол. – О подоходном налоге?

– Нет, вовсе нет. Мы обсуждали дуэли, а именно – когда они с общего согласия допустимы, когда повсеместно осуждаются и когда совершенно необходимы. Миссис Оукс поинтересовалась, не обязывает ли кодекс чести того офицера, которого ударил граф Хау, потребовать сатисфакции, потому что удар явно был недопустимым оскорблением, но мы все сказали нет, потому что он был уже пожилым джентльменом, а следовательно, ему позволялась некоторая вспыльчивость, а из-за его огромных заслуг ему прощалось практически всё, и можно сказать, он даже попросил прощения, когда похлопал лейтенанта по плечу и произнёс: «Значит, это всё-таки был не ”Инвинсибл”».

– Мне ужасно неловко, – сказала Кларисса. — Юность я провела в отрыве от общества, и это была первая из двух известных мне светских премудростей. Вторая заключалась в том, что, расплачиваясь банкнотой при покупке чего-либо в магазине, надо обязательно озвучить её стоимость, чтобы избежать споров по поводу сдачи.

– Ох, жаль, меня не научили этому в юности, – заметил Джек. – Банкноты у меня оказывались нечасто, но когда я получил свои первые серьёзные призовые деньги, то среди них как раз была десятифунтовка от банка Чайлда, а тот чёртов – прошу прощения, мэм, – подлый тип в Кеппелз Ноб дал мне сдачу как с пяти, клянясь, что у него во всём заведении нет ни одной десятки, и я могу, если хочу, хоть всю кассу проверить, и если найду десятку, забрать её. Но, доктор, при чём тут спартанский пёс?

– Кажется, я пытался описать, что испытывает тяжелораненный дуэлянт, когда в неистовстве вонзает шпагу в тело противника.

– Отрезать вам кусочек пудинга, мэм? – предложил Пуллингс, движимый своими ассоциациями.

Кларисса имела право отказаться, но капитан Обри, уже более-менее успокоившийся, чувствуя, что ему следует воздать должное праздничному обеду, устроенному кают-компанией, протянул свою тарелку и тут же с болью осознал, что третий кусок принесёт ему больше забот, чем удовольствия. Выражение «non sum qualis eram[11]» всплыло из тех далёких лет, когда в него посредством розог пытались вбить хоть какое-то отдалённое представление о латыни; продолжение он вспомнить уже не мог. Вероятно, с пудингом это никак не было связано, но что получилось, то получилось.

– Мистер Мартин, а как будет по-латыни пудинг, такой как наш? – спросил он.

– Господи, сэр, я не знаю, – растерялся Мартин. – А вы, доктор?

– Себи конфекцио дисколор[12], – ответил Стивен. – Налить вам ещё вина, коллега?

– Прошу прощения, сэр, – сказал Дэвидж, встав между Джеком и Пуллингсом. – Но через пару минут пробьёт восемь склянок, и нам с Оуксом надо сменить главного канонира на вахте.

– Боже, – воскликнул Пуллингс. – Вам и правда пора. Как быстро летит время! Но сначала надо выпить за новобрачных! Джентльмены, наполняйте ваши бокалы, пьём до дна за новобрачную – он поклонился Клариссе – и счастливчика! – кивнув Оуксу.

Все встали, раскачиваясь из-за волн, торжественно подняли бокалы и, сдвинув их под троекратное ура, выпили за Клариссу, затем повторили приветствие уже в честь Оукса, и финальная здравица, к которой присоединились и прислуживавшие матросы, переросла в громогласный рёв.

Когда общество разошлось, Стивен с Падином пошли к Риду, прочистили ему желудок с помощью сильного рвотного, раздели, вымыли и уложили обратно в гамак, хотя он был по-прежнему на три четверти пьян и очень несчастен. Стивен посидел с ним какое-то время, после того как Падин унёс ведро, тряпьё и одежду; в распоряжении Рида была вся мичманская берлога по правому борту, прямо напротив каюты Оуксов, и в свете качающейся лампы она выглядела весьма просторной. На «Сюрпризе» с давних времён был свой порядок распределения жилых помещений, а сейчас, когда морской пехоты на борту не было и сама команда стала меньше, корабельный плотник, боцман и главный канонир воспользовались свободным местом на носу и перебрались туда в отдельные каюты, личные треугольные закутки, так что две мичманские берлоги оказались почти изолированы друг от друга. Со стороны кормы у них находились переборка кают-компании и трап на опердек, с носа — отгороженное ширмами пространство, где спали матросы; а в широком проходе между ними была только капитанская кладовая, крепкая постройка высотой во всё межпалубное пространство, семь футов в ширину и пять в длину.

В какой-то момент Рид путано и бессвязно заговорил о миссис Оукс: он же так её любил, что теперь сердце наверняка разорвётся. Но наконец он заснул: пульс был ровным, дыхание спокойным. Стивен потушил свет и тихо вышел во мрак нижней палубы. Его внимание привлекло движение на противоположной стороне по левому борту от капитанской кладовой, тёмная фигура в мундире, которая тут же исчезла из поля зрения: было немного странно, что человек не окликнул его и не спросил, как там Рид. Но он не задумывался об этом, пока не начал подниматься по трапу рядом с дверью кают-компании и, взглянув налево, понял, что тот человек, должно быть, прячется за передней стенкой кладовой – только там его нельзя увидеть с трапа. «Было бы разумней проскочить вперёд за ширмы», – подумал Стивен. — «Это гораздо менее заметно, и гораздо проще объяснить в том невероятном случае, если потребуются какие-либо объяснения».

Он вскарабкался наверх, хватаясь за поручни обеими руками и зажав кольцо фонаря в зубах, потому что «Сюрприз» подпрыгивал как безумный, и чем выше доктор поднимался, тем сильнее качало.

Отбой был рано, потому что общего сбора сегодня не устраивали, и Стивен нашёл Джека Обри уставившимся в портик с подветренной стороны с заложенными за спину руками и мрачным видом. Капитан обернулся, его лицо просветлело, и он произнёс:

– О, вот и ты, Стивен. Кофе должны принести через пару минут, если, конечно, этот паршивец снова не опрокинул кофейник – «Сюрприз» сегодня немного своенравно себя ведёт. Смею предположить, ты присматривал за Ридом? Как он там, бедняга?

– Выживет, с Божьей помощью.

– Думаю, когда теряешь руку, места для вина остается меньше. Слышал, что адмирал Нельсон был очень воздержанным и – держись! – крикнул Джек. – Хватайся за рундук!

Он помог Стивену сесть в кресло со словами:

– Видит Бог, Стивен, ты чуть сальто не проделал. Надеюсь, ничего не сломал?

– Всё в порядке, благодарю, – ответил Стивен, ощупывая голову. – Не будь на мне парика, Мартину пришлось бы иметь дело с вдавленным переломом черепа. Джек, это был какой-то особенно дикий и причудливый прыжок.

– Боюсь, так случится ещё не раз из-за перекрёстных волн и усиливающегося ветра, который ещё не установился – меняется на три-четыре румба за то же количество минут. Тут уместны всякие банальности о том, что корабли, как женщины, непредсказуемы, если ты понимаешь, о чём я.

– Это был изрядный удар, —сказал Стивен, потирая макушку.

Тут вошёл Киллик с кофейником на изящном кардановом подвесе и двумя толстыми и тяжёлыми кружками для штормовой погоды, которые не раз сослужили свою службу в бурном море. Мгновенно осознав происшедшее, он громко и более нравоучительно, чем обычно, посоветовал Стивену внимательней следить за погодой — одна рука для себя, другая для корабля.

– И это ваш лучший только что завитый парик, – добавил он, забирая его. – Весь в клочья и грязный.

– Когда мы выпьем по чашке, я сниму парадное и пойду на палубу, – сказал Джек. – Мне кажется, сегодня слишком бурно для музыки, что скажешь насчёт партии в бэкгаммон[13]?

– С огромным удовольствием, – ответил Стивен.

Многие годы они играли в шахматы – примерно с равным успехом, но оба отчаянно не хотели проигрывать, поэтому играли с таким напряжением, что со временем это всё больше напоминало не развлечение, а мучение, а ещё чувство вины за победу над лучшим другом иногда перевешивало радость от выигрыша. Они также множество раз играли в пикет, но тут удача неизменно была на стороне Стивена, у него всегда оказывались лучшие карты и комбинации, так что играть стало скучно. В итоге они остановились на бэкгаммоне, потому что, с одной стороны, в этой игре очень многое зависело от бросания кубиков, так что проиграть было не так позорно, а с другой – она всё же требовала достаточного мастерства, чтобы победа приносила удовольствие. Помимо обычной доски для игры у них была и особая, рассчитанная на штормовую погоду, где шашки были снабжены штифтами, и Стивен расставил их задолго до того, как Джек вернулся — промокший и с волосами, облепившими лицо с одной стороны.

– Чувствую, ночка у тебя будет спокойной, – заметил он. – Ветер установился с зюйд-зюйд-оста, и, держа курс ост-тень-норд, полрумба к норду, мы двигаемся быстрее, чем в одном румбе от крутого бейдевинда; идём под нижними парусами и марселями с двумя рифами.

Он прошёл в галерею на раковине, чтобы обтереться, и вернулся со словами:

– Если барометр не лжёт, так продлится достаточно долго – долгосрочный прогноз, устойчивый, понимаешь. Шквал унёс мою шляпу, это была чертовски хорошая шляпа от Лока, но ради такого ветра не жалко хоть дюжины, даже с золотым галуном. Никогда ещё так не радовался, глядя на то, как падает столбик барометра, и это только начало.

– Ты очень умело скрываешь свою радость, друг мой.

– Нет, я счастлив, необыкновенно счастлив. Может, я выгляжу несколько меланхолично, да и чувствую себя так, потому что съел лишнего во время вашего прекрасного обеда, но в то же время клянусь тебе, я чрезвычайно рад этому ветру. Он может донести нас до самых островов Дружбы; в любом случае я собираюсь гнать корабль так, чтобы все матросы днём и ночью были при деле, действительно заняты. Никакого безделья и никаких раздоров. Думаю, твой черёд начинать.

К этому моменту и непрерывный стук волн в правую скулу фрегата, и движение корабля стали равномернее, пена и брызги пролетали над палубой через одинаковые промежутки времени; поэтому для слуха людей, привычных к шуму пятисоттонного корабля, который ветер несёт по неспокойному морю на скорости девять узлов, звуки тряски и бросания костей были уже вполне отчётливы, так же как и возгласы вроде «Единица и тройка», «Двойка и пятерка», «Только бы единица». Но через некоторое время Стивен заметил:

– Друг мой, ты думаешь совсем не об игре.

– Нет, – сказал Джек. – Прости меня. Сегодня я глупее, чем обычно. Я всегда считал абсолютной истиной, что, сколько бы ты ни съел, всегда останется место для пудинга. Но теперь, – он опустил глаза и потряс головой, – я понял, что это не так. Я взял третий кусок, чтобы сделать приятное Тому Пуллингсу, и он во мне до сих пор камнем лежит. Я, конечно, ни в коей мере не хочу оскорбить ваше прекрасное празднество — просто королевский пир, честное слово. Бедный Том так волновался из-за этого всего. И все его усилия пропали бы втуне, если бы миссис Оукс не поддерживала разговор, ещё и так доброжелательно. Как я был ей благодарен! Она даже Уэста расшевелила.

– Уэст, да, точно, Уэст. Скажи, Джек, насколько его рассказ был точен с исторической точки зрения?

– Вся первая часть рассказа, до того, как они бросились на строй противника – вполне, хотя последовательность была немного путаной, и он ничего не рассказал о том, как «Шарлотта» прорвала строй французов двадцать восьмого. А потом – что ж, вероятно, он немного приукрасил. Когда кто-то рассказывает подобные вещи дамам, то это как тот чёрный парень в пьесе «Спасённая Венеция», который тоже болтал без умолку о площадях и каналах. – Он задумчиво посмотрел на Стивена, поколебался, но продолжать не стал.

Стивен тоже какое-то время молчал, а затем произнёс:

– Пудинг. Точно, это начинается с пудинга или марципана; а дальше жребий решает, чтó ты начнёшь терять в первую очередь – волосы, зубы, зрение или слух; затем наступает импотенция, потому что возраст выхолащивает мужчину без надежды и отсрочек, оставляя ему множество мук.

Когда Стивен отправился на свой вечерний обход, Джек достал недописанный лист и продолжил письмо Софи:

«Кают-компания наконец смогла устроить давно ожидаемый пир в честь молодой четы Оуксов, благодаря посланной провидением рыбе-мечу. Она была превосходна – никогда не пробовал ничего лучше – а запивали мы её отменным сухим хересом от Стивена, который сохранился в первозданном виде, хотя пересёк экватор и оба тропика минимум дважды. Боюсь, праздник не задался, и беднягу Тома Пуллингса это очень расстроило. Как ты знаешь, он никогда особенно не рад оказаться во главе стола, потому что, по его же словам, не умеет вести светские разговоры. Начало было неудачным, как минимум трём офицерам их поведение не делало чести, однако надо признать, что через некоторое время Уэст подробно рассказал нам о Славном Первом июня. Мартин, без сомнения, был очень радушен, как и Адамс, и, конечно, Стивен, когда он об этом вспоминал; но мы бы пропали без миссис Оукс, которая превосходно вела беседу, не позволяя устанавливаться мёртвой тишине, а это нелёгкий труд, когда прямо перед тобой три мрачные, безмолвные и неулыбчивые физиономии.

Я всё время изображал веселье и пил вино, чтобы по мере возможности поддерживать настроение, но, как тебе прекрасно известно, дорогая моя, я не отличаюсь особыми дарованиями в таких делах, тем более что меня начали одолевать до ужаса неприятные мысли. Я прилагал все усилия, чтобы спасти положение, то и дело передавая блюда, накладывая другим добавки, наливая вино, и сам ел и пил, покуда мог; но к концу обеда я стал крайне мрачным собеседником из-за тошноты и растущих подозрений. А они действительно выросли от слабого полусерьёзного предположения до практически полной уверенности.

То, что я не могу обсуждать со Стивеном его товарищей по кают-компании — настоящее проклятие. Я было понадеялся, когда он спросил меня, можно ли рассказ Уэста о сражении понимать буквально. Я думал, что смогу с этого перевести разговор на текущее положение дел, но когда понял, что его действительно интересует историческая достоверность, не осмелился. Попроси я его по сути ябедничать на своих товарищей, даже совсем чуть-чуть, он тут же мне устроил бы крыж на канатах, да ещё какой. Никогда не встречал никого, кто бы сильнее презирал осведомителей. Не то чтобы я и впрямь хотел, чтобы он на них доносил, скорее, чтобы он позволил мне воспользоваться его просвещённостью: он больше меня знает и о кают-компании, и в целом о людях, ведь он поистине ума палата; но как отделить донос от просвещения, я не знаю.

В течение последнего времени, пока я был занят заметками для Гумбольдта, своими собственными сочинениями и бумагами по поместью (кстати, Мартин согласился принять два пустующих прихода, а когда освободится Ярелл, то и его тоже) – за исключением музыки и игры в бэкгаммон со Стивеном я держался особняком от всех; и всё же по странным словам и разговорам, услышанным на квартердеке, или даже скорее по их тону, я понял, что в кают-компании возникла враждебность. Но до сегодняшнего дня я понятия не имел, как быстро это случилось и насколько далеко зашло. Можешь себе представить, чтобы трое так называемых джентльменов сидели бок о бок на парадном обеде в присутствии гостей и открывали рты только для еды? Понятно, что Оукс хоть и из приличной семьи, и моряк недурной – начисто лишён хороших манер, а Дэвидж упал со сходного трапа. Но этого недостаточно, чтобы объяснить их поведение. Во всяком случае, я ни разу не видел, чтобы после такого падения кто-то заработал подобный багровый синяк на пол-лица, это больше похоже на след от удара киянкой или кулаком. И постепенно мне стало казаться все более и более вероятным, что в действительности это дело рук Оукса или Уэста – удар был и вправду тяжёлым, почти нокаутирующим. Почему это произошло — я не знаю наверняка; но, мне кажется, все объясняется вот чем: никто бы не назвал миссис Оукс красавицей, но её общество определённо приятно.

А то, что она была каторжанкой, хоть и вызвало некоторое любопытство в своё время, уже несущественно: на корабле, да и наверное, в тюрьме – по крайней мере, так было в Маршалси, как тебе прекрасно известно, дорогая – как только ты оказываешься заперт с кем-то на какое-то время, исходные различия уже не имеют значения. На «Сюрпризе» это менее очевидно, потому что мы тут почти все более-менее белые, а вот на «Диане» были и негры, и мулаты, и азиаты, христиане, евреи, мусульмане и язычники. Мы не успели обогнуть мыс Доброй Надежды (впрочем, находясь гораздо южнее), как все перестали это замечать, потому что были одинаково синими от холода, и все были командой «Дианы». Точно так же миссис Оукс стала теперь частью команды «Сюрприза», ну или близка к этому, а она, как я говорил, милая, доброжелательная, разговорчивая, умеет слушать и интересуется флотскими историями, которые ей рассказывают; и так уж вышло, что все, кроме Дэвиджа, довольно-таки безобразны. Большинство женщин от них бы отшатнулись, но не она в силу своей доброты. Кузина Диана давным-давно рассказывала мне, что в глубине души каждый мужчина считает себя неотразимым, даже тот, от которого меньше всего ожидаешь; я думаю, эти парни приняли её благожелательность за проявление интереса иного толка, поэтому глупо приревновали друг друга. Что касается Уэста и Дэвиджа, то с их стороны это не только глупо, но и чрезвычайно опрометчиво. Оба они хотят восстановиться в чине – это их самое заветное желание – и отличная служба на «Сюрпризе» до настоящего времени была прямой к этому дорогой: нужно, чтобы я как капитан замолвил за них слово, подкреплённое моим влиянием в парламенте. А что хорошего может сказать капитан об офицерах, которые настолько не в состоянии управлять собственными страстями, и уже тем более станет ли он задействовать ради них свои связи в министерстве? За обедом они обсуждали дуэли – уверен, миссис Оукс подняла эту тему из лучших побуждений – и Дэвидж, вышедший из своего крайнего отупения, с жаром говорил о том, что невозможно мириться с оскорблением.

Я, как могу, утешаю себя тем, что долгое время мы либо стояли на месте, медленно поворачиваясь на глади океана, либо неспешно шли под лёгким переменчивым ветром, так что команда рыбачила с борта; было жарко и влажно, и делать было особо нечего. Даже сборы по боевому расписанию были по большей части пантомимой, потому что из-за возможных неприятностей в Моаху мне приходится беречь порох. Но теперь, слава Богу, ветер отличный, и я заставлю их работать, ох как заставлю, будем гнать корабль на пределе возможностей. Думаю, нас ждёт устойчивый крепкий ветер с наглухо зарифленными марселями, и к тому времени, когда он стихнет, возможно, все придут в себя. А если нет, мне придётся принять самые серьёзные меры.

Слышу, как Стивен в салоне пытается забраться в койку: уже пару раз ударился о стул. Но он не любит, когда ему оказывают помощь. У него получилось: я слышу размеренный скрип. В такую сырую погоду он хрипит и ворчит, как старый пёс; а ещё сегодня вечером, когда корабль клюнул носом на двойном гребне, его удивительно подбросило, так, что он просто перевернулся через голову, как акробат – даже не знаю, как он выжил так долго в море.»

Джек отложил листы, чтобы просушить – влажные чернила блестели в свете лампы – и принялся за очередной документ по поместью. Осознав, что читает одну и ту же строчку по два раза, он убрал всё в стол и отправился в постель.

Там он лежал какое-то время, пока волны равномерно раскачивали его по диагонали, и размышлял. Сон не шёл. Вообще ни в одном глазу. «Действительно, Кларисса Оукс не такая уж красавица», – подумал он. – «Но как бы я хотел, чтобы она лежала тут рядом со мной». Минутой позже Джек вылез из койки, натянул рубаху и бриджи и пошёл на палубу. Ночь была очень-очень тёмной, со стороны носа наискосок летели капли тёплого дождя, у штурвала четверо матросов, Уэст прислонился к коечной сетке на миделе, большинство вахтенных – под уступом форкастеля.

Он прошёл на корму и встал, глядя на свечение нактоуза и белую пену кильватерного следа, и постепенно сильный ветер, от которого его длинные волосы развевались подобно морской траве, и дождь, промочивший его насквозь, помогли ему успокоиться.