Клер

Глава 4

Как Клер и предполагала, Патов не дал ей больше ни шагу ступить без него. Мария Никитична что-то перетасовала, и за обедом они оказались рядом. Ланин же сидел где-то далеко, и Клер так и не нашла его среди гостей. И потом его тоже не было, так что, скорее всего, он сбежал с бала, где его так плохо приняли.

Клер вспомнила, что познакомили их месяца два назад на вечере у Лепишиных, и с тех пор его белая шевелюра постоянно попадалась ее на глаза. Он оказывался в тех же салонах, где появлялась она, прогуливался в парке недалеко от ее дома, и даже, кажется, присылал ей какие-то цветы. Диагноз был неутешителен, и этот молодой человек никак не лез у нее из головы, в то время, как она отвечала на любезности майора Патова. Его звали Андрей Сергеевич, он был остроумен и предупредителен, и, если бы мысли Клер не вертелись постоянно вокруг Ланина, она на следующий день могла бы сказать, что хорошо провела время.

На следующий день Клер могла только сказать, что ужасно устала. Кузьма Антонович все еще не выходил, и она думала, не сходить ли навестить его, но не могла себя заставить выбраться из дома. К тому же приехали две ее кузины, Ирина и Алевтина Самсоновы, от чего весь дом встал на уши. Клер пряталась у себя в комнатах и никого не принимала, ссылаясь на головную боль, что было истинной правдой. Вернее, голова у нее не болела, но могла бы заболеть, если бы ее заставили развлекать ее двух милых кузин.

Ирине было восемнадцать, и она была очень мила, а Алевтине, или Элле, как ее было принято звать, – двадцать три, и шансы ее на замужество ровнялись нулю. Трудно было бы придумать более несимпатичную девушку. Элла была очень высока и очень худа, ее редкие волосы имели тусклый рыжий оттенок, а руки лицо и грудь покрывали крупные веснушки. Элла давно смирилась со своим положением, и оставила все попытки подцепить кого-нибудь. Одевалась она скромно и с большим вкусом, умея даже скрыть частично свои недостатки, но с лицом ничего поделать было нельзя – на нем навечно застыло выражение серой мыши. Детское прозвище Норушка, идеально подходило ей.

Клер терпеть не могла своих кузин. Ирина вечно задавалась, и ужасно завидовала ей, а Элла сидела с отсутствующим видом или читала книгу.

— Клара Ивановна, к вам посетитель, — услышала она голос Анфисы Никитичны, и вышла из задумчивости.

— Я не принимаю, скажите, что у меня мигрень.

Клер проводила няню взглядом, потом взяла в руки вязание. Она еще к предыдущей неделе обещала связать три платьица для детей-сирот из приюта, над которым шефствовали Мария Никитична и Анна Рябушкина, но так и не закончила даже одного. Вдруг неожиданная мысль пришла ей в голову, и Клер вскочила с кресла, уронив вязание. Бросилась к окну.

Так и есть. Эрнест Ланин понуро выходил из ворот их дома. Клер спряталась за кружевную занавеску, но он, видимо, заметил мелькнувшую тень, так как замер, смотря прямо на нее, потом перешел дорогу, и облокотился о кружевные перила набережной.

Клер осторожно отошла от окна. Его нужно было принять, понимала она, но нельзя было посылать за ним слугу сейчас, когда он уже ушел. Что она скажет? Я сказалась больной, но узнав, что это вы пришли меня проведать, поняла, что исцелена, и мигрень вмиг оставила меня. Это она могла себе позволить только с Кузьмой Антоновичем, но не с Ланиным. Он воспылает слишком большой надеждой, а надежда в его случае еще хуже отчаяния.

В этот момент вошел Игнатич, служивший при Клер и Ольге кем-то вроде дядьки, старичок с острыми глазками, смотревшими из-под кустистых бровей, но весь такой аккуратненький, будто он родился не на крестьянском дворе, а, по крайней мере, в княжеских хоромах.

— Вот вам, Клара Ивановна, страдание еще одного несчастного сердца принесло, — проговорил он в своей странной манере выражаться. Клер знала, что он осуждает ее за ее поклонников, и никакие доводы его не убедят, что она делает это не со злобы, — бедный молодой человек, весь измученный амуром к вам, принес, и даже не обиделся, когда вы отказались его принять.

Игнатич поставил на стол перед Клер огромнейший букет белых роз.

— Спасибо Семен Игнатьевич. Не сердись на меня, я и правда не в силах никого принять. Видишь, даже к кузинам не выхожу.

— Это от придури, — он покачал головой, и направился к выходу, — этого не надо мучить, Клара Ивановна, он уже и так замученный. Глаза ввалились, слезы в горле стоят. Как Пашенька давешний будет, тогда …

Клер словно пружина подбросила, и она стукнула рукой по столику:

— Не смей вспоминать про него! – взорвалась она, — я его и так забыть не могу, еще твоих намеков мне не хватает!

— Как знаете, деточка, — поклонился старик, — как знаете, только не говорите, что Семен Игнатьевич зла вам желает. Предупредить хочу только, чтобы глазки ваши прекрасные от слез уберечь.

Клер промолчала, но когда Игнатич уже выходил из комнаты, сказала ему:

— Цветы в гостиную поставь. Мне и без них противно.

Он унес корзину, а Клер позвонила Валюше, своей горничной, чтобы та помогла ей одеться. Через полчаса Клара Велецкая вышла из дома с намерением невзначай встретиться со своим поклонником и повлиять на его настроение. Если бы кто-нибудь узнал об этом ее намерении, то долго бы и весело смеялся. Поэтому всем она сказала, что собирается навестить Кузьму Антоновича, и взяла с собой только Валюшу, благо Кузьма Антонович жил всего в десяти минутах ходьбы от дома Клер.

...

День был тихий и туманный. Клер и Валюша вышли из дома, закутавшись в теплые плащи. Первым делом Клер взглянула в сторону решетки, и тут же заметила светловолосую фигуру Ланина, который пристально смотрел в их сторону.

— Я должна поговорить с ним, — Клер кивнула в сторону поклонника.

— С Ланиным?

— А ты его откуда знаешь?

Валюша усмехнулась:

— Так он же уже давно вокруг дома ходит, цветы носит, да со мной знакомится, да все с конфетами.

— А я почему ничего не знаю? – воскликнула Клер.

— Да вы, барышня, его никогда не замечали, не принимали, и не спрашивали о нем.

Это была истинная правда. Клер вздохнула:

— Пашенька это. Чувствую я их, Валя.

— Да неправда! Вы в каждом Пашеньку видите.

— Не в каждом. Я их боюсь. Я их по глазам вычисляю. Знаешь, этот точно Пашенька. Я его как вижу, так и слышу свой крик, когда тот пулю в голову себе пустил. И маменьку его вспоминаюКак та на меня смотрела, исподлобья. А потом благословила. Лучше бы она ударила меня!

Они свернули в переулок, прошли еще несколько домов. Валя обернулась и коснулась Клер рукой.

— За нами идет.

— К садику сворачиваем. Я пошлю тебя в магазин, а сама подожду у фонтана.

Валя кивнула.

— Если что, жди здесь, я сюда вернусь.

— Хорошо, барышня.

Дойдя до садика, затерявшемся среди каменных домов, Валя отправилась за покупками, а Клер села на скамейку около фонтана, кутаясь в плащ. Было холодно и промозгло, но она терпеливо ждала, пока маячивший вдалеке молодой человек наберется мужества для того, чтобы подойти и заговорить с ней.

Пашенька появился в ее жизни, когда ей стукнуло шестнадцать лет и она стала выезжать в свет. Он был мечтой многих девушек, но сам мало обращал на них внимания.. Он писал хорошие стихи и пьесы о несчастной любви, которые с удовольствием ставили в Александринке. Словом, талантливый молодой человек, много размышлявший о счастье человечества и от этого склонявшийся к либерализму.

Клер он писал стихи, и сочинил поэму в ее честь, которую потом печатали все известные журналы. Но ей он не нравился, и, совсем еще юная и неопытная, она заняла неприступную и ехидную позицию. Что бы Пашенька ни делал, Клер безжалостно высмеивала его, не стесняясь присутствия посторонних. Она водила его за нос, обещала и никогда не держала своего слова, играла и вертела им, как хотела. Сначала такая безраздельная власть ей нравилась. Потом ее начал утомлять вечно несчастный вид измученного поэта, и она прозвала его Пьеро. Позже один его вид стал просто бесить ее, и, в конце концов, Клер решила серьезно поговорить с ним и попросить оставить ее в покое.

Этот разговор состоялся. Пашенька стоял на коленях и умолял не прогонять его, а Клер старалась как можно сильнее его уязвить. Он ушел, а она приказала больше никогда его к ней не пускать.

Но однажды он все же оказался в ее гостиной. Бледный и худой, как скелет, с ввалившимися щеками, Пашенька стал спрашивать, чего такого он сделал, что Клер так сердится на него.

— Ничего такого, — ответила Клер, — просто я не хочу вас видеть. Вы надоели мне.

— Если вы не позволите мне видеть вас … чего вам стоит? … я покончу с собой, — сказал он совершенно серьезно, но Клер лишь пожала плечами.

— Это дело ваше, — сказала Клер, — я тоже имею право выбора. А вас я не хочу видеть. От одного вашего вида молоко киснет.

— Это ваша вина. Вы издеваетесь надо мной. Я ничего не прошу у вас, кроме как только права видеться с вами.

— Хорошо. Если вы оставите меня в покое, то можете приходить на четверги моей маменьки. Я иногда тоже там бываю, если все остальное еще скучнее, чем болтовня ее кумушек.

— Благодарю покорно. Я не старая кумушка вашей матери.

— Ну…, поэты там тоже бывают. Вы будете просто находкой Елены Витальевны.

Больше Клер никогда не бывала на этих четвергах. Она всегда могла найти причину, уклониться от настойчивых уговоров матери.

Однажды она просто сослалась на головную боль, и весь вечер собиралась провести читая в постели. Но Пашенька сумел, тем не менее, исчезнуть из гостиной, и неожиданно возник в дверях спальни Клер.

Она еще не ложилась. В домашнем легком белом платье шестнадцатилетняя Клер казалась чуть приоткрывшимся бутоном белой розы. Розы с острыми иглами-шипами.

Объяснение было недолгим. Пашенька попросил прощения у нее за все, что он сделал ей плохого. Видимо, много всего, предположил он. Клер слушала, держа книгу в руке, и готовая запустить ею в неугодного поклонника.

— Послушайте, чего вы хотите? Я не обещала бывать на этих занудных вечерах, когда молодым и не очень бездарщинам полагается читать свои вымученные стихи, а остальным, ничего в поэзии не понимающим клушам, бурно выражать свой восторг!

Он смотрел на нее как-то странно, и у Клер появилось в тот момент какое-то странное чувство, похожее больше всего на чувство самосохранения. Глаза ее поклонника горели лихорадочным огнем, а щеки ярко пылали. Она вдруг смягчилась и хотела уже предложить ему спуститься вниз и потосковать вместе. Но слова, которые готовы были сорваться с ее губ, так никогда и не были произнесены.

— За что же вы меня так … ненавидите? – спросил он, — я же молюсь вам, как иконе… как Богородице поклоняюсь!

Он резко шагнул к ней, взял за плечи.

— Никогда, Клара, слышите, никогда! Не делайте больше этого! Не издевайтесь над искренним чувством!

Тут, заподозрив недоброе, Клер попыталась схватить его за руку, но словно пружина отбросила Пашеньку назад к двери. Он выхватил пистолет, и девушка замерла не месте.

— Вы хотите убить меня?!! – она попятилась, но Пашенька только улыбнулся.

— Не бойся. Не тебя.

Он поднес пистолет к виску, и спустил курок.

Грянул выстрел, и вместе с ним Клер услышала свой крик. Пашенька уже лежал на полу, руки его были раскинуты, а что-то жидкое, смешанное с густой алой кровью растеклось брызгами по зеркалу в углу комнаты. Клер все кричала. Прибежал Игнатич, слуги столпились около тела, а Клер все кричала. Не умолкая, не переставая, не слушая и не слыша никого, Клер кричала. А когда сорвала голос, то хрипела. Она отбивалась от тех, кто пытался увести ее в другую комнату, и кричала. Она кричала, когда прибежала мать, когда прибежала разбуженная Ольга, когда ворвался в комнату Иван Яковлевич. Мать тоже закричала, но не так громко, и для эффектности упала в обморок, но никто не обратил на нее особого внимания.

Даже теперь, сидя на скамье у фонтана и ожидая Ланина, она прекрасно помнила этот свой крик. И холод, сковавший сердце, от которого она до сих пор не могла избавиться. Потом она долго болела, и почти год провела в своей деревне. Врачи прописали ей отдых, но мать постоянно устраивала приемы даже в их глуши, пытаясь заставить дочь как можно скорее прийти в себя. Дом полнился от соседей, а Клер боялась поднять глаза на любого человека мужского пола. Мать ее сердилась, считая, что она должна бы гордиться тем, что из-за нее произошло самоубийство, да еще так романтично. Но Клер не разделяла подобного мнения, тем более не видела здесь ничего романтичного. Даже окончательно оправившись, она постоянно боялась кого-нибудь обидеть, и достаточно быстро обрела ту женскую мудрость, которой редко обладают даже самые опытные дамы.