Клятва дьявола

ГЛАВА 26

МАРА

Я чувствую его пульс под лезвием — ровный и сильный, он не боится. Я должна это сделать. Я должна надавить, провести лезвием по его коже, увидеть, как жизнь покидает эти ледяные глаза. Я должна покончить с этим. Он чудовище — он сам в этом признался. Убийца, преступник, человек, который без сожаления разрушил мою жизнь, потому что хотел получить желаемое.

Я должна его убить. Это единственный логичный выбор, единственный способ вернуть себе свободу, свою жизнь, саму себя.

Но я не могу.

Осознание этого обрушивается на меня, как физический удар, у меня перехватывает дыхание, а перед глазами всё расплывается от слёз. Я не могу этого сделать. Я не могу его убить. Не потому, что я слаба, не потому, что боюсь последствий, а потому, что где-то на пути — между Бостоном и пентхаусом, между подарками и похищением, между тем первым поцелуем и этим мгновением — он стал моим.

Моим монстром. Моей тьмой. Моей зависимостью.

Точно так же, как я стала его.

Я уже не та женщина, которая встретилась с ним взглядом на тротуаре в Бостоне. Я пыталась убедить себя, что это просто химия, просто порыв, но он был прав с самого начала... это было нечто большее. Он проник в самую суть меня, нашёл там тьму, двойственность света и тени, которая делает меня такой, какая я есть.

Он единственный, кому это удалось. Единственный, кто смог заставить меня признать это даже самой себе.

Он единственный, кто знал, что именно такие чувства я испытываю к нему и что я искала их всю свою жизнь, сама того не осознавая.

Но я не могу быть беспомощной. Я не могу позволить ему брать, а мне отдавать, пока от меня ничего не останется. Если мы собираемся это сделать, если я собираюсь надеть его ошейник и принять себя такой, какая я есть, то и он должен сдаться.

— Я не могу, — шепчу я, и мой голос срывается.

— Я знаю. — Он не отпускает моё запястье, всё ещё держа в руке нож. Всё ещё даёт мне шанс покончить со всем этим. Думаю, он позволил бы мне это сделать, если бы я попыталась. Он не хочет жить без меня, не просто как без своей собственности, а как без своей. По собственной воле, целиком и полностью.

— Если я тебе нужна, — шепчу я, — ты тоже должен быть моим.

Илья мрачно усмехается, его горло дёргается от прикосновения к лезвию, но он не обращает внимания на капающую кровь.

— Я уже твой, Мара. Как ты думаешь, что такое одержимость, если не это?

— Тебе нужно доказать мне это.

На этот раз я понимаю, что застала Илью врасплох. На мгновение в его глазах мелькает неподдельное удивление, но тут же выражение его лица снова становится непроницаемым.

— Как?

— Если ты мой, — шепчу я, — тогда позволь мне взять все под свой контроль. Прямо здесь, сейчас, в постели. Позволь мне заставить тебя умолять. Ничего не делай, пока я не скажу, что ты можешь. Позволь мне взять от тебя то, что я хочу.

Его глаза слегка расширяются, и я вижу, как в них вспыхивает желание, смешанное с неуверенностью. Илья Соколов, человек, который организует войны и управляет империями, не из тех, кто уступает власть. И, наверное, впервые в жизни, думаю я, он не знает, что делать дальше.

Вот только… Я чувствую, как он пульсирует у меня между ног, и знаю, что ему нравится эта идея. В этом он не может солгать. Хорошо.

— Ты хочешь контролировать? — Спрашивает он хриплым голосом.

— Да, — шепчу я, глядя на него сверху вниз. — Я не могу быть беспомощной, Илья. Я не могу просто сдаться, не зная, что ты тоже сдашься. Так докажи это. Отдайся мне так, как ты требуешь, чтобы я отдалась тебе.

Он долго смотрит на меня. Я вижу, какая борьба идёт у него в душе: потребность доминировать борется с потребностью дать мне то, о чём я прошу. Потребность контролировать борется с потребностью быть под контролем.

Затем он медленно кивает.

— Скажи мне, чего ты хочешь, — тихо говорит он.

От этого разрешения по мне пробегает дрожь, тёмная и пьянящая. Я никогда раньше такого не делала — никогда не брала инициативу в свои руки в постели, никогда не выдвигала требований, никогда не заявляла на кого-то права так, как он заявляет права на меня. Но я хочу... с ним. Я хочу узнать, каково это — заставить такого мужчину умолять меня.

— Подними руки, — шепчу я, чувствуя, как колотится сердце. — Подними их над головой.

Он подчиняется, двигаясь медленно и размеренно, не сводя с меня глаз. Его руки лежат на подушке над головой, и в этой позе он выглядит таким уязвимым, каким я его ещё никогда не видела. Он всё ещё прижимает колье к моему горлу, но, подчиняясь, опускает руку и кладёт его на кровать рядом с нами. Это само по себе кажется символичным — он даёт мне возможность взять его. Я надеваю его, когда чувствую, что он сдался, как и требовал от меня.

— Не двигайся, — приказываю я. — Не двигайся, пока я не разрешу.

— Да. — Его голос звучит хрипло, и я вижу, как его глаза темнеют от вожделения.

Я роняю нож. Он падает на пол с грохотом, который кажется слишком громким в тишине комнаты. А потом я наклоняюсь и целую его, страстно и грубо, так же, как он целовал меня много раз до этого. Он позволяет мне делать это, его губы пассивно приоткрыты, они двигаются в такт моим, язык скользит по моему, но не доминирует. Я задаю темп, беру то, что хочу, и это опьяняет. Я чувствую, как намокают мои трусики, и прижимаюсь к его твёрдому члену, постанывая ему в рот от трения о клитор.

— Даже не смей приближаться, — говорю я ему, отстраняясь. — Если ты кончишь до того, как я разрешу, мы с тобой распрощаемся. Я никогда не надену твой ошейник.

Илья тяжело сглатывает.

— Мара... — его дыхание сбивается, и я вижу, что он пытается взять себя в руки. Признается он в этом или нет, но происходящее заводит его так, как он, наверное, и не ожидал.

— Ты согласен? — Я прерываю его. — Ты даёшь мне контроль?

Он кивает, медленно выдыхая.

— Ты главная, котёнок.

Эти слова действуют на меня как наркотик, наполняя мою кровь силой и желанием. Я тянусь за ночной рубашкой, медленно стягиваю её через голову и плавно покачиваю бёдрами, насаживаясь на его твёрдый член. Взгляд Ильи потемнел от желания, его челюсть напряглась, но он не двигается с места, наблюдая, как я медленно натягиваю тёмно-фиолетовый шёлк, который он для меня выбрал, на своё тело, обнажая бёдра, подтянутый живот, а затем и грудь.

Трусики я пока не снимаю. Я смотрю на него, положив руки на бёдра, и вижу, как он борется с желанием просто опрокинуть меня на кровать и взять то, чего он так отчаянно хочет. Он всё это время лежит неподвижно, руки по-прежнему над головой, а тело напряжено от усилия не шевелиться.

Он такой красивый, такой опасный, как смертоносный хищник, дикий и первобытный. И если он не провалит моё испытание, то может стать моим.

Мы можем стать друг для друга всем.

Медленно, ужасно медленно я начинаю его трогать. Я провожу пальцами по его губам, челюсти, шее, по соскам и спускаюсь к животу, лаская мышцы его рук, груди, рельеф, ведущий к линиям Адониса, над которыми я медленно двигаюсь. Я продолжаю медленно двигаться на его члене, чувствуя, как он пульсирует, и слышу его прерывистое дыхание, пока он наблюдает за мной. Когда я отодвигаюсь, чтобы коснуться влажным шёлком трусиков и разгорячённым лоном его головки, он на мгновение прикрывает глаза, и я хватаю его за челюсть.

— Смотри на меня, Илья, — приказываю я. — Я хочу видеть, что ты чувствуешь. Я хочу видеть, как ты сдаёшься.

Я снова провожу по нему пальцами, ощупывая шрамы, которые нахожу на его теле. Их, как и его татуировки, не видно в тусклом свете, проникающем с улицы, но я могу разглядеть следы насилия, которому он подвергался всю свою жизнь, — на его груди, правой руке, бедре, рёбрах. Я провожу пальцами вниз, к его члену, и слегка надавливаю, отчего Илья стонет.

— Чёрт, ты меня мучаешь, — выдыхает он.

— Хорошо. — Я слегка усиливаю давление. — Ты мучил меня неделями. Теперь твоя очередь.

Я отстраняюсь, провожу пальцами по его бёдрам, по внутренней стороне, по члену, который теперь совершенно неподвижен. Я вижу, как на стволе блестит предэякулят, как напрягаются его мышцы, как сжимается живот, когда член дёргается от каждого прикосновения.

— Мара, — выдыхает он, и я замираю, глядя на него.

— Если ты кончишь, мы пропали, — предупреждаю я его. — Не теряй контроль, пока я не разрешу.

Он издаёт прерывистый стон, вцепившись руками в подушку над головой, а я наконец касаюсь пальцами того места, где он больше всего во мне нуждается. Я провожу пальцем по центру его напряженного яичка, по нижней стороне члена, до самого истекающего смазкой кончика. Я обвожу головку его члена одним пальцем, дразня его, пока он не начинает беспомощно стонать, а затем провожу пальцем под головкой, прижимая его к щели.

Илья издаёт отчаянный стон, его бёдра вздрагивают.

— Чёрт, Мара, чёрт...

Когда я убираю палец, с него стекает капля предэякулята, и тут же на кончике появляется ещё одна. Я наклоняюсь, касаясь его языком, и Илья издаёт сдавленный стон.

— Чёрт… я…

— Не кончай, — предупреждаю я и приподнимаюсь, оседлав его бёдра. — Я кончаю первой, Илья. Всегда. По крайней мере, ты это делал с тех пор, как привёл меня сюда. Не останавливайся сейчас.

Я обхватываю его член рукой — впервые с тех пор, как мы начали, и раздвигаю бёдра, откидываясь назад, чтобы ему было хорошо видно, как я стягиваю трусики и отбрасываю их в сторону, а затем прижимаю его твёрдый, как камень, член к своему набухшему клитору.

А потом я начинаю использовать его как свою личную секс-игрушку.

Я прижимаюсь к нему, крепко держу его и скольжу вверх-вниз по его члену, постанывая от неистового удовольствия — не только от ощущений, но и от того, что вижу, как он лежит, сдавшись, смотрит на меня и позволяет мне использовать его.

Я так чертовски близко. Я вижу, как он стискивает зубы, и немного отстраняюсь, прижимая головку его члена к своему клитору, и двумя быстрыми движениями трусь об него... и начинаю кончать.

— Чёрт! — Я вскрикиваю, когда меня накрывает оргазм, сжимаю бёдра, крепче обхватываю его член и кончаю, насаживаясь на его головку, пока волны удовольствия накатывают на меня. Я слышу прерывистый стон Ильи, чувствую, как он в ответ дёргается, и на мгновение мне кажется, что я вот-вот почувствую, как его горячая сперма брызнет на мой клитор, когда он потеряет контроль.

Но этого не происходит. Когда я опускаюсь, все мышцы его тела напряжены, он дрожит от усилия сдерживать себя, но ещё не кончил.

Я отпускаю его, отодвигаюсь и полностью освобождаю его... и ползу вверх по его телу, чтобы оказаться над его ртом.

— Не трогай меня, — приказываю я, хватаясь за изголовье кровати. — Не руками. Держи их над головой и заставь меня кончить только языком. А потом, если ты сможешь это сделать и будешь достаточно мило умолять, может быть, я позволю тебе войти в меня.

Илья издаёт ещё один прерывистый стон, запрокидывает голову и тут же подчиняется, лаская языком мой клитор.

— Чёрт, ты такая сладкая на вкус, — стонет он, нежно обводя языком мой всё ещё пульсирующий клитор.

Он точно знает, что делать, и я надеюсь, что выиграю эту игру, и он действительно сдастся, потому что я могла бы всю жизнь только и делать, что отдаваться этому мужчине, и ни разу об этом не пожалеть. Он нежно ласкает мой клитор, пока не проходит повышенная чувствительность после первого оргазма, а затем, когда я подаюсь бёдрами к его рту, желая большего, он меняет тактику.

Его язык скользит по мне длинными, медленными движениями, а затем начинает быстрее кружить вокруг клитора, пока я двигаюсь ему навстречу.

— Чёрт, — выдыхает он, когда я на мгновение приподнимаюсь, дразня его и оставаясь вне досягаемости. — Я бы кончил, просто вылизывая тебя.

Я стону в ответ, снова опускаясь на его язык, чувствуя, как сжимаются мои бёдра в предвкушении второго оргазма. Он ласкает мой клитор, обводит его языком, а затем, почувствовав, что я начинаю дрожать, обхватывает пульсирующую плоть губами и посасывает.

Я вскрикиваю от наслаждения, мои бёдра дёргаются, и я начинаю кончать во второй раз. Он выгибается, прижимается ко мне ртом, посасывает и облизывает меня, пока я кончаю, и я чувствую, как его лицо покрывается моей влагой, пока я скачу на его лице, не заботясь о том, что могу его задушить.

— Пожалуйста, — выдыхает он, когда я наклоняю бёдра и опускаюсь ниже, нависая над его членом и глядя на него сверху вниз. — Пожалуйста. Боже, пожалуйста, позволь мне трахнуть тебя Мара.

Его голос, хриплый и отчаянный, когда он умоляет меня сначала по-русски, а потом по-английски, звучит как победа. Я улыбаюсь, протягиваю руку, обхватываю его член и наклоняю его так, чтобы головка коснулась моих складочек, и опускаюсь на него... ровно настолько, чтобы головка вошла внутрь.

А потом я останавливаюсь.

Илья с облегчением вздыхает, но тут же стонет, когда я замираю, наклонив бёдра так, что двигаюсь только на головке его члена.

— О боже, Мара, — выдыхает он. — Чёрт, ты не понимаешь, что делаешь, я не могу...

— Лучше бы ты смог. — Я ухмыляюсь, слегка подпрыгивая на его члене. — Если ты войдёшь без разрешения, то больше никогда не сможешь меня трахнуть.

Его глаза широко распахнуты и полны отчаяния, и я ещё никогда в жизни не была так возбуждена.

Я чувствую, как ему тяжело сдерживаться. Как напряжен его член внутри меня, как пульсируют вены, когда я дразню его, проводя пальцами по той части ствола, которая ещё открыта. Я опускаюсь ещё на дюйм, подпрыгивая на нём, потом ещё на дюйм, и ещё, пока наконец не опускаюсь на его член полностью, усаживаясь на него и вбирая в себя каждый сантиметр его длины.

Я вижу, как на его лбу блестят капельки пота.

— Мара. — Моё имя звучит как молитва на его устах. — Пожалуйста. Пожалуйста, позволь мне... Пожалуйста, позволь мне кончить, — поправляется он, переходя с русского на английский. — Мне нужно кончить… так чертовски сильно, что аж больно, чёрт, Мара…

Я одним длинным движением скольжу вверх, снова насаживаясь на его член, а потом смотрю на него с порочной улыбкой на губах.

— Не двигай руками, — приказываю я. — Кончи для меня, Илья. Кончи вот так. Сейчас.

Я двигаю бёдрами, сжимаю его член, и он издаёт прерывистый стон от чистого удовольствия. Его живот напрягается, руки сжимают подушку над головой с такой силой, что она вот-вот порвётся. Я чувствую, как пульсирует его член, и первая горячая струя его спермы изливается в меня.

— Чёрт! Мара... Чёрт, ты просто невероятно хороша, чёрт, мне это было так нужно, чёрт, как же приятно кончать в тебя... блядь, блядь...

Илья ругается по-русски, а я опускаюсь на его член и трахаю его так, как не делала этого всё это время, пока он не кончает. Я грубо насаживаюсь на его пульсирующий член, доводя его до исступления, а он запрокидывает голову, напрягая сухожилия на шее, и снова и снова изливается в меня.

Когда он кончает, я берусь за чокер — ошейник — и надеваю его на шею, пока скачу на нём.

Цепь холодит мою разгорячённую кожу, и я вижу в глазах Ильи неприкрытую похоть и собственничество, когда он тоже видит последний знак моей капитуляции. Он стонет, его бёдра вздрагивают, и я чувствую, как он снова напрягается.

Он кончает так бурно и мощно, что я чувствую, как его семя стекает по моим бёдрам, когда я наконец опускаюсь на него и прижимаюсь к нему, упираясь руками ему в грудь и победно глядя на него.

— Ты мой, — шепчу я, и его глаза сверкают в темноте.

— Да, котёнок, только твой — рычит он. — И ты моя.

А потом он приподнимается, хватает меня за талию и переворачивает нас обоих, прижимая к кровати своим членом, который всё ещё во мне.

Он всё ещё твёрдый. Он хватает меня за запястья, поднимает их над головой и прижимает одной рукой, а другой обхватывает моё горло.

— Теперь ты кончишь, когда я скажу, девочка, — мурлычет он, и в его глазах загорается злобный огонёк. Он начинает двигаться, медленно и размеренно, не касаясь моего клитора.

Это самая изощренная пытка. Он трахает меня медленнее, чем когда-либо, его пристальный взгляд всё время прикован к моему, его терпение безгранично, когда он продвигается к кончику, трахая меня только им, и он смотрит на меня сверху вниз, ухмыляясь. Он медленно погружается в меня, снова выходит, мучая, пока я стону и извиваюсь, пока, наконец, не поднимаю на него взгляд, тяжело дыша, мы оба блестим от пота.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Заставь меня кончить, Илья. Пожалуйста, заставь меня кончить.

Он ухмыляется, на его лице появляется дикое выражение, он подаётся бёдрами вперёд, по-прежнему удерживая меня за запястья и шею, и наклоняется так, чтобы с каждым толчком тереться о мой клитор. Он двигается быстрее, жёстче, возбуждая меня и подводя нас обоих к грани, и когда я, задыхаясь, произношу его имя, он просовывает палец мне под чокер и приподнимает меня так, что наши губы оказываются в сантиметре друг от друга.

— Кончи для меня, Мара.

Оргазм накрывает меня, удовольствие сковывает каждую мышцу и разливается по венам, когда я сжимаюсь вокруг него, рыдая от третьего за эту ночь оргазма. Я беспомощно стону, меня сотрясают спазмы, и Илья опускает меня на кровать, накрывает мои губы своими и ещё раз жёстко входит в меня, пульсируя внутри.

Когда он, наконец, выходит из меня, я чувствую, как вытекает сперма, пропитывая мои бёдра и постель. Его рука обхватывает меня за талию, и он притягивает меня к себе, когда ложится обратно, прижимаясь всем телом.

— Теперь ты спишь здесь, — говорит он ровным и твёрдым голосом. — Ты моя, Мара, а я твой. Ночью ты должна быть только в моей постели. В нашей постели.

Я бы поспорила, если бы он не сказал это. Какая-то часть меня всё ещё хочет возразить, что он должен был сам предложить, но я слишком устала. Я знаю, что мы ещё не закончили, что ему ещё нужно открыться мне, рассказать больше о себе, быть со мной таким, каким он, наверное, никогда не был ни с кем другим.

Но пока я могу уступить хотя бы в этом.

Я закрываю глаза и впервые засыпаю в объятиях Ильи Соколова.

Я просыпаюсь от солнечного света, льющегося в незнакомые окна, и чувствую, как рука Ильи лежит у меня на талии. Я ощущаю тяжесть ошейника на шее, его лёгкое давление, и всё, что произошло прошлой ночью, нахлынывает на меня.

Он решил сдаться мне. А я решила отдаться ему.

Илья всё ещё спит рядом со мной, его лицо расслаблено, как никогда раньше. Во сне он выглядит моложе и не таким опасным. Почти беззащитный. Я изучаю его в утреннем свете — резкую линию подбородка, светлые ресницы на щеках, то, как волосы падают ему на лоб.

Он красив. И он чудовище. И он мой.

Эта мысль должна была бы привести меня в ужас. Напротив, это наполняет меня странным чувством спокойствия. Как будто я, наконец, перестала бороться с течением, которое всё равно несло бы меня сюда.

Он открывает глаза, и я приподнимаюсь на локте, глядя на него, лежащего рядом со мной на белых простынях.

— Расскажи мне правду, — тихо говорю я.

Его взгляд прикован к моему, он сосредоточен и внимателен. Интересно, расслабляется ли он когда-нибудь по-настоящему или бдительность настолько укоренилась в нём, что стала частью его личности.

— Какую? — Его голос хриплый со сна.

— Всю. — Я поворачиваюсь к нему лицом. — Ты рассказал мне о «Братве», о Сергее, об опасности. Но ты не сказал мне, почему. Почему ты такой, какой есть. Почему тебе так отчаянно нужен контроль. Почему мысль о том, что я могу уйти, заставляет тебя... — я делаю паузу, — сходить с ума.

Он долго молчит, и я вижу, какая борьба происходит в его глазах. Инстинкт уклоняться, скрывать свои уязвимые места борется с чем-то другим. Возможно, это потребность быть узнанным, по-настоящему узнанным кем-то.

Я могу это понять. Но мне нужно понять и его тоже.

— Я никогда никому не рассказывал, — говорит он наконец. — Я никогда не хотел.

— Но мне ты расскажешь? — Тихо спрашиваю я, и после долгой паузы он кивает.

— Да. — Его челюсть сжимается. — Не знаю почему, но да. Я хочу, чтобы ты поняла.

Он садится, и я делаю то же самое, натягивая на себя простыню. Чокер переливается в утреннем свете, отбрасывая крошечные радужные блики на белую ткань, и я вижу, как его взгляд следит за этим движением, прежде чем вернуться к моему лицу.

— Я вырос в Москве, — начинает он, тщательно подбирая слова. — Мой отец был паханом. Жестоким, могущественным, его боялись все, кто его знал. Он правил с помощью насилия и запугивания и меня воспитал в том же духе.

Я молчу, давая ему возможность подобрать слова. У меня такое чувство, что если я его перебью, то разрушу ту хрупкую готовность поделиться, которую он обрёл.

— У него были очень специфические представления о силе и слабости. О том, что значит быть мужчиной в нашем мире. Эмоции — это слабость. Привязанность — это слабость. Забота о чём-то или о ком-то — это уязвимость, которой можно воспользоваться. Илья сжимает зубы. — Он вбивал мне эти уроки в голову с тех пор, как я достаточно повзрослел, чтобы их понять.

У меня сжимается сердце при мысли о том, как маленького Илью учили, что любовь опасна, а забота — это изъян, от которого нужно избавиться.

— Но у меня была сестра, — продолжает он, и в его голосе появляется мягкость. — Катя. Она была на четыре года младше меня. И она была... — Он замолкает, подбирая слова. — Она была воплощением всего хорошего в мире, где для добра не было места. Она была мягкой, нежной и доброй. Она любила книги, музыку и цветы. Она собирала полевые цветы и раскладывала их по всему дому, пытаясь сделать его красивым, несмотря на то, что вокруг всегда было холодно и серо.

Даже сейчас, спустя столько лет, я слышу любовь в его голосе. Этот звук кажется совершенно не соответствующим его характеру, и все же… Я услышала в его голосе, в том, как он говорил со мной, его начало. Теперь я в этом уверена. И я слышу боль, которая за этим стоит. Мне кажется, я знаю, чем закончится эта история.

— Она была единственным человеком, рядом с которым я чувствовал себя человеком, — тихо говорит он. — Единственным, кто не обращал внимания на насилие и жестокость. Когда я был с ней, я мог притворяться, что я не сын своего отца. Что меня не готовили к тому, чтобы я возглавил империю, построенную на крови, и мне не пришлось бы проливать ещё больше крови на протяжении многих лет.

Он смотрит в стену, но, кажется, ничего не видит. Думаю, он видит Москву, своё детство, девочку с полевыми цветами.

— Когда мне было шестнадцать, конкурирующая группировка решила послать моему отцу сигнал. Они хотели показать ему, что он не неприкосновенен. — Его голос становится ровным, безэмоциональным, и я понимаю, что сейчас последует. — Они похитили Катю. Ей было двенадцать лет.

Я прикрываю рот рукой, ужас подступает к горлу вместе с желчью. Я ожидала чего-то ужасного, но всё обернулось гораздо хуже.

— Они прислали сообщение. Они сказали, что вернут её целой и невредимой, если мой отец согласится на определенные условия: территорию, деньги, уступки. По меркам «Братвы», условия были приемлемые. Они лишили бы его гордости, но не власти. — Илья сжимает руки в кулаки, костяшки пальцев белеют. Он на мгновение стискивает зубы, прежде чем продолжить. — Он отказался, сказав, что переговоры — это проявление слабости. Что, уступив их требованиям, он выставит себя слабаком и навлечёт на себя новые нападки. Он сказал, что единственный ответ — это возмездие...

— Я умолял его. — Слова вырываются из глубины его души. Его голос звучит хрипло, а акцент становится более выразительным из-за сильных эмоций. — Три дня я умолял его спасти её. Умолял пойти на переговоры, заплатить любую цену, сделать всё, что угодно, лишь бы вернуть её. И три дня он избивал меня за мои слёзы, пока я не был весь в крови, пока не проступили кости и мышцы в тех местах, куда он меня бил. Называл меня слабаком. Называл меня позорищем. Говорил, что я доказываю, что привязанность — это слабость.

У меня наворачиваются слёзы, в горле встаёт ком, и я смотрю на него. Трудно поверить, что в мире может существовать такой ужас. Неудивительно, что тьма поглотила весь свет, который мог в нём быть. Его вырвали из него... выбили из него.

— На третий день мы нашли её тело. — Его голос слегка дрожит на слове «тело», и я вижу, что ему с трудом удаётся взять себя в руки. — Они бросили его перед нашим домом в качестве послания. Предупреждения. Демонстрации того, что происходит, когда ты отказываешься вести переговоры.

— Илья... — Я тянусь к нему, но он отстраняется, встаёт, накидывает на себя простыню и идёт к окну. Он прислоняется к нему, упираясь предплечьем в стекло, и смотрит на город, который принадлежит ему.

— Мой отец не выказал ни горя. Ни раскаяния. Ни признания того, что его дочь только что убили из-за его гордыни. Он сказал, что она была его слабостью. Что её смерть освободила меня от этой слабости. Что теперь мне нечего терять, нечего такого, что можно было бы использовать против меня. Он сказал, что я должен быть благодарен.

От жестокости его слов у меня перехватывает дыхание. Не только из-за потери сестры, но и из-за того, как отец всё это преподнёс, пытаясь преподать урок о силе духа.

— В ту ночь я дал себе два обещания. — Илья поворачивается ко мне, и взгляд его испепеляет. — Во-первых, я поклялся, что больше никогда не буду беспомощным. Что я добьюсь такой власти, такого контроля, таких ресурсов, что никто и никогда не сможет отнять у меня что-то так, как отняли Катю, и я буду достаточно силен, чтобы защитить то, что принадлежит мне. Во-вторых, я поклялся, что никогда не позволю никому настолько завладеть моим вниманием, чтобы сломить меня. Что я никогда не буду так сильно переживать из-за кого-то, чтобы его потеря снова разрушила меня, как разрушила потеря Кати. — Он замолкает, с трудом сглотнув. — Потеря Кати должна была сломить моего отца, если бы он был достаточно человечен, чтобы горевать.

Я прижимаю ладони к глазам, пытаясь сдержать слёзы. Дело не во мне, а в нём, в его утрате, в том, что сделало его таким, какой он есть. И мне нужно увидеть это, стать свидетельницей этого момента уязвимости.

Он даёт мне то, о чём я просила, — всё, о чём я просила, и я должна быть рядом с ним.

— Что случилось с твоим отцом? — Тихо спрашиваю я.

— Он умер два года спустя. Мне было восемнадцать. — Выражение лица Ильи непроницаемо. — Некоторые люди шептались, что это я убил его, организовал его смерть, чтобы завладеть Братвой. Они не ошибаются.

Это признание должно ужаснуть меня. Но после всего, что он мне только что рассказал, я испытываю лишь мрачное удовлетворение от того, что человек, который позволил своей дочери умереть и избил сына за то, что тот горевал, получил по заслугам.

— Я взял бразды правления в свои руки в восемнадцать и стал в два раза безжалостнее, чем он. Я маниакально защищал всё, что было моим. Я устранял угрозы до того, как они материализовались. Я следил за тем, чтобы все знали: если кто-то попытается у меня что-то отнять, он лишится всего. — Он возвращается к кровати и садится на край. — Я сдерживал оба обещания в течение пятнадцати лет. Я был могущественным и в то же время одиноким. Я говорил себе, что это и есть сила. Если я и собирался быть с кем-то, то только по стратегическим соображениям, и не более того.

Я вспоминаю о Светлане, стоящей у входа в кабинет.

— До меня, — тихо говорю я.

— До тебя. — Он смотрит на меня, с трудом сглатывая. — Я нарушил своё второе обещание в тот момент, когда увидел тебя в галерее. Я знал, что не смогу остаться в стороне. Я понял это, как только увидел тебя на той подъездной дорожке. Ты должна была стать моей. И когда ты уехала из Бостона, я поехал за тобой в Нью-Йорк.

Его рука нежно касается моего чокера, несмотря на напряженный взгляд.

— Мысль о том, что я могу потерять тебя так же, как потерял Катю, — о том, что кто-то отнимет тебя у меня, причинит тебе боль, уничтожит тебя, — сводит меня с ума. Мне хочется запереть тебя там, где тебя ничто не коснётся, где ты будешь в безопасности вечно, где мне больше никогда не придётся чувствовать себя беспомощным.

Понимание накрывает меня волной. Вот почему он так одержимо следит за мной. Вот почему ему нужно контролировать каждый аспект моей жизни. Вот почему он не выносит мысли о том, что я в опасности. Это не просто собственничество, это ужас. Он боится потерять того, кто ему дорог, боится снова стать тем беспомощным шестнадцатилетним мальчишкой, умоляющим кого-то спасти человека, которого он любит.

— Я понимаю, — тихо говорю я. — Я понимаю, почему ты такой, какой есть. Почему ты так отчаянно нуждаешься в контроле.

На его лице появляется облегчение.

— Тогда ты понимаешь...

— Но я не могу так жить. — Слова вылетают быстро, твёрдо, и я вижу, как он замирает. — Меня нельзя держать как домашнее животное, Илья. Какой бы роскошной ни была клетка, какими бы благими ни были твои намерения, я не могу отказаться от своей карьеры, своей жизни, своей независимости. Я лучше умру, чем буду вечно заточена в темнице.

Его лицо слегка бледнеет.

— Ты не в темнице. Ты под защитой.

— Это одно и то же, если я не могу уйти. — Я плотнее закутываюсь в простыню. — Я понимаю твой страх. Я понимаю, почему тебе нужен контроль. Но я не Катя. Я не двенадцатилетняя девочка, которую нужно держать взаперти ради её же безопасности. Я взрослая женщина, у меня есть жизнь, карьера и мечты, в которых нет места тому, чтобы быть чьей-то пленницей.

Его челюсть напрягается и он пытается возразить:

— С Сергеем…

— С ним рано или поздно разберутся. — Перебиваю я. — И что потом? Ты найдёшь другую угрозу, другую причину, чтобы держать меня здесь. В твоём мире всегда будет опасность, Илья. Всегда будет новый враг, новый соперник, новая причина, по которой мне нельзя позволить свободу. — Я качаю головой. — Я не смогу так жить. И не буду.

Он смотрит на меня, и я вижу противоречие в его взгляде. Потребность защитить меня борется с пониманием того, что я права.

— Если ты действительно хочешь меня, — продолжаю я уже мягче, — если хочешь, чтобы я была твоей, как прошлой ночью, то ты должен мне доверять. Ты должен верить, что я справлюсь с опасностью, что я буду осторожна, что меня не заберут у тебя, как забрали Катю.

— Я не умею доверять. — Это признание звучит искренне и честно, и от него у меня сжимается сердце. Он даёт мне больше, чем кто-либо другой, но я не могу позволить ему полностью контролировать меня. Мы должны меняться, иначе ничего не получится. — Я умею только владеть. Контролировать.

— Тогда учись. — Я протягиваю руку и беру его за ладонь, обхватив пальцами. — Научись доверять мне. Научись видеть во мне партнёра, а не собственность. Любовь не обязательно должна быть тюрьмой. Я не смогу любить тебя, если ты будешь держать меня в клетке, — тихо говорю я. — Я не смогу быть твоей, если это будет означать отказ от всего, что делает меня собой. Так что у тебя есть выбор. Ты можешь и дальше пытаться контролировать меня, владеть мной, защищать меня, запирая в четырёх стенах. Или можешь довериться мне.

— А если с тобой что-то случится? — Его голос звучит напряженно. — Если кто-то причинит тебе вред из-за того, что я недостаточно контролировал ситуацию, не был достаточно осторожен, не был...

— Это риск. — Я протягиваю руку, чтобы коснуться его щеки, и чувствую, как он слегка подаётся навстречу моим пальцам. — Любовь… отношения требуют уязвимости, Илья. Ты должен принять, что не можешь контролировать всё, что могут случиться плохие вещи и потери неизбежны. Ты должен быть готов что-то потерять, чтобы по-настоящему прочувствовать, каково это — обладать чем-то. У всего есть две стороны. Любовь и ненависть, обладание и утрата, тьма и свет. Одно без другого невозможно. Илья… Ты не можешь держать меня в заточении и говорить себе, что я здесь по собственной воле.

Он закрывает глаза, и я вижу, какая борьба идёт у него внутри. Всё, чего он добился, всё, кем он стал, всё, что он себе обещал, — всё это основано на контроле. На том, чтобы никогда больше не оказаться беспомощным. На том, чтобы защищать то, что принадлежит ему, с маниакальной одержимостью, чтобы никто не смог это отнять.

Я прошу его отпустить это. Довериться. Принять уязвимость. Нарушить обещание, данное самому себе в ночь, когда умерла его сестра.

— Я не могу, — наконец говорит он, открывая глаза. — Я не могу рисковать и потерять тебя. Я не могу пройти через это снова.

Я чувствую, как что-то надламывается в моей груди, как меня пронзает боль, когда я вижу боль и сожаление в его глазах. Я вижу его таким, какой он есть, — не просто как человека, который хочет меня контролировать, а как человека, который настолько травмирован утратой, что построил всю свою жизнь на том, чтобы не допустить повторения.

Но я не могу это исправить. Я не могу залечить эту рану. Это может сделать только он.

Я тянусь к затылку и расстёгиваю бриллиантовое колье. Оно падает мне на ладонь, сверкая в утреннем свете. Я на мгновение задерживаю его в руке, ощущая его тяжесть, а затем вкладываю в его ладонь.

— Я уже говорила тебе вчера вечером, — тихо произношу я, — если ты хочешь, чтобы я носила твой ошейник и была твоей, как ты просишь, то ты должен пойти мне навстречу. Ты должен доверять мне настолько, чтобы позволить мне жить за пределами этого пентхауса. Ты должен дать мне свободу действий. Не только в постели, но и в моей жизни. Я не могу быть твоей игрушкой, Илья. Я женщина, и если ты хочешь меня, то должен хотеть меня на моих условиях... а не только на своих.

Он смотрит на колье в своей руке.

— Не знаю, смогу ли я, — говорит он. По крайней мере, он честен.

— Тогда я не могу носить это. — Я показываю на колье. — Я не могу быть твоей. Не так, как ты хочешь. Не если для этого придётся отказаться от всего, что я есть.

Мы сидим в тишине, утренний свет льётся в окна, между нами сверкает чокер, а на вопрос нет простого ответа.

Наконец он встаёт. Он всё ещё держит в руках чокер и долго смотрит на него, прежде чем сжать в кулаке.

— Мне нужно подумать, — говорит он.

— Хорошо, — шепчу я, чувствуя боль в груди и слёзы на глазах. Почему мне так больно? Не знаю, когда я так сильно захотела остаться, чтобы он дал мне то, что мне нужно, но внезапно мысль о том, чтобы сделать всё, как я сказала, кажется невыносимо мучительной.

Он идёт к двери, но останавливается и оглядывается на меня. Я вижу боль в его глазах, страх, отчаянную потребность найти способ удержать меня, не потеряв.

Но он ничего не говорит. Он просто уходит, тихо закрыв за собой дверь.

Я сижу в его постели, закутавшись в его простыни, его запах всё ещё на моей коже, и понимаю, что только что поставила его перед выбором. Довериться мне или потерять меня... Дать мне свободу, если хочет, чтобы я осталась.

Я подозреваю, что он попытается переждать, сломить моё сопротивление, заставить меня понять, что его путь — единственный верный. Но я настроена решительно.

Я не буду чьей-то пленницей, как бы ни желало этого моё предательское тело.

Я думаю о тех обещаниях, которые он дал мне в ту ночь. Клятвы, которые превратили его в того, кто он есть, в человека, который скорее запрет меня, чем рискнёт потерять меня так же, как потерял её.

Я грущу по тому мальчику. Мне хочется обнять его и сказать, что он не виноват, что он сделал всё, что мог, что чудовище — его отец, а не он сам. И в то же время мне хочется сдаться. Надеть ошейник, принять его защиту и позволить ему держать меня в безопасности в этой прекрасной клетке. Стать той, которую он сможет контролировать, той, кого он не боится потерять, потому что устранил все возможные угрозы. Дать ему то, чего он хочет, даже если это будет стоить мне всего.

Но я не могу.

Потому что я не Катя. Я не ребёнок, которому нужна защита. Я женщина, которой нужен партнёр. И если Илья не видит разницы, если он не может научиться доверять мне, если он не может полюбить меня настолько, чтобы дать мне свободу, то всё это — что бы там ни было между нами — обречено.

Я касаюсь своего горла, где прошлой ночью было колье. Теперь кожа обнажена, на ней нет следов, за исключением слабого отпечатка, оставленного металлом. Когда я надела его, мне показалось, что это правильно, как будто я наконец признала, что принадлежу ему...

Но я также должна принадлежать и себе. И я не могу этого забыть. Я не могу позволить его травме, его страху и отчаянной потребности контролировать себя разрушить мою личность.

Я не могу позволить своему желанию или состраданию запереть меня здесь, в этой золотой клетке.