Глава 4. ДРУЖБА

1. Малка

Я встретила Ривку Файн, дайте вспомнить, давным-давно, в шестидесятых годах. Мы приехали на лето в кибуц в пустыне Негев. Я была первой из Россмора, кто отважился на такую авантюру — рискнуть поехать на Ближний Восток собирать апельсины и ощипывать кур. Я вспоминаю, как бедный каноник Кэссиди говорил, что, хотя это и прекрасно — побывать на Святой земле и ходить там, где ходил Господь, — я должна соблюдать осторожность и хранить свою веру там, где встречу многих людей других вероисповеданий.

Мы не сразу подружились с Ривкой — она показалась мне мрачноватой и даже угрюмой, в то время как я была рада всем и общалась со всеми. Они приехали из многих стран: Марокко, Румынии, Турции, Германии. Все учились говорить на иврите. Было всего несколько человек, говорящих по-английски, и нам с Ривкой пришлось учить остальных, что «тапусим» означает «апельсин», а «тода раба» — «благодарю». Я пыталась учить по десять слов в день, но на самом деле из-за жары и тяжелой работы на кухне и прочего это было слишком много, и я решила учить по шесть.

Нам с ней пришлось разделить на двоих домик, поэтому мы узнали друг о друге немного больше. Она была здесь, потому что ее родители в Нью-Йорке чувствовали себя виноватыми в том, что не эмигрировали в Израиль, и хотели иметь возможность говорить: «Наша дочь работает в пустыне как волонтер». Я оказалась здесь потому, что в Россморе учила латыни двух маленьких еврейских мальчиков, и их родители, мистер и миссис Джекобс, устроили мне поездку в Израиль в качестве благодарности. Это были каникулы, а этот кибуц они выбрали для меня потому, что здесь как-то летом была кузина миссис Джекобс, и ей понравилось.

И это действительно было здорово. Я влюбилась в Шимона, который был родом из Италии, и он влюбился в меня тоже, и мы собирались организовать наш собственный бизнес по выращиванию гладиолусов, когда он отбудет воинскую повинность.

Возможно, Ривка немного завидовала мне, потому что Шимон вечно кружил возле нашего домика. Мы не спали друг с другом, и ничего такого не было. Да, ничего такого не было. Побоялись, наверное. Во всяком случае, было так.

Ривка спросила меня, действительно ли я собираюсь заниматься выращиванием гладиолусов, и я ответила, что, конечно, надеюсь на это; все, что теперь нужно сделать, — это поехать домой в Россмор и как-то подготовить семью к восприятию этой идеи, что будет нелегко. Будет серьезное препятствие со стороны каноника Кэссиди из-за замужества с нехристианином. Потом нам придется уговаривать его семью, которая смотрит на вещи иначе; евреи верят, что линию судьбы определяет женское начало, и они не хотят лишнего беспокойства, принимая в семью девочку-нееврейку.

Потом Ривка влюбилась в Дова, друга Шимона, и нам всем стало гораздо веселее, мы могли гулять вчетвером. У Ривки не было долговременных планов на то, чтобы потом жить с Довом в Израиле. Она сказала, что должна вернуться в Нью-Йорк и там выйти замуж за дантиста. Это же так очевидно. Нет, она не может взять Дова с собой после отбывания им воинской повинности. Дов был из Алжира. Они там живут в бараках. Нет, для нее, Ривки, это не имеет значения. Но для мамы будет иметь очень большое значение.

Это было чудесное лето. Мы занимались сбором апельсинов и ощипыванием кур, повязав волосы платком. Мы ополаскивали волосы лимонным соком, мы все сильно похудели, потому что ненавидели маргарин, который там использовали, и питались апельсинами и жареным куриным мясом. Я часто думала: если бы меня сейчас видели те, кто остались в Россморе…

А потом быстро все закончилось, и пора было возвращаться домой, мне — к работе учительницей в Святой Ите в Россморе, а Ривке — в туристическом агентстве в Нью-Йорке. Мы очень подружились и не хотели расставаться. Никто, кроме нас, не мог оценить это лето и понять, как мы любили танцы вечером в пятницу и красные скалы в пустыне. Мы обе знали, что рассказы о Шимоне и Дове воспримутся нашими друзьями как дурацкие увлечения на каникулах, а на наших родителей подействуют как красная тряпка на быка.

Мы поклялись поддерживать связь друг с другом и выполнили это.

Я отправила слезливое письмо Ривке, когда услышала от Шимона, что он не видит будущего в выращивании гладиолусов. Или чего бы то ни было еще. А Ривка в гневе написала, что с ней связался брат Дова и сказал, что Дов не умеет читать по-английски и просит не докучать ему. Я рассказала Ривке о том, что моя мама предложила оплатить уроки игры в гольф в надежде на то, что я встречу юриста или банкира в каком-нибудь курортном гольф-клубе. Ривка объяснила, что ее мама на неделю берет ее в горы, которые служат чем-то вроде рынка женихов и невест. Она должна выглядеть наилучшим образом, надо спешить, или время будет потеряно.

Время было потеряно, но ничего не произошло.

Ривка должна была стать менеджером в офисе, но в плане замужества никаких изменений не было. Это было серьезным стрессом для семьи.

Для моей мамы тоже наступило время стресса. Во время нескольких разговоров на повышенных тонах она говорила: «В твоем возрасте, Морин, я была замужем и уже была беременна» и «Не думаешь ли ты, что после двадцати пяти ты будешь выглядеть лучше?» Я сказала, что лучше умру мечтая, чем предоставлю себя на выбор этим невежественным так называемым состоятельным мужчинам, которые любому общению с женщиной предпочтут выпивку и гольф. Папа сказал, что больше всего хочет покоя.

Возвращаясь к Ривке, нужно сказать, что, по ее словам, дела у них пошли более серьезно. Ее мать стала рекламировать ее перед кем-то в магазине одежды.

Я знала, что, если в этом году мне придется проводить летние каникулы дома, я просто свихнусь.

Моя мама будет отправлять меня к источнику Святой Анны в Боярышниковый лес молиться, чтобы святая послала мне мужа, и я, может быть, убью родную мать своими руками, и меня посадят в тюрьму, и не будет ни сейчас, ни потом покоя моему доброму папе. Поэтому я подала заявление о работе летом в детском лагере в Америке.

Сначала я собиралась провести неделю у Ривки в Нью-Йорке.

— Что это за имя — Ривка? — спросила мама.

— Это ее имя, — услышала я свой недовольный голос, словно мне было шесть лет.

— Но откуда оно взялось? Она была крещена как Ривка? — Моя мама была в таком настроении, что было бы очень утомительно объяснять, что Ривка, скорее всего, вообще не была крещена.

— Я точно не знаю, — сказала я мрачно.

Я не стала вслушиваться в мамины слова о том, что при всем моем образовании я на самом деле не знаю ничего. Мужчинам нравятся женщины внимательные, бодрые, живые, а не такие мечтательные и непостоянные, как я.

Я подумала, как замечательно, что моя мама не знает, какой живой и бодрой я была в пустыне Негев с Шимоном. За все хорошее, что было. Во всяком случае, скоро я окажусь вдалеке отсюда, в Нью-Йорке с Ривкой.


Ривка встретила меня в аэропорту, и мы крепко обнялись от радости. По дороге домой она сказала мне, что ей очень неудобно, но она дала понять своей маме, что я еврейка. Она поинтересовалась, не стану ли я возражать. Всего на недельку?

По моему мнению, это было идиотизмом. Не хватало еще, чтобы Ривка выдала меня замуж!

— Ну, это чтобы нам было жить попроще, чтобы не было поводов для стычек, — умоляюще попросила она.

У меня дома была та же ситуация. У нас у обеих ненормальные матери.

— В общем, я сказала, что тебя зовут Малка, — призналась она.

— Малка? — воскликнула я.

— На иврите это значит «королева», — пояснила Ривка, как будто это что-то меняло.

— Ладно, — сказала я.

Шестидесятые годы стали десятилетием перемен и перспектив. Но не для нас с Ривкой. Я не могла быть Морин для ее матери, она должна была быть крещена — для моей.

О-хо-хо…

То, что я работала у мистера и миссис Джекобс и побывала в Израиле, очень помогло мне. В конце концов, я знала, что такое седер, и Песах, и Высокий праздник. Я знала о Хануке вместо Рождества, знала, что молочные и мясные блюда должны подаваться отдельно, есть даже тарелки для них, и о том, что нельзя есть мясо парнокопытных.

Миссис Файн была красиво одета и очень хороша собой. Она очень волнуется из-за пустяков, предупредила меня Ривка. Но одно было ясно. Она просто обожала свою дочь.

Я сказала об этом Ривке, когда мы остались одни в необыкновенно красивой спальне.

— Может быть, — ответила Ривка, — но дело в том, что эта любовь душит. Лучше бы меня вообще не любили.

Первые дни прошли без особых проблем. Миссис Файн интересовало, как моя мама соблюдает правила приготовления кошерной пищи. Я сказала, что соблюдает, и услышала свой голос, описывающий синагогу, куда ходило семейство Джекобс, когда приезжало в Дублин, но где я ни разу не бывала. Я должна была исключать из своих разговоров тот факт, что я преподавала с монахинями в монастыре в Святой Ите, и делать упор на работу в средней школе с мифическими мелкими, но активными еврейскими сообществами в Россморе. В действительности в Россморе было всего три еврейских семьи, но знать это миссис Файн совсем не обязательно.

Они были очень приветливы со мной и просто счастливы, что я, как и Ривка, живу в доме моих родителей. По их мнению, только легкомысленные молодые девушки могли жить на квартирах.

«Молодые девушки!» Оказавшись одни, мы с Ривкой посмотрели друг на друга. Если бы мы были молодыми! Трогательные старые девы; прожили около четверти века на этой земле, и никаких намеков на мужа или хотя бы жениха.

Когда они обращались ко мне, называя меня Малкой, или упоминали это имя, я боялась, что не смогу достаточно быстро ответить, но Ривка сказала, что у меня получалось очень хорошо, и еще раз попросила прощения за этот нелепый фарс, который мы устроили в эти дни.

А потом наступило время уезжать, и было долгое утомительное путешествие на поезде в летний лагерь, где меня опять стали звать Морин, а не Малка, к чему я уже начала привыкать. Спортивных занятий было больше, чем я ожидала, были экскурсии и пешие прогулки, игры в бейсбол и бесконечные усилия по утешению девочек, которые считали, что их матери ненавидят их, поэтому и услали их на лето.

— Матери не могут вас ненавидеть, — объясняла я снова и снова. — Они как раз считают, что делают для вас все самое лучшее. Это не всегда так, но на самом деле они этого не знают. — Я думаю, что в нескольких случаях восстановила разрушенные отношения и успокоила несколько разбитых детских сердец.

В письмах я занималась тем же самым.

Ривка в своих письмах постоянно говорила, что ее мать просто в восторге от меня и после моего отъезда часто вспоминает по любому поводу. У Малки такой жизнерадостный характер, и Малка никогда не перехватывает куски между едой, и она интересуется людьми, которые живут рядом, вместо того чтобы их не замечать, как это делает Ривка.

Я отвечала, что определила для себя жизнь прежде всего как действие. И вот я, скрыв свое происхождение, выдаю себя за члена их сообщества. Они принимают это. И в этом состоит урок. Мы должны показывать людям, что мы спокойнее, счастливее, выдержаннее, чем есть на самом деле.

Ривка ответила, что она много думала об этом и что я на самом деле открыла всеобщее правило.

А еще через неделю, когда проводились игры, в которых наш лагерь состязался с другим, я встретила Деклана, который был учителем из местечка милях в пяти от Россмора, и мы безумно влюбились друг в друга.

Чувства были настолько сильны, что он собрался повидать моих родителей при возвращении в Ирландию. И хотя он не был ни врачом, ни юристом, а всего лишь учителем, как и я, он обладал всеми качествами, которые требовались моей маме: он был католиком, из хорошей семьи и отличался по-настоящему хорошими манерами.

К Рождеству он сделал мне предложение.

Я не была уверена, что хочу уехать и жить в глуши и, возможно, быть растворенной в его большой семье; но все они были очень гостеприимны, и я решила, что стать его женой для меня более важно.

И я сделала это — я вышла за него замуж и переехала в глубь страны. Я сообщала Ривке о каждом шаге на этом пути, и, к счастью, она встретила Макса, который хоть и не был дантистом, но был очень успешным бизнесменом, имевшим собственное туристическое агентство, и ее мать чрезвычайно довольна им, и она тоже собирается выйти замуж. Она приехала в Ирландию на мою свадьбу, которая состоялась раньше, и это было прекрасно, и на мою маму произвели такое впечатление ее наряд и то, что дядя Деклана оказался судьей, что она умудрилась не поинтересоваться у Ривки насчет ее необычного имени и не заметила, что свадебный подарок от мамы Ривки был адресован «Дорогой Малке».

Ривке в Россморе все казалось неправильным. Она называла статую в церкви «благочестивой», а не «святой». Она была удивлена продолжительностью брачной церемонии, и папским благословением, и тем, что многие женщины были в платках и накидках на головах вместо того, чтобы надеть нарядные шляпки.

Она не могла понять, зачем на свадьбе подано такое количество выпивки и зачем столько людей, распевающих свои песни…

Но это было важное событие, и Деклан крепко держал меня за руку, и я никогда не думала, что могу быть такой счастливой.

На медовый месяц мы с Декланом поехали в Испанию, а потом вернулись, чтобы жить в его краях, которые представляли собой горную местность, где не происходило ничего примечательного. Поскольку я была замужней женщиной, я больше не могла работать учительницей, и время тянулось очень медленно. Дни были очень похожими один на другой, кроме воскресных, когда мы обедали у его матери и его сестер, которые каждую неделю интересовались, не беременна ли я.

Письма от Ривки были живительным лучом в этой тихой заводи. Она советовала, какие книги читать, она предлагала устроить что-то вроде передвижной любительской библиотеки для тех, кто не может выходить из дома. И всем понравилась эта затея. Деклан зашел так далеко, что назвал меня вдохновленной.

Но поехать на свадьбу Ривки со мной он не захотел. Это слишком далеко, слишком дорого, он не знает, как вести себя с евреями и их обычаями. Нет, он хочет обойтись без этого. Что ж, я поняла, что уговаривать его бесполезно. Я утешилась тем, что если мне опять нужно стать Малкой, то это будет легче сделать без Деклана. Так оно и оказалось.

Это была совсем другая свадьба — балдахин в большом саду семьи Файн, пение на иврите, разбивание стеклянного бокала, что было как-то связано с разрушением Храма, но я не могла об этом спросить, потому что в ипостаси Малки я, само собой разумеется, должна была это знать.

Макс был очень весел и дружелюбен; он шепнул мне на ухо, что знает мой маленький секрет. Я не поняла, что он имел в виду. Может, он узнал, что я ездила в Дублин за противозачаточными таблетками, потому что не хотела забеременеть раньше, чем устрою библиотеку? Или узнал, что у матери Деклана и трех его коров-сестер очень трудные характеры и я иду на все, чтобы избежать встречи с ними?

Нет, оказалось, он знает, что я на самом деле не Малка и что я ни капельки не еврейка.

— У нас с Ривкой нет и никогда не будет секретов, — сказал он.

Почему-то я почувствовала себя чуть-чуть тревожно, что, конечно, было абсурдно. Из-за Макса не стоило тревожиться. Он был добрый, ласковый, он любил Ривку. Он был просто душка.

Мы с Ривкой продолжали некоторое время переписываться. Потом она стала звонить мне из офиса. Она сказала, что это проще, быстрее, надежнее. Это было, конечно, хорошо, но гораздо дороже. Я думала, что не осилю трансатлантические звонки. Но Ривка сказала, что это не имеет значения, она работает менеджером и может звонить сколько угодно. Она не думает, что я вообще смогу дозвониться ей из моих краев.

Наши длинные путаные письма кончились, но это не значило, что она от меня что-то скрывала, она сообщала мне все подробности своей, как выяснилось, изнурительной жизни. Ривка постоянно сидела на жесткой диете. Она всегда вела длинные разговоры, рассказывая, на какой прием она собирается, и объясняя, что ей нужно сбросить семь килограммов за две недели, чтобы влезть в платье. Она сказала, что чувствует постоянную усталость.

А я объясняла ей, как ужасны сестры Деклана и что меня канонизируют при жизни за то, что я не рассказываю ему, что за существа три его полоумных сестры.

— Ты будешь? — спросила она с интересом.

— Буду — что? — ответила я вопросом на вопрос.

— Будешь канонизирована при жизни? — спросила Ривка. Похоже, она действительно очень устала. Даже евреи должны понять, что это шутка и человек может быть причислен к лику святых только после смерти.

А потом у нас обеих одновременно начался кризис.

Кризис у Ривки был не такой уж серьезный, просто она отчаянно устала на какой-то конференции по туризму, проходившей в Мексике, и заснула в тот момент, когда все думали, что она переодевается к банкету, на котором должны были вручать Максу премию за его достижения, и ее пришлось будить, и она в суматохе прибежала и выглядела чудовищно. Макса чуть не хватил удар, и туристический бизнес и мексиканцев тоже чуть не хватил удар. Господи, можно было подумать, что началась третья мировая война.

По сравнению с тем, что произошло со мной, это были пустяки.

Моя очаровательная золовка решила, что она обязана рассказать Деклану, что именно она нашла в коробке с лекарствами в ванной, куда она якобы случайно заглянула. Бедный Деклан не знал, что эти таблетки, которые я принимаю, абортивные. Она так и сказала: они препятствуют зачатию и убивают зарождающееся дитя. Они не скажут об этом матери — она будет слишком потрясена, она может не выжить, услышав такое. Деклан был очень расстроен, что я таила от него это. Я ответила, что способность к деторождению — это мое дело, но он сказал: нет, это наше дело, и он примет это во внимание. Какое же доверие может быть в нашем браке в будущем, если я буду вести себя так замкнуто?

Отчасти я была согласна с ним, но, к сожалению, я этого не сказала: вместо этого я заявила, что его сестры — это свора назойливых гиен и что я ненавижу их почти с той же страстью, с какой ненавижу его мать. Это было неблагоразумно, и между нами надолго наступило охлаждение. Сестрицы самодовольно ухмылялись, я бросила таблетки в огонь, но Деклан сказал, что он не хочет ребенка насильно, поэтому мы перестали заниматься сексом, а сестры, похоже, догадывались об этом и ухмылялись еще гаже.

Итак, я проводила все больше и больше времени в поездках по горам с передвижной библиотекой, а Деклан — в разговорах о травяном хоккее и в поглощении пива у Каллагана в компании с этим ужасным Сканком Слэттери, и достойные времена все никак не наступали.

Я попыталась рассказать обо всем Ривке. Но она считала с некоторым на то основанием, что сестры Деклана были из лечебницы для наркоманов, и, хотя она пыталась понять, что произошло, она не понимала.

А я никак не могла понять, почему Ривка просто обязана ходить на все эти мероприятия, когда она так устает. Я знала, что она хотела объяснить, но ей не хватало слов.

Когда мы говорили по телефону, я продолжала ей советовать:

— Скажи ему, что ты очень устаешь.

А она советовала мне:

— Скажи ему, что ты очень сожалеешь.

Со временем Деклан вернулся на наше супружеское ложе. Было не так, как раньше, но было менее одиноко, и атмосфера в доме стала не такой тяжелой. Между тем Ривка нашла какие-то чудодейственные витаминные энергетические добавки, и, как ни странно, мы обе одновременно забеременели.

У нее родилась девочка, которую назвали Лидой, в честь матери Макса, и я надеялась, что у меня тоже будет девочка, и что мы назовем ее Рут, и они с Лидой станут настоящими друзьями. Деклан сказал, что это несколько натянутая идея и что во всяком случае он предпочел бы сына, который будет отстаивать честь графства в травяном хоккее.

Брендон, названный так в честь отца Деклана, родился на две недели позже Лиды. Теперь, поскольку Ривка больше не сидела в офисе, мы снова начали переписываться, обсуждая родовые схватки, кормление грудью, бессонные ночи и тонкие пальчики на ручках и на ножках. Похоже, мы завуалированно сообщали друг другу, что жизнь была не настолько хороша, какой могла бы быть.

Но мы никогда не писали об этом. Почему мы должны были сожалеть о чем-то? У нас были наши дети.

Я думаю, мне следовало бы заметить, как поздно стал приходить Деклан по вечерам, и при этом он совсем не был навеселе, хотя должен бы, если он проводил по четыре часа у Каллагана, и мне следовало бы обратить внимание на то, что Сканк Слэттери часто спрашивал меня, как там Деклан, что было странно, потому что, по словам Деклана, они каждый вечер встречались и пили вместе. Но я была очень занята с маленьким Брендоном, который был просто ангелочком. В рабочие дни я сажала начинающего ходить Брендона в фургон с передвижной библиотекой и разъезжала по маленьким поселкам, где встречалась с восхищенными читателями. Много внимания я уделяла тому, чтобы держать его подальше от его кошмарных теток.

Так шли месяц за месяцем. Мы по-прежнему приезжали навестить мать Деклана каждое воскресенье, каждый из нас привозил какое-нибудь блюдо, потому что здоровье ее шло на убыль. Она была счастлива видеть всех своих детей вокруг себя, и я не возражала против этого. Ривка часто присылала из Америки лекарства. В конце концов свекровь умерла, очень мирно, словно бы заснула.

Вечером после ее похорон Деклан очень спокойным голосом сообщил мне, что я должна знать, что он встречается с другой женщиной. Ее зовут Эйлен, она работает секретарем в школе, и в конце семестра они поедут в Англию. Брендону тогда было семь. Вполне взрослый для того, чтобы регулярно приезжать и видеть отца, мимоходом сказал Деклан. И добавил обнадеживающе, что Эйлен будет рада стать второй матерью для Брендона.

Я смотрела на Деклана так, как будто увидела его впервые. Мне казалось это нереальным, это было похоже на шок после сильного удара по голове или обморока. Я сказала, что мы с Брендоном на следующий день должны уехать на поезде в Дублин и мы сможем поговорить о встречах и прочем, когда я вернусь. Я вписала Брендона в свой паспорт два года назад, когда я думала, что мы сможем поехать в Америку повидаться с Ривкой и Лидой, но у Макса были в это время какие-то проблемы, и мы не поехали.

Я оставила Деклану записку, что сняла с нашего банковского счета достаточно денег, чтобы поехать в Нью-Йорк и иметь там средства на карманные расходы; он может распорядиться насчет дома и сообщить родственникам о происходящем. Он не должен думать, что я увожу его ребенка навсегда, я вернусь. Нет необходимости обращаться в Интерпол.

Я не писала о том, что он предал меня, о том, насколько мне тяжело, и ни слова о его Эйлен.

Ривка сказала, что с удовольствием увидит меня.

— Как Макс? — спросила я со страхом.

— Он бывает дома далеко не каждый день, он вообще не заметит, здесь ты или нет, — ответила она.


Мы горько рыдали, обнявшись. Я плакала первый раз после того вечера, когда Деклан сказал мне все. Я оплакивала все, что могло бы быть. Но обратно я бы его не приняла, даже если бы он умолял меня. Возможно, он был прав, все кончилось, давно кончилось.

Двое ровесников семи лет от роду весело занимались игрушками Лиды. Мой светловолосый мальчик и ее красивая девчушка с темными локонами. Как всегда, мы стали давать друг другу советы. Ривка сказала, что я должна заставить его продать дом и переехать. Мой отец к этому времени умер, и я должна жить с матерью.

Я заныла:

— Но я не могу вернуться в ее дом, я потратила столько усилий, чтобы вырваться оттуда.

— Слушай, ты же не можешь оставаться там, в этом местечке под Россмором, рядом с этими сестрами, с гнусной Эйлен и всем, что напоминает о прошлом. Настало время решительных действий, Малка, вперед! Возвращайся в Ирландию, можешь даже переехать в Дублин, забери мать, найди себе собственное жилье. Начни все сначала.

Да, ей легко говорить, американцам это привычно, все эти новые земли и фургоны с парусиновым верхом; но это не для ирландцев. Жить с моей мамой и этими ее заклинаниями вроде «не погуби свою душу»? Невозможно.

В свою очередь Ривке я посоветовала бросить работу в офисе, которая мешает ее насыщенной жизни, и заняться туристическим бизнесом, как Макс, разработать такой его аспект, до которого Макс еще не додумался. Пусть ее мать поможет ей растить Лиду. Ее семейная жизнь еще не кончена, но это может произойти, если все пойдет так, как идет.

Конечно, она тоже страшно сопротивлялась, а потом мы вместе посмеялись над всем этим.

Через некоторое время я почувствовала себя лучше, чем за все последние годы. Брендону все здесь очень нравилось.

— Мамочка, почему там все зовут тебя Малка? — спросил он, когда мы возвращались на самолете домой.

— Так по-американски будет Морин, — ответила я, и он был вполне удовлетворен; то же было, когда мы переехали в Дублин, и моя мама отнеслась к нам гораздо лучше, чем мы думали, и никогда не делала мне никаких упреков.

Я устроилась на работу учительницей в школе, где я организовала настоящую библиотеку. Брендон рос крепким и здоровым. Время от времени я отправляла его в Англию повидаться с папашей и с некоторым злорадным удовлетворением узнавала, что у Эйлен очень тяжелый характер и она упрекает Деклана, что тот слишком много пьет, а потом и директор школы сказал, что он слишком много пьет.

Я писала Ривке каждую неделю, а потом у нее появился факс, и письма стали доходить быстрее.

Потом появилась и электронная почта.

Теперь она приезжала в Европу четыре раза в год, потому что вела отдел культуры в компании Макса и возила людей в галереи и на выставки. Ирландия значилась в маршруте, так что Ривка могла приехать и повидать меня. У нас здесь тоже были настоящие произведения искусства, достойные обозрения.

Ривка все меньше говорила о Максе и все больше о Лиде. Макс посещал массу рабочих совещаний и домой приезжал редко. Мы не думали, что у него есть другая женщина, но обе считали, что он потерял к Ривке интерес. В общем-то все это не имело большого значения — ни Эйлен с ее тяжелым характером, ни то, что Деклана уволили с его работы в Англии и он вернулся в свое местечко под Россмором помогать своим зятьям. Он так мало зарабатывал, что был вынужден выпрашивать у Эйлен деньги на ежевечернюю выпивку у Каллагана. Для нас имели значение Лида и Брендон.

Они были нашим будущим.

Когда Лиде исполнилось семнадцать, она приехала на каникулы ко мне в Дублин. Она хотела какое-то время побыть отдельно от мамы, и мы с Ривкой это понимали. Мы могли бы написать инструкцию по решению подобных проблем.

Она сказала, что, сколько она себя помнит, ее родители не спят в одной комнате. Ее интересовало: это естественно? Нормально?

Я сказала, что не знаю, как принято в Америке, может быть, не так, как у нас. И, может быть, это и к лучшему. Я спала в одной постели с мужем годы, но ни к чему хорошему это не привело, так как он ушел от меня к другой женщине.

Я очень ей сочувствовала. Она села и взяла меня за руки. Она сказала, что мужчин трудно понять. Какой-то парень заявил ей, что она фригидна, потому что не захотела заниматься с ним сексом. А потом он сказал, что она странновата, как и ее отец. Она никому об этом не говорила.

Я ответила ей, что она права, лучше выкинуть это из головы. Парень, очевидно, безумно хотел заняться с ней сексом и начал молоть чепуху, потому что она ему отказала.

Мы поддерживали отношения многие годы, но больше ни она, ни я не возвращались к этой теме.

К двадцати годам гордая брюнетка Лида стала очень красивой. Она изучала право. Этим летом она объявила, что она едет на два месяца в Грецию, прежде чем приступит к работе в крупной юридической фирме. Как она заявила матери, ничто не заставит ее поехать в Израиль. О нет, она против этого места.

Мы с Ривкой были ужасно огорчены.

Моему Брендону тоже исполнилось двадцать. Он светловолос, нетороплив и, по-моему, очень красив.

Он уже должен был получить диплом инженера, но, перед тем как вплотную заняться работой, он собрался устроить себе длинный отпуск в Италии.

Как мы с Ривкой радовались бы, если бы они поехали в пустыню Негев, в наш кибуц. Они бы узнали, получилось ли что-нибудь у фирмы по выращиванию гладиолусов и на каких женщинах женились в конце концов Шимон и Дов. Они бы влюбились друг в друга, Брендон и Лида, на фоне романтических красных утесов и долин. Они бы поженились и подарили бы нам трех внуков, которые у нас с Ривкой были бы общими. Молодая чета и их семья жили бы шесть месяцев в году в Америке и шесть месяцев — в Ирландии.

Да, случаются странные вещи. Подобно тому, как обе наши матери стали очень благоразумными только к старости, люди не следуют автоматически тому, что им советуют. Это было бы совершенно невероятным.

И хотя мы иногда с тоской вздыхаем, когда слышим по радио мелодии, исполняемые ради пары, отмечающей тридцатилетие со дня свадьбы, или видим пышную церемонию в отеле, в общем мы удовлетворены положением вещей.

Нам идет пятый десяток, мы ухожены и одеты лучше, чем в двадцать пять, и неплохо выглядим. Если бы мы собрались опять выставляться на рынке невест, у нас были бы неплохие шансы. Но нам это не нужно, у нас обеих есть любимая работа, у нас обеих по обожаемому ребенку, и в течение десятилетий у нас есть наша дружба, в которой никогда не было секретов и обмана, а было осознание того, что такая дружба — редкость.

Я где-то читала, что радость удваивается, если человек осознает при этом, что он в чем-то был в жизни счастлив. Если у каждого будет по бриллианту на пальце или если каждый закат будет алым и золотым, люди не станут ценить ни того ни другого. Точно так же обстоит дело и с нами.

2. Ривка

Я иногда читаю небольшие лекции — в благотворительных целях или в целях рекламы компании Макса. И за несколько лет я усвоила, что существуют две темы, которые всегда занимают внимание аудитории. Одна из них о том, как безболезненно сбросить пять фунтов перед вашим отпуском, а вторая — о созидающей силе дружбы.

С пятью фунтами — это просто, нужно есть экзотические фрукты на завтрак и ужин, манго, папайю и тому подобное. И небольшие порции жареной рыбы или курицы на ленч. Я перемежаю рассказ смешными историями о тех временах, когда я съедала коробку шоколадного печенья или трубочку мороженого. Им это нравится.

Но еще больше им нравятся рассказы о моей лучшей подруге Малке. Я зову ее так, хотя ее настоящее имя Морин. Я рассказываю, как мы встретились в кибуце и остались друзьями на всю жизнь и как любовь может прийти и уйти, а дружба остается. Такая дружба в известном смысле лучше, чем любовь, потому что она более великодушна. Вы не расстраиваетесь, если у вашего друга есть еще друзья, вы даже одобряете это. Но вы будете яростно протестовать против того, чтобы тот, кого вы любите, любил еще других, и сделаете все возможное, чтобы разлучить их.

Я видела, что аудитория одобрительно кивала.

Я всегда улыбалась, когда рассказывала о Малке.

Мы провели вместе очень много времени после случайной встречи в кибуце. Моя мама думала, что она приличная еврейская девушка, и не знала, что она приехала из города фанатичных католиков, которые к тому же поголовно поклоняются какому-то языческому источнику в глубине леса. Если бы вы это только видели. Берегите дружбу, говорила я им, а затем объясняла преимущества поездки в отпуск с подругой, а не с супругом.

Потому что если ваш супруг не хочет посещать выставки и достопримечательности или заниматься шопингом, а будет сидеть за столиком кафе на площади, разглядывая чужестранцев, то лучше вам поехать в отпуск с подругой.

Когда я начала работать в его семейной фирме, Макс всегда восхищался тем, что я нашла свой путь в бизнесе: арт-туры, художественные классы, бридж-клубы для дам или литературные группы. Он восхищался мной, однако очень сдержанно и беспристрастно.

Видите ли, оглядываясь назад, я понимаю, что Макс на самом деле не любил меня, не любил так, как об этом пишут, или поют, или мечтают. И у меня не было повода думать, что он любит кого-нибудь еще. Я говорила себе, что, возможно, у него невысокие сексуальные потребности, в отличие от мужа Малки в Ирландии. Нет, я уверена, что он не любил никого другого, он просто рассматривал меня и других женщин в качестве партнеров по бизнесу. Он выбрал такой путь.

Какое-то время я считала, что, если я буду стараться нравиться ему — стану лучше одеваться, похудею, буду более оживленной, — он полюбит меня. Но моя подруга Малка убедила меня, что это вряд ли сработает, потому что дело не в этом. В противном случае все стройные, с приятной внешностью и живым характером женщины были бы очень счастливы, но мы знаем — они ведь нас окружают, — что многие из них очень несчастны.

Малка добавила, что я смешная, и красивая, как бутон, и остроумная, как кнопка, и еще произнесла дюжину нелепых ирландских фраз, и я начала во все это верить и обрела необъяснимую уверенность в себе. И, оглядываясь назад, я вижу, что почти все время чувствовала себя счастливой.

Несчастлива в эти годы я была тогда, когда моя мама пилила меня по поводу замужества. Это было то время, когда я изнуряла себя, ничего не ела и просиживала по десять часов в офисе, после чего следовали приемы, — я не была счастлива тогда.

Но когда родилась Лида, моя красивая, моя чудесная дочь, я была счастлива и никогда не переставала ею быть. У меня был дневник, куда я записывала все, чем мама раздражала или огорчала меня, и я старалась не делать этого сама.

Но мир изменился.

Я не представляю, чтобы я могла предложить Лиде рассмотреть варианты замужества, прежде чем уйдет ее красота.

Это было бы похоже на жизнь на чужой планете.

К этому времени моя мама тоже изменилась, она стала нормальным здравомыслящим человеком. Когда я была молодой, это было совсем не так, и я ничего не могла с этим поделать, но тем приятнее было убедиться позднее, что все стало по-другому.

Малка говорила про свою мать то же самое. Ее мать успокоилась, только когда появился внук. Но все же я не думаю, что миссис О’Брайен была столь трудна в общении. Как все люди ее возраста, очень суеверная, конечно, и болезненно воспринимающая то, что другие люди в Россморе могут сказать или подумать, но, в сущности, она была хорошим человеком.

Однако Малка говорила, что миссис О’Брайен была очень нетерпелива, когда была молодой, поэтому я считаю, что с годами люди становятся добрее.

Малка обожала своего маленького сына Брендона, что было к лучшему, после того как ее муж оказался далеко не тем, чего она от него ожидала. Я любила ее приезды с Брендоном ко мне на пару недель в то время, когда этот Деклан, бродячий муж, набрел на школьную секретаршу Эйлен. В свой первый приезд Малка была в очень подавленном состоянии и очень много плакала. Она сказала, что не плакала дома — она не хотела давать своим золовкам удовлетворения видеть ее сломленной. Но она плакала у меня на кухне, у меня в саду, когда мы смотрели на наших детей, игравших в бассейне, она плакала в музыкальном баре, куда мы зашли как-то вечером, мы плакали вместе, когда пианист играл «Голубую луну», которая была их песней, их с Декланом песней.

— Я никогда не думала, что он мечтал о другой женщине, — говорила она сквозь слезы. — Он всегда говорил, что я — единственная. Я думала, что если мы и расстанемся, то только из-за пьянства; я видела, что происходило сражение между мной и алкогольным заведением Каллагана за привлечение его внимания.

Я погладила ее по руке и протянула ей носовой платок. Не стоило сейчас говорить Малке, что ее суженый пытался трахнуть меня за три дня до их свадьбы.

Если я не сказала ей ничего перед их свадьбой, когда это могло бы оказаться полезным и благоразумным, то не было никакого смысла говорить об этом позднее.

Я уверила себя, что все дело было в приподнятом настроении. Я не знала этих людей и их обычаи, разве не так? Может быть, для него и его окружения не было никакого потаенного смысла в том, что он, зная, что я лучшая подруга его невесты, прижал меня к стене, стиснул так, что я не могла пошевелиться, и стал целовать? Либо я говорю об этом, срываю свадьбу и разрушаю нашу дружбу с Малкой, либо молчу.

Можно было поступить по-разному, но я сделала свой выбор и стояла на этом. И я всегда говорила себе, что если бы я что-то сказала тогда, то, возможно, Брендон не появился бы на свет, и ее жизнь была бы гораздо беднее.

Брендон был очень хорошим сыном — не хотел слушать советов, конечно, но кто из молодых людей в наши дни слушает советы? Он не создавал ей никаких сложностей, когда они жили в Дублине, и он рос в отсутствие отца. В каникулы он всегда подыскивал себе работу, чтобы помогать платить за обучение. Как-то летом Макс устроил его в одно из туристических агентств, и он работал так усердно, что его были готовы взять на постоянную работу. Но я воспротивилась. Как можно было лишить мою подругу Малку возможности сказать: «Мой сын — инженер»?

К сожалению, он не встретился с моей Лидой в то лето, а она, представьте себе, была в Ирландии. Они с Малкой любили друг друга с первых дней, поэтому меня не удивляли их встречи. И я тоже очень радовалась, когда Брендон приезжал к нам на каникулы. Он был спокоен, покладист и не держал зла на отца.

— Папа слишком интересовался женщинами, одной ему всегда было недостаточно, — объяснял мне Брендон. — Мне кажется, он пытался делать это со всеми, чтобы показать, какой он сильный мужчина. Это было в его характере, точнее, в его натуре.

Я кивнула, соглашаясь, он был прав. Именно этим Деклан и занимался — демонстрацией своего мужского «я».

— А ты такой же? — спросила я как бы в шутку.

Но я видела, что Брендон совершенно не такой. Он рассказал мне, как шутят его друзья: его надо поджарить, чтобы заставить действовать.

— Я полагаю, отец пытался за вами ухаживать, Ривка? — спросил он.

— Дело прошлое, это не важно, — пробормотала я.

— Вы сказали об этом маме? Ну, позднее, когда они разошлись?

— Нет, — ответила я. — Я говорю, это уже не важно.

Он одобрительно кивнул.

Это было единственное, что я держала в секрете от Малки. Мы рассказывали друг другу обо всем. Я не думаю, что у нее есть какие-то секреты от меня. И я полагаю, что, если ее спросить, утаила ли я, по ее мнению, что-то от нее, ответ будет отрицательный.

И что такого она могла знать или чувствовать, чего бы не могла сказать мне? Макс, совершенно точно, никогда не приставал к Малке, как ее без пяти минут муж приставал ко мне. У Макса было низкое либидо, так моя мама объясняла его долгие отлучки. Может быть, это правда. Она сказала, что я должна быть благодарна за это. Я полагаю, что это сказало мне об их жизни с отцом больше, чем я хотела бы знать.

Когда мы с Максом занимались любовью, то, по моим понятиям, это было далеко не прекрасно, но я догадываюсь, что то же самое он думал обо мне.

Малка всегда говорила, что она любила заниматься этим с Декланом, но нервничала из-за боязни забеременеть. Его сестры имели по пять детей каждая, и это еще считалось маленькой семьей.

Малка была единственным человеком, с которым я говорила о сексе, хотя и не часто. Когда начинаешь думать, сколько на почве секса было начато военных действий, совершено убийств, разрушено семей, публично опозорено людей, бывает очень трудно это понять.

Лида, по-моему, в своей молодой жизни до настоящего времени была очень осторожна в вопросах секса. Как-то она сказала мне, что ходила в женскую клинику улаживать некоторые проблемы. Когда я представляю себя, сообщающую моей маме подобные вещи… мне просто делается плохо. Но времена меняются.

Кто бы мог подумать, что я, Ривка Файн-Леви, буду иметь мое собственное специализированное агентство арт-туров и стану широко известна как жена знаменитого Макса Леви. В отличие от многих женщин, которых я знаю, я никогда не испытывала переживаний по поводу верности или неверности Макса, я была в нем уверена. Он не интересовался женщинами, в отличие от Деклана, который был всегда в полной боевой готовности, о чем знал даже его сын.

И кто бы мог подумать, что я стану человеком, любящим свою маму, вместо того чтобы ненавидеть ее, и что мне на самом деле будет нравиться ходить с ней по магазинам? Что я буду любить свою дочь больше жизни, что по-прежнему мы будем дружить с Малкой, с которой я познакомилась за ощипыванием кур столько лет назад, когда она хотела обратиться в иудаизм, выйти замуж за Шимона и иметь фирму по выращиванию гладиолусов? Что я стану вспоминать время, когда я была слишком застенчива, чтобы позволить этому алжирскому юноше по имени Дов сделать первый шаг?

Я очень хотела, чтобы Лида побывала в Израиле, но, конечно, не было причин настаивать на этом.

Она сказала, что гордится Израилем, но не одобряет тех и иных их действий в настоящее время и не хочет поддерживать их, поехав туда.

В этом была вся Лида — имеющая определенную позицию, думающая о результатах, правдивая и просчитывающая последствия. Достойная похвалы, даже восхищения.

Но она не создана для легкой жизни.

Макс бывал дома редко и не высказывал своего мнения об этом. Если я заговаривала с ним, он повторял одно и то же: он поражен, что у него есть дочь, которая не хочет помощи и слишком самостоятельная.

По прошествии примерно четверти века он мог бы приучить себя смотреть на вещи по-новому.

Этим летом я планировала совершить с Малкой небольшое путешествие. Мы проведем неделю во Флоренцию и неделю на море на Сицилии, чтобы отдохнуть от всего, занимаясь обзором местных красот и художественных галерей. Было так странно думать о том, что наши дети тоже будут в Средиземноморье, плавая в тех же водах. Но мы знали, что не должны рассчитывать на встречу с ними, не надо ограничивать их в перемещениях, это могло бы их обидеть. Мы прошли через все это давным-давно, когда наши матери не давали нам свободно дышать. Мы все знали про длинный поводок и дали им свободу. Не нужно показывать свою боязнь расстаться с ними.

Я была занята подготовкой к поездке, хотя и не забывала про Лиду. Я могу упаковать два чемодана очень быстро и умело. Один из моих рассказов за завтраком или ленчем для леди посвящен «разумной упаковке». Людям это нравится.

Я говорю, что нужно иметь отпечатанный список, в который вы будете вносить все то, что может потребоваться для поездки: это может быть небольшой фонарик, ваша любимая наволочка или маленький деревянный клин, чтобы держать двери открытыми. Вы не поверите, насколько это полезно.

И вот, когда я укладывала свои платья между листами оберточной бумаги, зашел этот молодой человек лет тридцати с чем-то. Я думала, что это знакомый Лиды, но оказалось, что он ищет Макса.

Я сказала, что Макс в отъезде и вернется вечером. Я уезжаю в Европу на следующий день и могу оставить для него записку. Кто его спрашивал?

Молодой человек попросил передать, что заходил Александр, что он очень сожалеет, он думал, что я уезжаю во Флоренцию сегодня, а не завтра.

Он знает, что я уезжаю во Флоренцию на этой неделе, и в то же время я никогда о нем даже не слышала. Это меня немного встревожило. Он отказался от чая, ничего не сказал о том, каким образом связан с бизнесом Макса, и очень быстро откланялся.

— Сегодня приходил Александр, — сказала я Максу в тот вечер. — Он думал, что я уже уехала во Флоренцию.

Макс посмотрел на меня с пренебрежением.

— Мне очень жаль, что ты обнаружила все это, — сказал он.

Я не поняла, что такое я обнаружила. Нисколько, как сказала бы Малка. Я непонимающе уставилась на него.

— Я насчет Александра, — произнес он.

И вдруг мне все стало ясно. Все получило разумное объяснение: долгие отлучки, разъединение, отстраненная манера держать мою руку на публике, отдельные спальни.

Малка потом спрашивала меня, как я чувствовала себя после этого и что я делала.

Я ответила, что держалась хорошо, получив этот удар. Я всю ночь просидела в спальне, собирая из кусочков цельную картину. Конечно, это все объясняло. Ну почему я была так слепа? Потому, что никак этого не ожидала.

Я забеспокоилась, может ли еще кто-нибудь знать об этом. Одна ли я была настолько глупа, что не догадывалась, за какую команду играет мой муж? И когда уже рассвело, я решила, что, пожалуй, об этом не знают и я не буду объектом для насмешек. И это помогло. Вряд ли могло помочь, но помогло. Во всяком случае, я не буду выглядеть идиоткой.

Я аккуратно оделась и привела в порядок лицо. В десять часов за мной должна была заехать машина.

Макс, бледный и взъерошенный, выглядел ужасно. Он тоже не спал. У него был вид провинившегося щенка, знающего, что он будет наказан.

— Что ты намерена делать? — робко спросил он.

— Я скажу тебе о моих планах, когда вернусь, Макс. — Я была холодна, вежлива и сдержанна.

Все остальное — слезы, ругательства, вопросы, злость — я оставила на потом, до Флоренции и встречи с Малкой.

Она сразу догадалась обо всем. Задурить Малке голову невозможно. Она была готова мне помочь, и я излила душу, рассказав ей все. Я плохо помню эту часть отпуска, когда мы обе орали во всю глотку, рыдали, решали, убить ли Макса, или отдать под суд, или просто поколотить за все его дела. Мы собирались то разоблачать его, выставив на посмешище, то держаться благородно, сказав, что это не имеет значения.

Но к моменту приезда на Сицилию мы выпустили пар полностью. Мы взяли напрокат машину и ездили по острову. Мы плавали в ярко-синем море, мы пили много вина, больше, чем я могла себе представить.

— Когда я вернусь к действительности, мне придется лечиться от алкоголизма, — сказала я, на самом деле не желая думать о возвращении к действительности.

— Не хочешь позвонить в офис? — спросила Малка.

Обычно я ношу с собой сотовый телефон и могу связаться с ним откуда угодно. В офисе все шло прекрасно и без меня, что слегка раздражало.

По электронной почте пришло письмо от Лиды:

«Папа говорит, что не знает, где именно в Италии ты находишься, в офисе говорят, что ты обещала позвонить, но не позвонила, так что я не виновата. Я пыталась найти тебя повсюду, чтобы сказать тебе, что мои планы изменились и я все же поеду в Израиль. Я встретила Брендона в Риме. Это наше постоянное место встречи. Мы вместе последние два года и часто встречаемся. Мы не говорили вам с Малкой ничего, потому что вы начали бы страшно волноваться, а мы хотели быть уверены в себе прежде, чем говорить что-нибудь. А теперь мы уверены. Совершенно уверены.

Он просит меня передать, чтобы ты сказала его маме, потому что в смысле техники она безнадежна и, видимо, ждет письмо по голубиной почте. И хватит с нас этих глупостей насчет разной культуры, традиций, истории и прочей чуши. Тебе предстоит уладить все с бабушкой и папой. Ты сделаешь это, правда? Ты всегда ужасно всего боялась. Брендон говорит то же самое про свою маму. Можете ли вы нам, наконец, сказать, где находится эта мифическая ферма по выращиванию гладиолусов, и мы поедем посмотреть на нее и на этих парней, которые могли бы быть нашими отцами, повернись все иначе?»

Мы с Малкой выучили письмо наизусть. Разве оно того не стоило? Письмо, которое все поменяло и придало смысл всему.

Загрузка...